Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц)

11

На другой день утром, когда я пришел в редакцию, все еще думая о мыслях Льва Толстого и о своих ночных записях в тетради, вспоминая их и как бы перечитывая, мне было сказано, чтобы я срочно зашел к Павлу Петровичу. (Замечу в скобках: с той поры как я стал собкором, еще не было случая, чтобы меня вызывали, как обычно, а всегда срочно.) Я незамедлительно направился в кабинет Павла Петровича, уже зная, зачем я срочно ему понадобился: для очередной командировки. Только мне пока еще не было известно, куда, в какую сторону на этот раз ляжет моя дорога. Да и какая разница – куда? Ехать так ехать.

В своих предположениях я не ошибся. Подавая мне свою пухлую руку и приятно, по-отцовски улыбаясь, Павел Петрович спросил:

– Ну что, Михаил, кажется, засиделся дома? Можно сказать, пригрелся у молодой жены под боком. Как, а?

– Надо ехать? – не отвечая, деловито спросил я.

– Куда?

– На этот раз далеко. В Ашхабад. Еще не бывал там?

– Не довелось.

– Ну вот и побываешь. Красивая столица, стоит на равнине, как на ладони, и тут же, рядом, белеют пески, их видно из окна гостиницы. – Павел Петрович прошелся по кабинету, скрестив на груди руки, и я уже знал: так он делал всегда, когда собирался приступить к основному разговору. – Так вот в чем задача, Михаил. В Туркменской республике хорошо поставлено мелиоративное дело. Вода там делает чудеса! Срочно нужна статья специалиста, человека знающего. Пусть туркмены поделятся своим опытом. В статье должно быть побольше убедительных фактов и примеров. Хорошо бы заполучить статью главного мелиоратора республики. Обычно люди эти слишком заняты да и, сказать по правде, не очень большие мастера излагать на бумаге свои мысли. Помоги. Это твой долг. Как это делается? Тебя не учить, знаешь. Кроме того, от Михаила Чазова мы ждем очерк – размером не стесняю. Нарисуй широкую и правдивую картину борьбы тружеников республики за обводнение земель.

– Когда вылетать?

– Завтра. Билет на твое имя уже заказан. Поезжай в кассу и получи. Вопросы есть?

Я пожал плечами:

– Вопрос один и тот же: сколько мне дается времени?

– Неделя. Хватит? День отлета и день прилета – один день.

– Маловато. Павел Петрович, как же я успею?

– Постарайся. И возвращайся непременно с готовой статьей главного мелиоратора и с готовым очерком.

– Когда же я их напишу?

– Найди время. Есть не только день, а и ночь. – Павел Петрович поудобнее уселся в кресле, положил свои полные руки на стол. – Все! Завтра ты должен быть в Ашхабаде. Желаю успеха! – И предупредил: – Учти, там стоит жара, одевайся по-летнему.

Вот и снова, как поется в песне, путь-дорога дальняя. И сборы, как всегда, были не долгими. В руке тот же, набитый до отказа, портфель, в нем зеленая, с потертыми углами тетрадь, теперь она уже не оставалась скучать в ящике стола. Через плечо перекинут плащ болонья, на голове примостилась старенькая, пролежавшая зиму без дела соломенная шляпа. Билет, паспорт сунул в нагрудный карман легкой, с короткими рукавами рубашки и на прощанье обнял Марту. Она смотрела на меня, как всегда, своими большими, о чем-то спрашивающими глазами.

– Миша, хорошо Ивану, он спит и не знает, что ты уезжаешь, – сказала она, силясь улыбнуться. – Ты так часто оставляешь нас с Иваном, что мы, чего доброго, можем от тебя отвыкнуть.

– За Ивана я спокоен, он еще несмышленыш, а ты только попробуй отвыкнуть.

– И попробую! – смело и нарочито весело ответила Марта. – А что? Возьму и отвыкну.

– Не сумеешь. Или сумеешь? – спросил я. – Нет, не сумеешь. А может, сумеешь?

Вместо ответа она положила руки мне на плечи, поцеловала меня, свежевыбритого, пахнущего одеколоном, и по тому, как прильнула ко мне, я знал; она говорила в шутку, ибо и сама понимала, что ни я от нее, ни она от меня никогда не отвыкнем и наши вынужденные частые разлуки не разделяют нас, а сближают еще больше.

Об этом я думал и сейчас, когда поднимался по отлогому, мягко покачивающемуся под ногами трапу и когда входил в душное чрево самолета. Слушая гудящий говор рассаживающихся по своим креслам пассажиров, шорох ступающих по ковру ног, я отыскал свое место и, чтобы не мешать другим в проходе, поскорее уселся. Портфель поставил под ноги, посмотрел в круглое оконце, увидел, как невдалеке от самолета проехал бензозаправщик.

Но перед глазами у меня стояла Марта. Задумавшись, я не заметил, как рядом со мной уселся молодой мужчина с копной светлых волос на голове и с тонкими, умело подбритыми рыженькими усиками. Я повернулся к нему и с трудом узнал в нем своего однокурсника. Он тоже, улыбаясь и растягивая свои тонкие усики, воскликнул:

– Михаил!

– Кирилл! Неужели ты?

– Я и есть! А что? Изменился?

– Да, есть, конечно… Тоже в Ашхабад?

– Зачем же спрашиваешь? Рейс-то беспосадочный, ашхабадский. – Кирилл обнял меня сильными руками. – Ну, здорово, Миша. Где же ты пропадал?

– А ты?

– Я-то в Москве.

– И я тоже…

– Вот оно – удивительное и невероятное! – все так же смеясь и еще больше ломая тонкие усики, сказал Кирилл. – Живем в одном городе и ни разу за столько лет не встретились… Мое место впереди, в третьем ряду.

– Так ты поменяйся.

– Будет сделано! Надо же нам вместе посидеть, поболтать, вспомнить молодость. Подумать только! Встретились – и где? В самолете! Как пишет «Крокодил», нарочно не придумаешь. А вот и твой сосед.

Подошел пожилой туркмен с седой, аккуратно подстриженной бородкой.

– Папаша, пожалуйста, сядьте на мое место, – обратился к нему Кирилл. – В третьем ряду, у окошка. Мы – старые друзья, хотим посидеть вместе. Пойдемте, папаша, покажу место. Очень удобное.

Кирилл увел седого, с коротко подстриженной бородой туркмена, который охотно согласился занять место у окошка. Пока Кирилл был занят обменом кресел, и вспомнил наше с ним знакомство. Оно произошло еще тогда, когда мы, желторотые птенцы, вместе поступали на литфак и жили в общежитии, в одной комнате. Кирилл Кныш и тогда уже носил светлую гриву, ходил с гордо поднятой головой, высокий, стройный, представительный, и был как-то у всех на виду и со всеми знаком. Если он появлялся в шумном факультетском коридоре, все абитуриенты уже знали, что это Кирилл Кныш. Кое-кто даже говорил ему вслед: поэт! Меня же в этом светлоголовом парне поражала необыкновенная общительность, умение поговорить с кем угодно и о чем угодно.

Кирилл Кныш приехал не то из Запорожья, не то из Днепропетровска. Говорил он без всякого украинского акцента, хотя украинский знал. В стареньком чемодане привез тетради своих стихов, которые он, подражая известным поэтам, читал нараспев, читал всем, кто только не отказывался слушать. На второй же день нашего знакомства он сказал мне, положив руку на мое плечо:

– Михаил Чазов, со мной не пропадешь!

Он узнал, что мне не дали койку в общежитии, и каким-то образом сумел получить там два места – для себя и для меня. Тех профессоров и доцентов, которым нам предстояло сдавать экзамены, называл по имени и отчеству. Каким-то чудом проник в кабинет декана, и прочитал ему свои стихи.

– Игнатий Савельевич был очень доволен моими виршами, – сказал он мне, тряхнув кудлатой головой. – Декан – человек с умом, он не только похвалил мои вирши, но и выразил удовлетворение тем, что на факультете будет учиться поэт.

Вступительные экзамены Кириллу давались трудно. Он не добрал два балла и все же был принят, как молодой, талантливый поэт. Но не прошло и полгода, и талантливый молодой поэт сумел перевестись в Литературный институт имени Горького. Прощаясь со мной, он характерным движением головы вскинул свою светлую гриву и сказал:

– Миша Чазов, не теряй меня из виду, со мной не пропадешь!

– Не понимаю, зачем тебе надо уходить из университета?

– Миша, дорогой, лично мне тут делать нечего. Учителя изящной словесности из меня все одно не получится. Подамся в литературу. Дело это и реальное, осязаемое, и выгодное. Тебе тоже советую. У тебя же отличные способности прозаика.

– Откуда тебе известно?

– Мне, дружище, все известно, – гордо заявил он. – Известно и твое сочинение по литературе на экзаменах. Ты же почти готовый Бунин!

Я промолчал.

Вскоре мы расстались. И вот надо же такому случиться – через столько лет встретились и вместе летим в Ашхабад.

Кирилл Кныш вернулся и уселся рядом.

– Сейчас поднимемся в небеса, – сказал он. – Целых пять часов мы вместе. Дорога дальняя, нетряская, успеем наговориться вволю. Сколько же лет мы не виделись?

Мы задумались, мысленно подсчитывали, сколько же прошло лет. В это время самолет вырулил на бетонную полосу, постоял, работая моторами и как бы решая, что же ему делать – взлетать или не взлетать? Постояв еще немного, он, разбежавшись, легко оторвался от земли и начал набирать высоту. Я слушал напряженный, с воем, гул моторов, видел, как за оконцем разрывались и оседали белые клочковатые облака, и мне показалось, как тогда, когда я летел в Кишинев, что летчики взяли курс не на Ашхабад, а на Ставрополь. Думая, что часа через полтора мы приземлимся на знакомом мне аэродроме, который лежал на высоком плато, среди степи, я мысленно уже обратился к Привольному, видел похороны бабуси, поднятый на руках и будто плывущий над толпой гроб. Мое воображение пошло и пошло гулять, и я уже был то в селе Алексеевка, то на хуторе Воронцовском, то, видел Ефимию, слышал ее голос: «Поздравь меня с рождением нашей дочери». Надо полагать, я увидел бы еще многих привольненцев и заглянул бы еще куда-нибудь и подальше, если бы не услышал над ухом голос Кирилла:

– Дружище, что так задумался?

– Смотрю, какой открывается простор.

– Что – простор! Не ново. Михаил, расскажи о себе. Как жил эти годы? Что делаешь?

– Жил и живу обычно, – ответил я. – А работаю разъездным, вернее, летающим собкором. Должность беспокойная, много приходится путешествовать, писать.

– И все?

– Разве этого мало? Да, женат, отец семейства.

– Да ну?! – Кирилл от удивления откинул свою кудлатую голову. – Неужели уже папаша? Чудеса! А я это счастье обхожу десятой дорогой. Люблю личную свободу.

Пока наш лайнер, подставляя яркому заоблачному солнцу свои серебристые крылья, занимался своим обычным делом – летел, как мне все еще казалось, не в Ашхабад, а в Ставрополь, я многое успел узнать о своем студенческом друге.

– Самым главным событием в моей жизни стало то, – говорил Кирилл, – что я уже литератор, член Союза писателей.

– Поздравляю от души, – сказал я.

– Но пишу не стихи, а, как сказал поэт, презренную прозу.

– Почему?

– Видишь ли, Миша, стихи – это юности забава, а проза – дело серьезное и надежное во всех отношениях, – пояснил он.

Узнал я и о том, что у Кирилла вышло два романа в жанре современного детектива и что теперь он уже не Кирилл Кныш, а Кирилл Несмелый.

– Ну, как псевдоним? – спросил он и потрогал пальцем шнурочек рыженьких усиков. – Удачно подобрал?

– Да как сказать… Ты же, напротив, смелый.

– Так в этом-то и вся штука! Пусть считают меня не смелым, а я смелый, – охотно пояснил Кирилл. – Вот если бы я взял псевдоним Смелый, было бы совсем не то. Скромно: Несмелый. И оригинально. А что такое Кныш? Кирилл Несмелый – красиво! Два слова, а какое звуковое сочетание, и как они привлекают к себе внимание. Меня сразу стали замечать. Часто слышу вслед: «Кто это?» – «Разве не знаешь? Это же Кирилл Несмелый!» Мои читатели и мои знакомые быстро привыкли. Да это и не удивительно. К примеру, к псевдониму Горький тоже сразу привыкли. Горький, значит, несладкий. Несмелый – значит стеснительный.

Стало мне известно и о том, что Кирилл Несмелый летел в Ашхабад на съемку многосерийного художественного фильма, который снимался в Туркмении, на натуре, по мотивам его романа «Человек в черных очках».

– Детектив сугубо современный, пальчики оближешь, – весело добавил мой студенческий друг. – Неужели не читал роман?

– Как-то не пришлось.

– Жаль. А твои «Сельские этюды» я читал, – сказал Кирилл, продолжая поглаживать пальцем тонкие усики. – Правда, не помню, когда именно, но читал.

– Вот не думал, не ожидал.

– Да, читал, – уверенно подтвердил он. – А запомнил только один рассказик. О полыни. Читал и удивлялся: как ты опоэтизировал эту сорную траву, горькую на вкус и противно пахнущую. И не только удивлялся, а и не понимал: зачем описывать полынь с такой любовью?

– Мне кажется, обо всем, о чем пишешь, необходимо писать с любовью, – заметил я. – Без нее, без любви, ничего хорошего не получается.

– Нет, не скажи! – смело возразил Кирилл Несмелый. – Литература – это тебе не амуры, а дело серьезное и сугубо практическое, которое сперва приносит деньги, а потом славу и деньги. – Он усмехнулся, и тоненькие его усики изогнулись. – Разумеется, лучше, если не только деньги, но славу и деньги. Слава, не отрицаю, хорошо, но деньги – лучше. Как? А?

Я промолчал. Да и что я мог ответить? Сам этот вопрос казался мне и странным, и непонятным, и ненужным. У меня еще не было ни денег, ни славы, об этом я как-то не думал.

– Не мне, Кирилл, судить, – чистосердечно сказал я, – что лучше, а что хуже.

– Это верно, – согласился мой бывший друг. – Но сам-то ты, надеюсь, пописываешь? Разумеется, помимо газетных статей и очерков?

– Пробую, – неопределенно ответил я. – Пытаюсь.

– И отлично! В деньгах, надо полагать, испытываешь затруднения? Говори, говори, не стесняйся.

– Не о чем говорить, – ответил я. – Если же сказать правду, то меня не беспокоят ни деньги, ни слава.

– Чудак! – Кирилл от души рассмеялся. – Так что же тебя беспокоит?

– Как писать и о чем писать.

– Ну и как? Удалось тебе познать сию премудрость?

– Нет, пока не удалось.

– Почему же?

– Трудно. Один уважаемый романист – да ты должен его знать, – Никифор Петрович Д., советует сперва изучить жизнь, а потом самому ту жизнь выдумать и такую ее, выдуманную, описывать. А вот Лев Николаевич Толстой говорит, что выдумка не нужна – писать надо правдиво, то есть то, что есть в жизни, а главное – искренне… А как считаешь ты?

– Никак! Голову надо иметь на плечах, вот что я считаю. – Кирилл опять рассмеялся. – Поразительно, что этот Никифор Петрович мог тебе насоветовать? Знаем мы этих старичков. Живут прошлым багажом, не понимая того, что время идет вперед и что их насыщенные, так сказать, жизнью романы сейчас уже никому не нужны. Другое дело – советы великого старца из Ясной Поляны. Да и то этот великан все меряет на свой большой аршин. – Кирилл смеялся весело, от души, а я смотрел на него и не мог понять, что же здесь было смешного. – Значит, Никифор Петрович говорит: сперва жизнь изучаешь, а потом ее выдумываешь? Так? А Лев Толстой требует писать правдиво, красиво и искренне? Верно я понял?

– Да, верно.

– Тогда я спрашиваю: зачем вся эта канитель? – Кирилл положил руку мне на плечо, тяжело вздохнул. – Милый мой Миша, оставь в покое и современного романиста, и классика. Ведь в литературе все делается проще простого. Хочешь, научу, как писать романы, которые принесут тебе хорошие деньги? Нет, я серьезно. Не улыбайся, ты не барышня, а отвечай: хочешь?

Я не ответил. Мне не нравились ни манера самого разговора Кирилла Несмелого, ни этот его странный, беспричинный смех, ни то, что он изъявил желание научить меня писать романы. Однако я не решался ни остановить его, ни возразить ему – из вежливости.

– Ну так что? – Он наклонился ко мне, и теперь, видя низко подстриженные усики вблизи, я заметил, что они были совсем реденькие, и не рыжие, а желтоватые. – Говори: хочешь?

– Ну, допустим, хочу.

– Так вот слушай и запоминай, – начал он, все так же наклоняясь ко мне. – Что такое литература? Одни говорят: предмет культуры. Другие – художественное творчество. А я, Кирилл Несмелый, говорю: почва, на которой писатель, как старательный сеятель, должен выращивать для себя хороший урожай. А точнее: должен уметь делать деньги. Уясни, Миша: это – основа основ… Нет, не перебивай, а послушай. Все же остальное – изучение жизни, выдумка ее, правдивость, искренность, красота, вдохновение или душевный подъем – чепуха на постном масле! Потребность и спрос читателя. Почему я бросил писать вирши? Потому что не было спросу. Они, эти рифмованные штучки, никому не нужны. Так, детская забава, – на них много не заработаешь. И еще запомни: читатель – наш потребитель, и ему мы обязаны дать то, чего он от нас ждет и за что охотно заплатит, – занимательное чтиво! А что оно такое, занимательное чтиво? Во-первых, легкость изложения, острота сюжета. Во-вторых, секс. Да, да, секс, и как можно больше! И ты не красней, как девчушка, не мигай удивленными очами. В-третьих, приключение, детектив. И тут надобно, милый мой Миша Чазов, изучать не жизнь, а все то, что было написано до тебя – от Конан-Дойля до Юлиана Семенова, и умело брать оттуда все то, что только можно взять. Так что ты выбрось из головы добрые советы Льва Толстого и Никифора Петровича. Это старо. Вчерашний день. Как я писал «Человека в черных очках»? Никакой жизни я не изучал, ни о какой искренности не думал. Кое-что позаимствовал у других, кое-что взял в архивах, кое-что, разумеется, присочинил. Без этого не обойдешься, обязательно отыщется какой-нибудь дурак и уличит тебя в плагиате. А кому сие нужно? Никому. Далее: где происходит место действия «Человека в черных очках»? На границе, на Востоке. Время – гражданская война, басмачи. И вот в лагере этих отщепенцев, где-то в безжизненной пустыне, неожиданно на рассвете появляется человек в черных очках. Потом, когда на допросе человека в черных очках раздевают, то все ахают от удивления: перед ними стоит в обнаженном виде молодая, прелестная женщина… Ну что, интригующее начало? И не надо ни изучать жизнь, ни много раздумывать. Я сел к столу, к телефону не подходил, в клубе писателей не появлялся и, не отрываясь от бумаги, за месяц написал роман.

– За месяц? – удивился я. – Так быстро?

– Да, за месяц, – подтвердил Кирилл Несмелый. – А чего тянуть? Обо мне знаешь что говорят? Кирилл Несмелый, а действует смело, решительно. Каламбур, но удачный. Вот тут и псевдоним пригодился – для рекламы. И роман пошел к читателю. Его напечатали в журнале, издали отдельной книгой, дали приличный тираж. В печати появились хвалебные статьи. Но это уже, извини, разговор особый. Статьи сами по себе не появляются, да еще хвалебные, их надо организовать… Сейчас по роману снимается многосерийный – теперь это модно! – телефильм. Вот так, дорогой Михаил Чазов, надо работать. И ты думаешь, я изучал жизнь шпионов, тех, кто переходит нашу границу? Или бывал в пустыне, на границе? Зачем мне все это? Я впервые лечу в Туркмению, да и то так, любопытства ради. Просто хочу малость поразвлечься и потратить гроши. Запомни: задача была и осталась – побольше раздобыть такого рода сюжетов, чтобы там было все, что нужно для чтива. А изучать жизнь, а потом ее еще и выдумывать, при этом проявляя искренность, – этим пусть занимаются другие…

Откинувшись в кресле, я закрыл глаза и не отвечал. Кирилл Несмелый, наверное, решил, что я с ним согласен и что мне хочется, запрокинув голову, подумать. Он тоже поудобнее устроился в кресле и сказал:

– Лететь еще больше двух часов. Неплохо бы вздремнуть.

Мы уже не разговаривали до Ашхабада. Я не спал. Меня не покидала одна и та же мысль: неужели так, как пишет этот Несмелый – Кныш, можно писать романы? Его поучения, наставления казались мне не только неприемлемыми, а и оскорбительными. Мне никак не верилось, что все делается именно так, как говорил Кирилл. Наверное, прихвастнул, он это умеет. Даже литературный псевдоним – Несмелый – показался мне и странным, и неправдоподобным: наверное, Кирилл разыграл меня так, шутки ради. Но зачем же говорить: писатель должен уметь делать деньги, а остальное – чепуха. Это уже никак не похоже на шутку. Стало быть, литература, как ее понимает Кирилл Несмелый, – это заработок, и только? Не верю и не хочу верить. А как же те реальные люди, с которыми мы живем, и все то, что волнует их и волнует нас, писателей? Чем больше я вдумывался в смысл сказанного Кириллом Несмелым, тем больше убеждался в неверности его рассуждений.

В Ашхабаде, в открытых дверях самолета, нас обдало жаркое, сухое дыхание полуденного дня. Мы взяли такси и уехали в гостиницу. По дороге, не утерпев, я спросил:

– Кирилл, там, в самолете, ты пошутил?

– Ты о чем?

– Ну о том, о твоем, как бы это, методе, что ли?

– Чудак! – Кирилл сурово сдвинул брови. – Какие могут быть шутки?

– Говорил ты странно и непонятно.

– Миша, чего дурачком прикидываешься? – спросил Кирилл. – Тебе о деле толкую, а ты – «пошутил». Странно, какие могут быть шутки? Неужели не веришь мне? Не веришь, да?

– Не верю.

– Плохо. Выходит, я, твой друг, для тебя не авторитет? Никифор Петрович – авторитет, а я – не авторитет. Так, что ли?

– Как же можно все сводить к деньгам? Это же позор!

– Ты что? Сдурел, а? Какой позор?

– Самый настоящий. Да ты пойми…

– Ну и черт с тобой, не верь! – резко перебил меня Кирилл Несмелый, и стежечки желтых усов задвигались. – Я добра тебе желал, хотел как лучше…

– Какое же это добро? Не вижу никакого добра.

– Значит, еще слепой, если не видишь. – Он невесело усмехнулся. – Ничего, придет время, прозреешь и все увидишь. А пока можешь изучать жизнь и искренне писать этюды о полыни. Твое дело.

– Полынь тут ни при чем, – сказал я. – Я хочу знать…

– Ничего ты не хочешь знать, – снова перебил меня Кирилл Несмелый. – Давай не будем ссориться, а сделаем вот что. Устроимся в гостинице, приведем себя в порядок и сразу же пойдем в ресторан. Обед заказываю я. Посидим, выпьем по рюмке, и там я обещаю рассказать тебе самое главное, о чем в самолете не успел рассказать.

– Что же оно, это самое главное?

– Как нашему брату писателю жить, – улыбаясь и сгибая узенькие усики, сказал Кирилл. – Э! Вопрос не простой и не праздный. Надо знать, с кем дружить, кому угождать, перед кем снимать шляпу и преклонять голову. Что надо для того, чтобы, к примеру, «Литературка» заметила твой роман и сказала бы о нем пару теплых слов. Все это, брат, непросто, и говорить об этом необходимо особо. Это, если хочешь знать, специальная наука!

– В ресторан я не пойду, – ответил я.

– Гордишься? Строишь из себя праведника?

– У меня нет времени. Мне сейчас же надо идти в министерство.

– Изучать жизнь? А потом искренне ее выдумывать? Ну, иди, иди. Желаю успеха.

Мы расстались холодно.