Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 43 страниц)

На протяжении всего пути от землянки до кладбища, сменяя друг друга, мужчины бережно несли свою чабанскую мамку, и каждая четверка как бы желала поднять Прасковью Анисимовну еще выше, чтобы показать ее и солнцу, и небу, и тем тополям, что стояли зеленым строем, и тем грузовикам, что выстроились по хутору, пропуская похоронную процессию, и тем хуторянам, кто, услышав жалобные звуки труб и редкий, тревожный стук барабана, выбежал из своих хат. Изголовье гроба иногда приподнималось так, что я на какую-то секунду хорошо видел освещенное полуденным солнцем лицо бабуси, спокойное, как живое. Левый ее глаз, который в землянке поглядывал на меня как в щелку, будто желая что-то сказать, теперь был закрыт. Я знал жизнь этой женщины. И в эту горестную минуту, видя ее поднятой на сильных чабанских руках, а впереди – качающуюся, как знамя, увешанную орденами и медалями ее кофтенку, – мне, признаться, в моей прародительнице виделось что-то библейское, не земное, что-то похожее на образ Родины-матери, что поднялась над Сталинградом с мечом в руке, и на печальную Мать, что стоит на Пискаревском кладбище, держа на своих ласковых руках венок вечной славы своих героических сынов.

2

Поминки были устроены прямо во дворе, на длинных столах, поставленных в три ряда, – заходи любой, кто пожелает. Народу собралось много: тут были и хуторяне и приезжие, так что места всем за столами не хватало, бабусю поминали поочередно. Тарелки, ложки, вилки снесли со всего Привольного. Хлеб, нарезанный ломтями и положенный в сита, разносили по столам. Две молодые, с хозяйской хваткой, поварихи, повязанные фартуками, черпаками брали из котлов кипящий наваристый чабанский шулюм, наливали в глубокие тарелки, туда же клали добрый кусок разваренной баранины, и молодые бабы, с ними и Таисия, только поспевали разносить эти тарелки. Мужики разлили в стаканы заранее приготовленную, стоявшую тут же, под рукой, в пяти ящиках, водку – никак нельзя было обойтись без этого зелья! Тостов не произносили, не чокались – на поминках не полагалось. Вскоре за столами послышались веселые подвыпившие голоса. Рослый мужчина, встав, кричал со стаканом в руках:

– Дорогая, незабвенная Прасковья Анисимовна! Мамка наша чабанская! Земля тебе пухом!

После шулюма подавали шашлык, шампуры с зарумяненным мясом брали прямо с полымя! По всему хутору расплывался тот исключительный степной запах, который бывает близ отары в вечерний час, когда чабаны жарят на костре шашлык, – запах подпаленной баранины, смешанный с запахом травы и кизячьего дыма.

Тетушка Марфа и теперь не сидела без дела. Ее строгий придирчивый глаз видел все, что где делалось и как делилось. По ее указанию насытившиеся поминальщики отваливались от столов, и на их место, сразу же, не мешкая, чинно усаживались другие, молча, тоже без тостов, выпивали водку и не спеша принимались за шулюм, а потом и за шашлыки. Вторая очередь уступала место третьей – хорошо, что шулюма и шашлыка хватало на всех, и поминальная трапеза во дворе чабанской мамки продолжалась до сумерек. Раньше других захмелевший Силантий Егорович Горобец, подперев щеку кулаком, охрипшим басом затянул какую-то степную, до слез грустную чабанскую песню, ему подтянули бабы своими чистыми и сочными голосами, и я разобрал лишь начальные слова: «Поле – скатерть ровная, исхоженная, истоптанная…» Понимая, что даже эта тоскливая песенка была здесь неуместна, тетушка Марфа поспешила вывести из-за стола хмельного запевалу, и старик, пошатываясь и раскорячивая кривые в коленях ноги, поплелся к своим волкодавам, которые давно уже поджидали своего благодетеля. Они были сыты; им достались бараньи кости и требуха.

– Ну что, орлы мои! – крикнул он волкодавам. – Тронемся-ка до дому, до хаты?

Молокан, Полкан и Монах обрадовались, завиляли обрубками хвостов, сладко заулыбались. Монах не стерпел и своими умными глазами все же сказал: «Мы-то дойдем до хаты, а как ты? Нализался с горя, стыдно на тебя смотреть…»

– А вот двигаться нам будет и трудновато, и далековато, – сказал старик, как бы понимая, что ему сказал Монах. – Ноги мои что-то плохо меня слушаются.

– Силантий Егорович, – сказал Сероштан, беря под руку деда Горобца, – поезжай на моей машине. Олег отвезет, я ему поручил. Уже смеркается, а до Мокрой Буйволы далековато. Так что поезжай.

– Спасибо, Андрюха! Цэ ты гарно придумал! – Старик обнял Сероштана. – Голова! Не зря же тебя изделали директором! Я-то поеду. А как же мои орлы? Побегут следом?

– Сажай и их в машину.

– А что? И посажу. Со мной они хоть в огонь, обучены смелости еще там, в отаре. – И старик вдруг заплакал, говоря сквозь слезы: – А Паши-то уже нету, а? Помянули ее душу, и все, конец. Нету Паши…

Подкатил газик. Олег помог старику сесть в машину, собаки вскочили туда сами, и Силантий Егорович Горобец уехал.

Следует заметить: тетушка Марфа посадила меня к столу в числе первых как близкого родственника. Я был голоден, потому что с утра ничего не ел. Таисия принесла мне полную тарелку пахучего шулюма с куском мяса, два ломтя хлеба, а какая-то славная на вид девушка положила на тарелку шампур с шашлыком.

– Познакомься, Миша, – сказала Таисия. – Это Лариса, квартирантка бабуси.

– Так вот ты какая, Лариса? – сказал я. – Ты же мне письмо писала.

– Верно, писала, – ответила девушка. – Бабушка попросила.

Лариса была милая, добрая и удивительно стеснительная. Разговаривая, она ни разу не взглянула на меня, и я не увидел ни ее глаз, ни ее лица, а видел только нагнутую голову, полные румяные щеки да пунцовые мочки крохотных, выглядывавших из-под косынки ушей.

Совсем уже стемнело, двор постепенно опустел. Какой-то догадливый шофер подогнал грузовик, включил фары – во дворе стало светло, как днем, и женщины занялись уборкой посуды и столов. Ко мне подошел хмурый Анисим Иванович, от него несло спиртом. Постоял, переступая с ноги на ногу, как бы обдумывая, что же сказать мне.

– Некоторые из которых полагают, что человек вечен, – наконец сказал он, многозначительно приподняв, как всегда, указательный палец. – Ан нет! Наглядный пример – наша маманя. Будто и жила на свете, и будто не жила. – Он снова помолчал, потоптался. – Михаил, ночуешь где?

– Как это – где? – спросил я. – Здесь, у бабушки.

– Не сумно будет одному?

– Отчего же? Я тут, считай, дома.

– Да оно-то, некоторые из которых, конешно… Может, у меня переночуешь?

– Зачем же мне у вас ночевать? Я останусь здесь. Последний раз переночую у бабуси.

– Так ты вот что, Михаил, рано не ложись, – сказал дядя Анисим. – Часа через два, когда все утихомирится, мы, некоторые из которых, придем сюда. Соберемся одни, близкие, стало быть: я, Антон, Алексей и ты. Будешь за своего батька Анатолия. Братья настаивают, чтоб мы сошлись в материнской землянке. Я, некоторые из которых, не возражаю. Оно и лучше, ежели мы соберемся тут, в землянке, будто у матери под крылом.

– Может, соберемся завтра? – спросил я.

– Чего ради откладывать? – ответил Анисим Иванович. – Мы – ее наследники, и свое решение, некоторые из которых, не надо откладывать на завтра.

– А как же тетушки? Придут?

– У нас будет мужская балачка.

– И все же, как я считаю, лучше бы с тетушками, – стоял я на своем. – Дети перед памятью своей матери все равные. Зачем же нам заводить мужской разговор?

– Ладно, скажу, пусть приходят и бабы. Так ты жди нас.

Анисим Иванович ушел. К тому времени женщины убрали посуду, отнесли в сторонку столы – пусть постоят до завтра. Уехал грузовик со своими фарами, и густая темень тяжелым черным пологом укрыла и двор, и землянку. Последней с чувством исполненного долга, заметно уставшая, двор покидала тетушка Марфа.

– Ну вот и проводили Прасковью Анисимовну в дальнюю дорогу, откуда уже домой не возвращаются, – сказала она, подойдя ко мне. – Чудно́ устроено наше пребывание на земле. Мы тут, на земле, чуднее живем, нежели космонавты там, в небесах. Бегаем, суматошимся, то радуемся, то горюем, думаем, что никакого износа нам не будет, а придет час – и наступает всему конец. Ни тебе хлопот, ни забот, ни горя, ни радости. – И тут она, как бы вспомнив о своих обязанностях распорядительницы, спросила: – Миша, это ты что же, один заночуешь в бабушкиной хатыне? Не страшно?

– Почему же один? – я указал на подошедшую Ларису. – А бабушкина квартирантка?

– Ой, что вы, Михаил Анатольевич, я ни за что не останусь, я боюсь, – потупив глаза, сказала Лариса. – Пойду к подруге, она живет через три двора, у Кузьминых. У нее и переночую.

– Ну, как знаете, – сказала тетушка Марфа, – так и поступайте. Думаю, и без моей помощи обойдетесь.

После того как двор покинула и тетушка Марфа, Лариса завернула в простыню одеяло, подушку и собралась уходить.

– Я тебя провожу, – сказал я. – Можно?

– Тут совсем близко…

– Ничего, что близко.

– Ну, если хочешь – пойдем.

– Давай-ка твою ношу.

– А зачем?

– Затем, что мне хочется тебе помочь.

– Я сама. Одеяло очень легкое. Это мама мне пошила, из одного гусиного пуха. Такая же и подушка. Тоже мама специально сделала для меня, когда я получила назначение сюда, в Привольный.

– Пуховое одеяло – это прекрасно, – согласился я. – Но зачем же тебе самой нести? Будет лучше, если понесу я.

– Ну, если ты так хочешь…

– Да, я так хочу.

Я положил на плечо свернутое одеяло с подушкой. Оно и в самом деле было удивительно легкое. Мы молча направились мимо тополей, слышали, как деревья о чем-то шептались своими сочными и крупными листьями. Ночь была темная. Такая непроглядная темень бывает здесь только весной, во время безлунья. Дорогу нам слабо освещали фонари – они неровной строчкой убегали вдоль дворов. По улице одна за другой проносились автомашины, бросая на тополя и на оконца хат длинные и яркие снопы света. Лариса, стуча каблучками по асфальту, шла рядом, и если бы нас кто встретил, то мог бы подумать, что это молодожены со своей постелью ищут себе ночной приют.

– А вот и двор Кузьминых, – сказала Лариса, и мы остановились. – Тебе надо возвращаться в землянку. Как ты там будешь один? Я бы не смогла…

– Ничего. Приду, лягу в свою кровать и усну.

– Ефимия часто говорила о тебе и о твоей комнате, где я поселилась, – сказала Лариса, не глядя на меня. – Даже койку твою показывала.

– А еще что она рассказывала обо мне?

– Так… разное. – Лариса еще ниже склонила голову, глядя себе под ноги, как бы желая при слабом свете фонаря получше рассмотреть свои старенькие туфли. – Михаил Анатольевич, а можно у тебя спросить?

– Отчего же нельзя? Спрашивай.

– Веришь, как-то совестно, а спросить хочется. Ты не бойся, я умею хранить тайну. Ты можешь сказать мне всю правду?

– А я и не боюсь. Так что же тебя интересует?

– Скажи, только правду скажи: была у тебя любовь с Фимой? Или не было? Только правду говори…

Признаться, такого вопроса от Ларисы я никак не ждал и сразу не нашелся, что же ей ответить.

– Лариса, а зачем тебе об этом знать?

– Нельзя, да? Можно и не знать. – Лариса еще внимательнее рассматривала свои туфли. – Только мне казалось, Фима любила тебя тайно.

– Как же это – тайно?

– Ну, чтобы ты ничего не знал. И через то она, чтобы себя не мучить, так поспешно, сразу же после твоего отъезда вышла замуж за этого учителя. Она хотела тебя забыть… Я так думаю.

– Напрасно так думаешь, – сказал я. – Ефимия полюбила своего Александра и вышла за него замуж по любви. Все просто и естественно.

– Э, не-е-е! Что ты? Вовсе не полюбила, – ответила Лариса, и я даже при слабом свете фонаря увидел, как заполыхали ее полные щеки. – Как-то по секрету она сказала: «Лариска, тебе нравится Саша?» А что, отвечаю, парень видный, красивый. «Да, парень он хороший, – говорит она, – я дала слово выйти за него замуж, а не люблю его». Зачем же, спрашиваю, дала слово выйти замуж? «Сама, – говорит, – не знаю. Да мне теперь все одно за кого выходить замуж, только бы поскорее». А в глазах у нее, веришь, слезы… Вот через те слезы ее и залегло во мне сомнение. Да и ты отмолчался, не ответил на мой вопрос: была у тебя любовь с Фимой, когда ты здесь жил? Или не была?

– Милая Лариса, не было любви, не было, вот в чем беда.

– А почему беда?

– Да это я так, к слову.

– Может, тебе только так казалось? А любовь все же была?

– Нет, Лариса, именно мне не казалось и не кажется. Да и какая может быть любовь? Я – человек женатый, семейный.

– В жизни, как поглядишь, чего только не бывает, – говорила Лариса, все так же не поднимая голову. – Мой двоюродный брат, Петр, несусветный бабник, уже женился на третьей. И у каждой по дочке. Такие славные растут девочки.

– Может, это как раз и не любовь?

– А что же?

– Ну, так, баловство.

– Неужели я ошиблась насчет Фимы? – все еще не поднимая голову и трогая носком асфальт, сказала Лариса. – А я почему-то была уверена, что у тебя с Фимой была любовь. Честное слово, так мне казалось. Значит, ошиблась.

– Да, выходит, ошиблась, – согласился я. – Теперь я хочу спросить у тебя, Лариса. Можно?

– Да, да, конечно!

– Ты – местная, ставропольчанка, хорошо знаешь села, хутора. Скажи, где находится хутор Кынкыз, на котором живет Ефимия с мужем?

– Какой Кынкыз? – Лариса усмехнулась и впервые смело посмотрела на меня. – Такого хутора я не знаю.

– Мне же сама Ефимия сказала, что они живут в Кынкызе.

– Это она, наверное, так, пошутила. Они живут в каком-то районе, а в каком – не знаю.

– Возьми свое легкое пуховое одеяло, – сказал я. – Пора спать. Да к тому же ко мне должны скоро прийти дядюшки и тетушки.

Лариса взяла постель, направилась в калитку и, задержавшись на секунду, оттуда сказала:

– Спасибо, что помог. Спокойной ночи, Михаил Анатольевич!

Я тоже пожелал ей спокойной ночи и ушел.

3

Когда я вернулся в землянку, мои дядья и тетки были в сборе и, не дождавшись меня, уже вели шумный разговор, не обратив на мое появление никакого внимания. Я присел на стул у порога, стал слушать и без особого труда понял: дети были обеспокоены не смертью своей матери, а тем имуществом, которое она им оставила, и главное из них – эта трехкомнатная, с сенцами и крылечком, землянка. Понял и то, что запевалой возбужденного, нервного разговора был дядя Анисим, совсем уже хмельной, с багровым лицом – наверное, еще и дома хлебнул водки. Его перебивал Антон, покручивая усы и выкрикивая басом:

– Не тяни, братень, не заворачивай в свою сторону! Ты тут не один!

Дядя Алексей подал свой тихий голосок:

– Побалакаем спокойно. Мы же тут все свои, из одной шестерочки. – Алексей поднялся, рукавом пиджака вытер мокрую, матово блестевшую лысину. – Хоть ты, Анисим и старший средь нас, а нельзя же так… Так нельзя, братуха…

Анна и Анастасия сидели на материной кровати, как бы желая показать братьям, что эта кровать с никелированными спинками, где спала их мать, была им сейчас дороже всего. Анна шмыгала носом, красным и мокрым, не отрывала от глаз скомканный влажный платочек и в разговор не вмешивалась. Пригорюнившись, она прислонила щеку к никелю и, казалось, совсем не слышала голосов своих братьев. Но когда Анисим вынул из кармана поллитровку и хотел было зубами, побыстрее, как это он умел делать, сорвать с нее жестяную шляпку, Анна спрыгнула с кровати, выхватила из рук Анисима бутылку и крикнула:

– Дурак! Черт! Хватит!

– Сама ты, некоторые из которых, порядочная дурочка!

– Ты уже с ума сходишь, Анисим!

– Не твоего бабьего ума дело! Отдай бутылку!

– О матери подумай, зверюка! Припомни, как она растила нас, свою шестерочку, как берегла, а ты после ее смерти в ее хате пьяный базар устроил!

– Отдай бутылку, кому сказано!

– Вот, получай!

Анна показала Анисиму дулю.

Анастасия молчала. Она не видела Анну и не слышала, что та говорила Анисиму. Ее занимали какие-то свои, и очень важные, мысли.

– Брось, Анисим, – сказал Антон, покручивая ус. – Больше пить не будем, а то, чего доброго, подеремся. Говори толком свое окончательное решение.

Взволнованная, бледная Анна села на свое место, бутылку, спрятала под одеяло, начала шмыгать носом и прижимать к глазам платок.

– Мое решение, некоторые из которых, простое и всем нам сильно выгодное, – говорил Анисим, прохаживаясь по комнате тяжелыми шагами. – Слушайте меня внимательно и смекайте. Землянку надо продать незамедлительно, а все вырученные деньги разделить поровну, на шесть долей. Могу вас заверить: у меня уже есть надежный покупатель, человек с деньгами, цену даст хорошую. Обещаю вам сговориться с ним так, что каждому из нас достанется по кругленькой тысчонке. А это немало.

– Погоди, братуха. Хоть ты старший среди нас, а нельзя же так, – тем же своим робким голоском сказал Алексей, встал и старательно смахнул с лысины испарину. – Нельзя же так… Как же так можно? Нельзя же, Анисим, так сразу…

– Алексей, ты – умный мужчина, а дурак, – невесело усмехаясь, сказал Анисим. – Чего затвердил, как попугай. Что «нельзя так»? Что? – Анисим побагровел. – Говори, а не мычи! И не жекай!

– Нельзя так сразу, – за Алексея ответила Анастасия, не глядя на Анисима. – Ты что, очумел уже и ничего не смыслишь? Ить только что схоронили маманю, а ты уже хату продаешь.

– А чего ждать? – спросил Анисим. – Тебе что, али деньги не нужны? А тебе; Алексей, тоже деньги не нужны? Сильно много зарабатываешь на своем грузовике, да?

– Бог с ними, с деньгами, одно только зло от них. – Алексей снова вытер рукавом лысину. – Я не об них, не об деньгах.

– Черт тебя поймет, некоторые из которых, о чем ты печешься. – Анисим сердился, ему казалось, что братья и сестры не хотели понять то, что он им так просто и ясно сказал. – Я уже говорил, могу повторить еще, что у меня имеется надежный покупатель. Землянка ему нравится, он ее уже осматривал. Он давно собирался поселиться в Привольном, по душе ему наш хутор. Так и давайте решать дело побыстрее.

– Покупатель – это что, – сказал Антон, не глядя на брата. – А как же мы останемся без своей землянки? Мы же в ней выросли. Как-то получится непривычно…

– А у тебя, Антон, что, своего жилища нету? – Анисим усмехнулся. – Да вы что, некоторые из которых, смех надо мною устраиваете? Или дурачками прикидываетесь? Что значит: своя хата? Своя хата та, в каковой ты живешь. Так, а? Неужели это вам непонятно? Неужели требуется разъяснение и пояснение? Мы все, слава богу, имеем свои домашности. Так?

– Оно-то так, да и не совсем так, – не соглашался Антон. – Землянка мамина – это же наше, так сказать, гнездо. И как же можно его продавать или разорять? Да и не все мы тут, шестеро. Анатолия нету. Как же решать такое дело без Анатолия?

– Вот братухе Анатолию, скажу честно, эта материна землянуха нужна так, как собаке прошлогодний снег, – горячился Анисим. – Он давно отошел от земли, живет-поживает припеваючи там, в своей Конге, и пусть себе живет. А мы тут, на хуторе. И мы не можем, не имеем права оставить землянку пустую, без надзора. Она же через год развалится без хозяйского присмотра.

– Антон прав, без брата Анатолия дело решать нельзя, – сказала Анна, не отрывая платочек от глаз. – Надо вызвать Анатолия.

– Зачем его вызывать из такой дали? – Анисим наконец заметил меня. – Средь нас его сын Михаил. Вполне и по закону может заменить ба́тька. Как, Михаил, сможешь заменить ба́тька?

Я промолчал. Мне было больно и обидно. В этот вечер я не узнавал своего дядю Анисима Ивановича, мне казалось, что в бабушкину землянку ввалился какой-то пьяный грубый мужик, которого раньше я и в глаза не видал. Этот незнакомый мне мужик не стал ждать моего ответа, он уже забыл обо мне и, остановившись посреди хаты, спросил:

– Вы что же это, некоторые из которых, мои братушки и сестренки, или живете в таком достатке, что и в гро́шах уже не нуждаетесь? Или вы на них, на гро́ши, плюете, да? Вот, к примеру, тебе, Антон Иванович, – только отвечай, не кривя душой: тысчонка пригодилась бы в жизни? Как, пригодилась бы? А? Чего ж бычишься и молчишь?

– Само собой, – ответил Антон, не оставляя в покое свой ус. – От положенной мне доли не откажусь.

– И правильно, братень! Надо быть круглым дураком, чтоб от своего отказаться, – повеселев, продолжал Анисим. – Мнение Антона все слыхали?

– Погодь, Анисим, как же…

– Свое «как же» прибереги при себе, Антон, – продолжал тем же повеселевшим голосом Анисим. – Ну а ты, наш тихий да смирный Алеша? Ты что, богач какой? Живешь себе припеваючи, крутишь баранку, трешь свою лысину и ни в каких грошах не нуждаешься? Правильно я понимаю? Не нуждаешься?

– И чего прицепился с деньгами, – тихо и боязно ответил Алексей, и лысина его помокрела еще больше. – Нельзя же так сразу… Успелось бы… А то так сразу…

– Заладил свое, как сорока, – невесело смеясь, сказал Анисим. – Ты отвечай на мой вопрос: деньжата тебе нужны или не нужны?

– Маманина землянка, Анисим, лично для меня дороже всяких гро́шей, – ответил Алексей.

– Вот это ты молодец, Алеша, – поддержала брата Анастасия. – Именно дороже всяких денег.

Анисим, не отвечая Алексею и Анастасии, прошелся по комнате, остановился перед Анной, сказал:

– Анюта! Да перестань шмыгать, нос уже распух. Скажи тут, всем скажи: ты-то со своим муженьком-шофером богато живешь? Небось уже не знаете, куда тратить гро́ши? Тебе твоя доля что, не пунша? Или нужна? Не шмыгай, а отвечай членораздельно.

– Зачем ты меня сюда привел? Зачем? – И Анна залилась слезами. – Я тебе так отвечу: ежели и станем делить то, что оставила нам маманя, то разделим не поровну.

– Удивительно! – воскликнул Анисим. – А как же прикажешь делить? Говори, говори, как?

– По справедливости, – с трудом удерживая плач, ответила Анна. – Кто из нас живет победнее, тому выделить долю побольше, тому, кто побогаче, тому поменьше. Среди нас ты всех богаче, вот тебе и дать поменьше. А сестренка Настенька, все мы знаем, живет беднее нас всех, ей дать побольше. И я согласна с Алексеем: не надо пороть горячку.

– Знать, говоришь, не поровну? Одному больше, другому меньше? – переспросил Анисим. – Так, сестра, дело не пойдет. Перед покойной матерью все мы, ее дети, были равные. Да, я сознаю, у сестры Анастасии, верно, житуха горемычная. Одна без мужа детишек растила и сейчас еще мается. Но скажи, Настенька, ты согласна с тем, о чем сказала Анна? Или не согласна?

– Не о том хочу сказать, Анисим Иванович. – Анастасия подальше под одеяло засунула бутылку, встала с кровати, выпрямилась, худая, с бледным болезненным лицом. – Я хочу всем вам сказать о том, что мой внучок, космонавт Юрик, вы его знаете, тоже был на кладбище. И там, на митинге, спросил у меня: бабуся Паша померла, а ее хата тоже помрет? Вдумайтесь в эти детские слова! Ить малец же еще, а какое разумное имеет соображение. Что тревожит его детскую душонку? Умрет ли бабушкина хата. А ты, здоровило, не успел отнести маманю на кладбище, а уже хочешь, чтоб следом за матерью и хатына ее померла для всех для нас. Этого желаешь, да? Грошами убить землянку? Тысчонка маячит перед твоими пьяными бельмами? Удивляюсь, как это твой зять Андрей Аверьянович еще не прогнал тебя с поста управляющего в Привольном? Соломенные твои кошары разорил, а тебя еще оставил. А какой ты начальник? Тебе быть бы барышником! Жадюга! Идол!

– Ну, ну, потише! – крикнул Анисим. – И ты вот что, сестра, своим космонавтом, какового, между прочим, твоя дочка принесла в подоле, не выхваляйся и меня не пугай и не оскорбляй. Я не из пужливых и оскорблений не потерплю! Понятно! Ишь, какая отыскалась праведница! Ты отвечай на вопрос: тебе гро́ши нужны? И согласна ли ты с Анной или не согласна?

– Чего пристал: гро́ши да гро́ши? Лучше бы подумал, как маманину землянуху сберечь и все, что в ней имеется. – Анастасия подошла к стоявшему в углу, под иконой, распятию, на нем все так же висела вся в наградах и теперь уже никому не нужная кофтенка. – Вот она, наша маманя. И это все ты задумал изничтожить, разбойник?!

– Наперед не забегай, – сказал Анисим. – Зараз речь идет о хате. Дойдем и до наград.

– Тут вся маманина жизня отмечена, – не слушая Анисима, говорила Анастасия. – И мы, ее дети, обязаны сохранить и хатыну, и эти почести, и все ее имущество для таких, как Юрик, и для тех, кто еще опосля народится. Чтоб знали, какие люди до них жили на земле.

– Награды, некоторые из которых, мы тоже разделим поровну, – не глядя ни на кофтенку, ни на Анастасию, сказал Анисим. – Сохраним ордена и медали каждый у себя, как память. А звездочку, как она, некоторые из которых, есть чистейшее золото, делить не станем, а бросим жребий. Кому на счастье достанется, тот и пользуйся золотишком. Нарежем шесть бумажек, на одной поставим крестик – счастливая. Свернем в трубочку, бросим в шапку – бери любую бумажку. Попадется с крестиком – твое счастье.

– Нет, нет! Не будет этого жребия! – кричащим, испуганным голосом завизжала Анастасия. – Никогда не будет! Слышишь, Анисим, никогда не будет! Ишь, как ловко придумал! Бумажечки в шапку, на одной крестик. Бери любую – на счастье. Не будет этого, не жди и не думай, жадюга! – Она устало подошла к кровати и тяжело опустилась возле Анны и уже тихо, спокойно добавила: – Ить и землянуха эта особенная, и золотая звездочка необыкновенная. Нам надо не продать мамашино жилище, не бросать жребий на маманину славу, а сберечь все это, и не для себя, а для всех людей. Хоть это тебе понятно, Анисим?!

– Понимать тут нечего, – строго сказал Анисим. – Что предлагаешь реально? Как думаешь сберечь землянку? Говори. Отдать ее квартирантам и получать от них плату? Так я понял? А золотую звездочку повесить под иконой? Так, что ли? Ее, эту звездочку, сопрут в два счета и употребят на золотые зубы. Смешно!

– А ты не смейся, Анисим, – сказал Антон. – Ить Настенька дело говорит.

– Какое дело? – спросил Анисим. – Одна болтовня, а не дело.

– Вот что я предлагаю, – совсем тихо, будто думая вслух, заговорила Анастасия. – Завтра же всем нам надо ехать в район и просить, чтоб в маманиной землянке сорганизовали чабанский музей. – Она о чем-то думала, наверное, ждала, что же ей ответят братья и сестра Анна. Все они молчали. – Не захотели поехать, так я попрошу Таисию. Пусть поедет в райком к самому товарищу Караченцеву. Таисия добьется, она состоит в парткоме.

– О! Придумала! Может, Таисия еще и космонавта своего возьмет с собой? – Анисим невесело смеялся. – Поглядите на нее! Баба с ума спятила! Да ты, некоторые из которых, соображаешь, что мелешь языком? Чабанский музей захотела! Ишь, куда махнула! Кому он нужен, этот чабанский музей? Об этом ты не подумала. Это же курам на смех! А ежели там, в районе или крае, захотят иметь чабанский музей, то сами, без нас, построят для него здание, и не в нашем Привольном, а в Скворцах, а то и в Ставрополе. Верно я говорю, Антон?

– Неверно, – буркнул Антон. – Не могу с тобою согласиться.

– А почему ты такого мнения? – Анисим снова важно вышел на середину комнаты. – Молчишь? И потому молчишь, что сказать тебе нечего. А я вот что вам скажу, мои братовья и сестрицы, и тебе, мой племяш. Вы как хотите, а я завтра привожу покупателя, и будем кончать дело. А она – музей! Может, устроить в землянке какую выставку? Смех!

Тяжелое молчание наполнило хату. Антон нехотя поднялся, постоял, покрутил ус. Рослый, плечистый, с увесистыми кулачищами, он медленно приблизился к Анисиму. Напирая на него грудью, Антон вдруг схватил брата за шиворот и, скрипнув зубами, тряхнул, спросил охрипшим голосом:

– Подлюка ты! Тебе что, али Настенькины слова непонятны? Так я могу по-родственному подсобить их уразуметь.

– А ежели я сам подсоблю тебе? – побагровев, спросил Анисим. – Рукам, некоторые из которых, волю не давай! Слышишь?

– Слышу. Не глухой.

И тут братья обнялись так поспешно, будто давно не виделись, и так оплели свои спины руками, что в плечах и поясницах хрустнули суставы.

– Да бросьте вы! Разойдитесь! – с плачем закричала Анна. – Чего сцепились, как бараны? Сумасшедшие!

Анастасия соскочила с кровати, подбежала к Анисиму и Антону, стала раздвигать их локтями, и братья, устыдившись ее, разошлись. Тогда я подошел к дядьям и, обращаясь к Анисиму Ивановичу, сказал:

– Дядя Анисим, ты интересовался, смогу ли я тут заменить своего отца и быть шестым?

– Было, было, спрашивал. Так что?

– Тогда я промолчал. Обида горло сдавила, не мог слово сказать. А теперь скажу: да, могу заменить своего отца, а твоего младшего брата Анатолия Ивановича и быть шестым. И все, о чем я сейчас скажу, запомни: это не мои слова, а Анатолия Ивановича Чазова. Во-первых, говорит мой отец, ты, Анисим Иванович, оскорбил нашу маманю, насмеялся над ее памятью… Погоди, погоди, помолчи… «некоторые из которых». Во-вторых, говорит отец, вношу предложение: осудить недостойный сына поступок нашего старшего братца Анисима Ивановича и полностью согласиться с разумным предложением нашей сестрицы Анастасии Ивановны. Завтра тетке мы поедем в Скворцы, к товарищу Караченцеву… Помолчи, помолчи, Анисим Иванович. А теперь скажу от себя: вспомни, дядя, что ты только что говорил там, над могилой, на траурном митинге? И что говорили о Прасковье Анисимовне люди? Забыл? А вспомни, как ты утирал слезу, когда Силантий Егорович Горобец первым бросил горсть земли в могилу? Забыл? Как же тебе не стыдно, дядя Анисим?

– Михайло, ты сказал то, что я, Антон и сестры думали, и потому мы тебя поддерживаем, – поднимаясь и в который уже раз вытирая ладонью лысину, тихо сказал Алексей. – А зараз, по всему видно, пора нам расходиться. Хватит, потолковали. В Скворцы поезжайте без меня. Говорун из меня никудышный, а ежели Караченцев спросит, как там Алексей Чазов, то скажите ему, что я всей душой за музей… Ну, прощевайте покедова.

Алексей Иванович ушел. Следом, зло покосившись на меня и не попрощавшись, отправился и Анисим Иванович.

– Ловко ты отчитал его словами Анатолия, – сказал Антон Иванович, когда за Анисимом Ивановичем закрылась дверь: – Справедливо. Ну, пойду и я. Где же мы завтра соберемся?

– Утром поеду к Сероштану, – сказал я. – С ним посоветуюсь, попрошу машину, а тогда и решим, где соберемся.

В хате остались мои тетушки, и Анастасия сказала:

– Миша, мы с Аннушкой тут останемся.

– Может, пойдем ко мне? – предложила Анна. – Переночуем у меня. Мой в рейсе, места в доме всем хватит.

– Ну что придумала, сестра? – спросила Анастасия. – И Миша, и мы заночуем у мамани. Мы с тобой ляжем на маминой кровати. Миша – в своей комнате. – И она обратилась ко мне: – Миша, а твой батько Анатолий молодчина, резанул Анисиму в глаза правду-матку. Думаешь, через почему Анисим поспешает продать материну жилищу? У него же земля под ногами шатается, чует братень, что приходит конец его власти в хуторе. Небось видал разрушенные соломенные кошары? Там такой вырастает комплекс для овец, какого нету дажеть в Мокрой Буйволе. А Анисим, тебе известно, всему этому противник. Андрей Аверьянович давно хотел избавиться от такого начальника, да не знает, куда его деть и какую дать ему работу. Сторожем – не пойдет, посовестится, чабаном – ныне чабаны не нужны, скоро отары перестанут пастись. А тут еще беда: Анисим же доводится Андрею тестем.