Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 43 страниц)

Тут Силантий Егорович, будто неожиданно вспомнив что-то для себя особенное, исключительно важное, быстрыми, молодцеватыми шагами вышел из хаты. Следом за ним нехотя поплелся Монах, странно белея своей облысевшей спиной.

– Ну, кажись, зараз мой дед зачнет хвалиться новой собакой, – сказала бабушка Феклуша, платочком вытирая губы и весело глядя на меня. – Любит, старый, похвастаться. Ежели кто заявится в хату, так он сразу и начинает показывать своего цуциненка. И так ему хочется, чтоб все хуторяне верили, будто тот цуциненок не от волчицы, а от овчарки! Ну, а люди у нас – не дураки, в собаках толк знают, все понимают, а только из уважения к старому человеку соглашаются с ним. Миша, ты тоже поверь ему, будто это не волчонок, – добавила она. – Пусть дед порадуется.

В это время вернулся Силантий Егорович, неся темно-серого, головастого, с острыми злыми глазенками щенка. Он и держал его на руках с тем особенным, присущим одним лишь чабанам умением, и при этом на лице у него выражалось такое довольство, будто он принес в хату не щенка, а какую-то драгоценность.

– Ну, Михаил, погляди вот на эту мою надежду, – сказал он, блестя глазами и прижимая щенячью морду к своим усищам. – Каков, а? Ну говори, хорош стервец? Имя-то у него тоже непростое – Оторвиголова!

– Да, имя несколько необычное, – согласился я. – Даже и непонятно, почему Оторвиголова?

– Как раз для него подходящее имя, – уверял мепя дед Горобец. – Вырастет и станет настоящим оторвиголовой. Я уже теперь вижу в нем те его задатки. Отличный будет волкодав, падежная стража.

– Кого же он станет сторожить? – спросил я. – Не овец же?

– Меня, Силантия Горобца, – не задумываясь, ответил чабан. – Да еще мою старость станет оберегать. На Монаха надежда плохая, видно, вскорости придется и с ним попрощаться. А без собаки мне никак нельзя. А какая зараз растет у меня собака, этот Оторвиголова! Ни у кого таких собак еще не было и не будет. На, возьми и подержи на руках. Да бери, бери. Он смирный.

Признаться, мне не хотелось брать на руки волчонка.

– Не смогу, – сказал я. – Еще никогда не приходилось…

– А что тут уметь? – удивился Силантий Егорович. – Бери смелее разбойника! Вот так, как я. Иди, иди, Оторвиголова, на чужие руки, порадуй горожанина.

Все же пришлось взять волчонка. Он показался мне толстым и излишне тяжелым, намного тяжелее, к примеру, большой кошки. Шерсть у него была не только короткая и густая, но и жесткая, как у волков, ноги сухие, упругие. Наверное, понимая, что попал к незнакомому человеку, Оторвиголова старательно сучил ногами, вырывался, и я поспешил вернуть его Силантию Егоровичу, сказав:

– Да, отличный песик. Но быть у меня на руках ему не хочется.

– Это потому, что он еще не успел тебя полюбить. – Силантий Егорович раскрыл щенку рот. – Погляди, какая у него пасть! А какие зубы! Один в один! Скоро и клыки начнут прорезаться. А какие у него лапы – тугие черные комочки! Да таких зубов и таких комковатых да когтистых лап, ручаюсь, не отыщешь ни у одного двухмесячного щенка. Нашей породы, чистейшая степная овчарка. А погляди на его морду. Это же красавец! А нос у него – притронься щекой – завсегда холодный. А холодный нос бывает не у каждой собаки, даже у породистой.

– Я плохо разбираюсь в собачьих носах, – признался я, отказавшись притрагиваться щекой к щенячьему носу. – Но вижу – да, это какая-то особенная собака. Силантий Егорович, где вы раздобыли этого щенка?

– Добыл, достал.

– Все ж таки где?

– На хуторе Воронцовском, знакомый чабан подарил, – без запинки ответил Силантий Егорович. – Нынче с породистыми собаками трудновато. Переводятся настоящие волкодавы за ненадобностью. Спасибо, друг выручил.

– Силантий, радуйся, Миша тебе поверил, – вставила бабушка Феклуша, глядя на мужа испуганно мигающими глазами. – Силантий, ты хоть при госте не забрехивайся. Скажи ему правду.

– А я и сказал правду. Помолчала бы, Фекла!

– Какая же правда? Ить не только тебе, а всем видно, что это же не овчаренок, а истинный волчонок, – сказала Феклуша смело. – Вот и расскажи Михаилу, где и как смог раздобыть такого зверя.

– Ну что ты есть за баба, разлюбезная Феклуша? Чего лезешь в мои собачьи секреты? – Силантий Егорович усмехнулся в усы. – Лучше пойди да приготовь нам позавтракать, а то гости, поди, проголодались. Да не забудь принеси из погреба малосольных помидорчиков. – И он повернулся ко мне. – Миша, попотчуем тебя и Олега своими, домашней солки, помидорами. Получились на славу, не помидоры, а чудо! Незаменимая штуковина под рюмку водки. – Он проводил строгим взглядом жену. – Послал же бог жинку, ничего, брат, от нее ни спрятать, ни укрыть. Все узнает, на аршин в землю видит. И в собаках разбирается не хуже чабана. – Он уселся на низеньком стульчике, подняв худые костлявые колени, пододвинул для меня табуретку. – Подсаживайся, Миша, рядком. Ну скажи, как тебе мой Оторвиголова? Понравился?

– Я уже сказал. Хорош вырастет пес.

– Про него мало сказать – хорош, – возразил чабан, опуская на пол щенка. – Иди, иди, погуляй. Погляди, Миша, какая у него воровковатая поступь. Словно и не идет, а подкрадывается! А как, каналья, кладет лапу! Загляденье! Да ты присмотрись, присмотрись, какая у него походочка. Как он ставит лапу!

Оторвиголова направился к порогу, шел он не спеша, вразвалочку, и ничего такого необычного ни в его походке, ни в том, как он ставил лапу, я не заметил. Подойдя к дверям, он начал обнюхивать порог.

– А нюх-то у него острющий и безошибочный, – сказал Силантий Егорович, не сводя глаз со щепка. – Положи кусочек мяса куда хочешь, спрячь так, как тебе захочется, а он нюхом все одно отыщет.

– Силантий Егорович, скажите, этот щенок – волк или собака?

– И ты о том же? Зачем тебе знать?

– Просто интересно. Что-то в нем есть волчье.

– А ответь мне: умеешь хранить тайну?

– Умею.

– Тут какое дело получилось, – начал Силантий Егорович грустным голосом. – Не хочется мне, чтобы хуторяне знали правду про Оторвиголову. Я и бабе своей, всевидящей Феклуше, не открыл правду. Не хочется разного ненужного разговора. Но ежели ты сохранишь тайну, никому, стало быть, ни слова, дажеть Олегу… А то что может быть? Узнают хуторяне, зачнут приставать с расспросами, что да как, а при встрече с Оторвиголовой станут на него гакать да тюкать.

– Обещаю никому и ничего не говорить.

– Ну, так и быть, слухай, – серьезно начал Силантий Егорович, чиркнув ладонью жесткие стрелки усов. – Отчего ходят слухи, будто Оторвиголова не собачонок, а волчонок? Да оттого, что в его обличии имеется что-то волчиное, и к тому, верно, есть своя причина: родился-то он от смешанного брака. Так что на одну половину, а может, и чуток более половины, он настоящий волк, это точно, а вот на другую половину – собака. Мать у него – обычная овчарка, нашенской степовой породы, из таких, как мои Молокан, Полкан и Монах. У кого в отаре она допрежь пребывала, чьих овец караулила – про то не знаю. Но когда повсюду зачались строиться те кирпичные загородки, сука оказалась никому не нужная. Что ей, бедняге, делать? Убежала в степь. Как-то там промышляла, чем-то кормилась и постепенно без людей дичала. Каким-то манером произошло у нее знакомство, а потом и свадьба с волком – природа свое требует. После этого на свет божий и появился этот молодец. – Старик с любовью посмотрел на Оторвиголову, который все еще обнюхивал порог. – Но как он ко мне попал? Вот тот вопрос, каковой всех интересует. Тебе первому открою тайну. Дело было так. Я давно следил за бездомной, наполовину одичавшей сукой, хотел уже взять ее к себе и сызнова приручить. Не смог. Не пошла. Как-то видел в степи ее вместе с волком. В последнее время, брюхатая и худющая, она все кружилась возле терновника – это тут, недалече от Мокрой Буйволы. Вот в этом терновнике она и устроила для себя тайное кубло́, в нем и ощенилась. Я выследил тот момент, когда ее не было в кубле́ – отправилась, надо полагать, на раздобычу харчишек, – и пробрался сквозь густой и колючий кустарник терна.

– Не боялись?

– А чего бояться? Да и двустволка была со мной, на всякий случай, – продолжал чабан. – Так вот, пробрался я туда с большим трудом. Уже немолодой, а пришлось на старости годов ползти по-пластунски. И что же я там увидел? Кубло́, а в кубле́ единственного щенка. Вот этого Оторвиголову. Был он еще слепой, малюсенький, жалкий, на ножки встать не мог. Я завернул его в тряпку, сунул под полу пиджака и поскорее айда в хутор. Выкормил молоком из соски, как дитенка. А теперь он, погляди на него, парень что надо! Вишь, какой дотошный, все ему надобно осмотреть, все самому обнюхать. И вот ежели к нему приглядеться, то, верно, можно усмотреть в его обличии что-то волчиное. Надо полагать, дикая кровь таки взяла верх. Но у меня он вырастет не волком, а собакой, моим молодым дружком. С ним-то я и стану доживать свой век.

– Спасибо, Силантий Егорович, вот теперь история со щенком мне известна, – сказал я. – И в том, что у вас Оторвиголова вырастет не волком, а хорошей собакой, настоящим другом человека, я не сомневаюсь.

– В чем же ты еще сомневаешься? – спросил старик. – Спрашивай, от тебя ничего не скрою.

– Хотелось бы знать не об Оторвиголове.

– А о чем же?

– Силантий Егорович, скажите, как вы теперь относитесь к овцекомплексу? Признали его выгоду?

– Не признал, да, видно, уже и не смогу признать.

– Отчего так?

– Душа не велит. Вот в чем мое горе. Разумом чую – надо, надо признать новшество, а душа никак не принимает. А ее-то, душу, не перебороть, силком не заставить. Тут нужны желание и добровольность.

– У вас же сейчас новый управляющий. Говорят, молод, образован.

– Верно, и новый, и молодой, помоложе Сероштана, и ученый, а только порядки у него остались старые. Идет путем-дорогой Сероштана. А я не могу видеть овец в закутке. Это же не жизня для вольных животных, а тюрьма. Хоть и красивая, кирпичная, а тюрьма. Как же я, старый чабан, могу это одобрить?

– Люди скажут: такой знатный овцевод, дважды Герой, а идет против прогрессивного метода.

– Я им, молодым, не мешаю, а перебороть себя не могу, – сказал Силантий Егорович, понуря седую голову. – Видно, то, свое, чем столько годов жил, чему радовался, унесу с собой в могилу. Вот ты, Михайло, поживешь с мое и тогда поймешь, как же больно отрывать от себя привычное, все то, что с годами прижилось в тебе.

– Говорят, вы уже не ходите к тому Силантию Егоровичу, который стоит посреди хутора?

– Верно, перестал ходить. – Старик в кулаке зажал усищи, усмехнулся, не поднимая головы. – Мы с ним по-родственному договорились: то я более пятидесяти годочков приглядывал за овцами, а ныне пусть он смотрит, не отрываясь, на овцекомплекс. Лицо-то у него повернуто как раз туда, к тем сероштановским загородкам. Вот и нехай приглядывает за новым порядком. А приходить к нему буду. С Монахом как-то совестно там бывать, дюже на вид опаршивел пес. А вот подрастет Оторвиголова – обязательно пойду. – Он позвал Оторвиголову и взял его на руки. – Вот она, моя нынешняя радость. Живется нам не скучно, он ко мне тянется, уважает, а я к нему всей душой.

Вошла проворная Феклуша и сказала:

– Ну, набалакались вволю? Прошу до стола. Краснощекие помидорчики лежат в миске и поджидают вас.

– О цэ, Феклуша, добре! – крякнув, Силантий Егорович встал, оставив на полу щенка. – Надо покликать Олега.

Мы направились в соседнюю комнату, где нас ждали краснощекие малосольные помидоры. Следом за нами вразвалочку спешил Оторвиголова.

8

Позавтракав, отведав краснощеких помидорчиков, мы распрощались с гостеприимными стариками, покинули Мокрую Буйволу и направились в степь…

Ну вот и прощай, дедусь Силантий Егорович Горобец! Как знать, может быть, уже и не встретимся. Но кто ты есть? Я так и не узнал тебя? Ответь мне коротко, одним словом: кто ты? Скажешь: если одним словом, то – чабан. А я не соглашусь, нет. Чабан – это должность. Ты же не только чабан. Не знаю, как тебя распознать всего – с ног и до головы? С какой стороны лучше всего на тебя посмотреть, чтобы увидеть все то, что с годами прижилось в тебе? Есть, есть в твоей натуре что-то такое стенное, неповторимое, можно сказать, только твое, горобцовское, чего у других хуторян нет, да и быть не могло. Как удивительно удачно в одном человеке соединились и далекое прошлое, чем-то так схожее с Монахом, с его сгорбленной, облезлой спиной, с его постоянно мокрыми от старости глазами, и что-то такое молодое, что-то такое сегодняшнее и так удивительно похожее на щенка Оторвиголову.

Занятый мыслями о старом чабане, я не заметил, как проселочная дорога уже побежала мимо озимых, которые бледно-зелеными иголками только что выбились из земли. Озимые тянулись долго; мы все дальше и дальше уезжали от Мокрой Буйволы. Я смотрел на слабо зеленевшие озимые и мысленно прощался не только с Мокрой Буйволой, но и с Силантием Егоровичем Горобцом, и с бабушкой Феклушей, уже не надеясь с ними когда-либо встретиться. Все это время я думал о том, что мне, видно, не по плечу правдиво и красочно описать такого природного, не похожего на других чабана. Никак я не мог оторваться от мысли: если я задумал написать «Запах полыни», то мне никак не обойтись без этого своенравного человека. Где-то и как-то он обязательно войдет в ткань повествования – уже теперь вижу: без деда Горобца мне не обойтись. А вот где, в каком месте он войдет в «Запах полыни»? И как войдет? Какое в повести займет место? Над этим еще предстояло думать и думать. Одно для меня было очевидным а бесспорным: к жизни Силантия Егоровича Горобца надобно было подойти с меркой необычной. Необходимо было показать в старике не столько чабана с его чисто чабанскими привычками, любовью к собакам, сколько человека умного, много знающего, превосходно умеющего варить на костре чабанский шулюм, досконально знающего полевые травы, доброго к людям.

Я понимал: вся привлекательность его характера как раз и хранилась не в его картинно торчащих усищах, не в высокой сутулой и худой фигуре, а в том, как он прожил жизнь, как трудился, когда еще подростком вместе с отцом встал с ярлыгой к овцам, не думая ни о славе, ни о каких-то земных благах, да так, меряя неторопливыми шагами степь, и проходил с отарой более полувека. И то, что он теперь, будучи дважды Героем, становился на колени перед своим же бюстом и беседовал как бы с самим собою, говорил тому, другому Силантию Горобцу, что они по-родственному дотолковались: сперва первый Силантий Горобец более пятидесяти годков безотлучно приглядывал за овцами, а теперь пусть другой Силантий Горобец поглядывает, не отрывая глаз, на ту каменную загородку, где содержатся овцы, – все это было не чудачество много пожившего и много думавшего на своем веку старца, а как раз та особенная черта его недюжинной натуры, которая так привлекала меня. Как-то уж очень по-человечески он был прост, бескорыстен необыкновенно и тоже не как все, а по-своему относился к собакам, умел с ними, как с людьми, разговаривать, не мог без них жить. На старости лет решил по-пластунски проползти сквозь терновник только для того, чтобы унести оттуда то ли полуволчонка, то ли полусобачонка, назвав его странной кличкой Оторвиголова, – и это было в его характере. Поэтому все то, что в нем жило и что казалось мне и другим необычным, недостоверным и даже невероятным, необходимо было сберечь и показать так, как оно давно сложилось в его душе. Если же что-то изменить, если что-то убавить, а что-то прибавить к нему, к живому, – пропадет дед Горобец, не станет того старика, которого я так полюбил и который меня так удивлял… Склонив на грудь голову, я задумался еще больше.

– Миша, что так загрустил? – спросил Олег. – Отчего так низко голову повесил? Или спать хочешь?

– Думаю…

– О чем? Ежели не секрет.

– О Силантии Егоровиче Горобце.

– Да неужели? – воскликнул Олег. – Вот какая штуковина! Этот Силантий Егорович сидит и в моей голове. И через чего сидит? Через то, что я никак не могу раскусить заковыристого дедуся. Непонятный он для меня человек.

– Интересно, что тебе в нем непонятно?

– Многое. Хотя бы эта его чудаковатость и несхожесть со своими хуторянами, – ответил Олег, направляя «газик» по заросшему высокой травой проселку. – На мое усмотрение, этот дед какой-то не такой, как все прочие люди.

– Так это и хорошо, что не такой, как все.

– Удивляюсь, что же тут хорошего? Приглядись-ка к нему: то ли дурачком прикидывается, то ли хитрит, себе на уме. Ох, и хитрун! Все у него хранится в тайне.

– Нет, Олег, тут я с тобой не согласен, – возразил я. – Дед Горобец – человек бесхитростный.

– Не согласен? А он, к примеру, открылся тебе насчет своего волчонка? – спросил Олег. – Сказал правду?

Я вспомнил данное Силантию Егоровичу обещание и ответил уклончиво:

– Об этом не было разговора.

– Вот видишь, не было разговора, знать, промолчал старик, – говорил Олег, не отрывая глаз от дороги. – Таится. А чего ему таиться? А того, что сидит у него в уме что-то свое, тайное. А эти его недовольства? И то ему не так, и это не эдак. И овцекомплекс никуда не годится, и Сероштан сякой-такой.

В это время наша дорога раздвоилась. Одна, широкая, хорошо укатанная колесами, потянулась вправо, на село Скворцы, другая, узкая, с укрытыми в траве колеями, повернула влево и уходила куда-то в степь. Олег остановил машину, вопросительно посмотрел на меня.

– Миша, куда же мы теперь? – спросил он. – Какой у нас дальнейший маршрут?

– На Беловцы, – не задумываясь ответил я как о чем-то давно решенном. – Сворачивай влево и гони прямо на Беловцы.

– Куда, куда? – с усмешкой спросил Олег. – Что-то я недослышал. Это в какие же Беловцы мы поедем?

– Помнишь, мы когда-то ездили в Беловцы, к Овчарникову-старшему, – сказал я. – А теперь поедем в гости к Овчарникову-младшему, к Антону Тимофеевичу.

– Да ты что, в своем уме? – Олег сбил на затылок свою кепчонку, рассмеялся. – Когда это пришло тебе в голову – отправиться в Беловцы?

– Сегодня, когда мы выехали из Мокрой Буйволы. А что?

– Ты еще спрашиваешь «а что»? Вот чудак! А разрешение на въезд в Беловцы у тебя имеется?

– Ничего, как-нибудь проедем.

– А я говорю – не проедем, ни с как-нибудь, ни без как-нибудь, – уверенно заявил Олег, не трогая с места. – Об этом и думать нечего. Нужен пропуск, а его у нас нету. Запомни, Миша, молодой Овчарников завел в селе такой дурацкий порядок, что без специального пропуска в Беловцы и самого господа бога не пустят.

– А почему – дурацкий порядок? – спросил я.

– Что же в нем, в том порядке, умного? – в свою очередь спросил Олег, все еще не решаясь ехать влево. – На всех въездах в Беловцы стоят посты, там, брат, создана такая надежная охрана, что через нее не прорвешься. Рассказывают потешный случай. Как-то ехал в Беловцы сам Караченцев, а разрешения не имел – забыл взять. И что ж ты думаешь? Охранники не пустили Караченцева! Ни за что! Просил, умолял – нет, ни в какую! А ты собираешься проехать как-нибудь. Это хорошо ездить, к примеру, к деду Горобцу. Никто тебя не остановит.

– И все же трогай, поехали, – сказал я. – Не стоять же в степи. Попытаем счастья.

Олег молча нехотя включил скорость, и мы поехали влево.

Подъезжая к Беловцам, мы издали, еще с пригорка, увидели полосатую будку, ярко расписанную красными и белыми полосами, и такой же нарядный шлагбаум, перекинутый через дорогу. Когда мы приблизились к полосатой будке, то с правой стороны увидели так хорошо знакомый всем шоферам «кирпич», то есть тот красный прямоугольник в центре желтого круга, перед которым любая автомашина останавливается как вкопанная. Олег, разумеется, тоже нажал на тормоза, так что они запищали, остановился резко, как перед пропастью, и не без иронии заметил:

– П-р-р-р! Все! Слезай, приехали!

В это время из нарядной полосатой будки вышел пожилой вахтер, небритый, наверное, с неделю. Посмотрел на нас сонными глазами, приставив ко лбу ладонь, и отвернулся. Совсем нетрудно было понять, что этот заросший темной щетиной страж с кудлатой, давно не видавшей расчески головой и заспанными глазами подходить к нам и не собирался. Тогда невольно пришлось вспомнить бытующую на Кавказе поговорку о том, что если гора не идет к Магомету, то Магомет сам идет к горе. Так в лице новоявленного Магомета я смелыми, деловыми шагами приблизился к горе, то есть к небритому вахтеру, поприветствовал его как можно ласковее и как бы между прочим сказал, что я – московский корреспондент, что езжу по селам и хуторам и собираю материалы о лучших людях.

– Нельзя, – сухо молвил вахтер. – Не положено.

– Что – нельзя? – спросил я, глядя на великана наивными глазами. – Что – не положено?

– Въезжать, – так же сухо ответил вахтер. – Видишь, преграда?

– Вижу, – покорно ответил я. – Но не все преграды неприступны.

Давно не бритая гора смотрела на меня совсем не ласково, на ее мрачном челе не выражалось никакой не то чтобы доброты или сочувствия, а даже малейшего намека на теплоту. Чтобы наше молчание не затянулось слишком надолго, я начал расхваливать будку, ее умелую окраску, порадовался механическому устройству шлагбаума – нажми на кнопку, и полосатый столб сам поднимется или ляжет поперек дороги! При этом я особо отметил краску, подобранную на редкость удачно как на будке, так и на шлагбауме, обратил внимание на косые полосы, нарисованные так умело, что их было видно километра за три, а то и за четыре. Я даже не преминул заметить, что будка вместе с перекинутым через дорогу полосатым столбом есть украшение невеселого осеннего пейзажа близ Беловцов. Вахтер молчал, казалось, он неожиданно оглох и онемел. Тогда я спросил, как его имя и отчество.

– На кой ляд оно тебе? – строго спросил вахтер.

– Вы такой видный, такой представительный, я бы сказал, такой оригинальный мужчина, что у вас, по моим предположениям, имя и отчество должны быть какими-то особенными, – сказал я с явным оттенком лести. – Так что скажите, пожалуйста, как ваше имя и отчество?

– Ну, допустим, я – Сидор Софронович, – ответил вахтер уже не так строго. – Так что из того?

– А то, дорогой Сидор Софронович, что в своих предположениях я оказался прав, – сказал я растроганно. – У вас удивительное имя и отчество! Редчайшее! Теперь же всюду одни Валерии и Юрии. А это же Сидор, да еще и Софронович! Чудесно! Позвольте мне, Сидор Софронович, с вашего разрешения занести в свою тетрадь ваше, говорю совершенно откровенно и искренне, редчайшее для нашего времени имя и отчество!

– Зачем же записывать в тетрадь? – уже почти ласково спросил вахтер. – Совсем незачем записывать.

– Это вы так полагаете по своей скромности, – сказал я. – А я считаю, что надо непременно записать. И позвольте мне это сделать.

– Все ж таки скажи – зачем?

– Для истории и, если хотите, для личного удовольствия, – не моргнув глазом, ответил я. – Это же какое имя и отчество! Нигде я ничего подобного не встречал. А как звучит? Музыка! Вам, Сидор Софронович, призна́юсь: вот сколько я езжу из села в село и, знаете, так, для любопытства, заношу в тетрадку все редкое, интересное, любопытное, а такого имени и отчества еще не встречал. Зачем записываю? Скажу по секрету: для своей будущей работы – вдруг, думаю, пригодится. Вот и ваше имя и отчество для меня – это же драгоценнейшая находка! Ни за что не придумаешь – это надо услышать. А это полосатое сооружение у въезда в село? Где еще хоть что-то подобное увидишь? Нигде! Тоже позвольте записать в тетрадь, уверен, пригодится, и еще как пригодится! Так что, дорогой Сидор Софронович, не обижайтесь на нашего брата корреспондента и позвольте тут же, при вас, сделать нужные записи.

– Дозволяю, – последовал скупой, но уже не строгий ответ. – Можешь записать, ежели это надобно для общей пользы… А вот у моего батька, Софрона, отчество было Ксенофонтович. Как, а? Может, и это запишешь? Софрон Ксенофонтович…

– Непременно запишу! – Я поспешил вынуть из кармана тетрадь и карандаш. – Значит, ваш папаша – Софрон Ксенофонтович? Так это же еще прекраснее! И все же Сидор Софронович – звучнее и мне нравится больше. Допустим, какому-то писателю понадобится положительный герой современной деревни – вот оно, имя и отчество тому герою. Не надо выдумывать, ломать голову. Находка! Да и сам ваш вид, Сидор Софронович, вернее сказать, внешность будущего положительного героя, – это же настоящая, без прикрас, натура. Бери вас вот так, запросто, и пиши! А если попадетесь на глаза художнику или скульптору? И тот и другой затанцуют от радости, увидев такую великолепную натуру. За это я вам ручаюсь.

И тут случилось как раз то, что по неписаным законам нашей жизни и должно было случиться: лесть свое дело сделала! Наша «гора» заулыбалась, посветлела, и я невольно вспомнил тот пасмурный день, когда тучи вдруг, неожиданно расходятся, разрываются и с голубого неба на землю уже льются радостные лучи. Точно то же произошло и с нашим Сидором Софроновичем. Его нельзя было узнать. Будто какой волшебник взял одного Сидора Софроновича и заменил другим Сидором Софроновичем. Давно не видавшее бритвы лицо сразу посветлело, помолодело, будто на него упали те же яркие лучи солнца, которые пробились сквозь тучи. Что значит в нашем житейском обиходе лесть! Она нам всюду нужна, без нее не прожить, даже ее капелька и та производит чудеса, действует наверняка и безошибочно. Лесть способна делать с людьми все, что ей вздумается, и будь то какой-нибудь неприступный император, или всесильный государственный деятель, или простой смертный, из самых простых, – а лесть приятна каждому. Кто-то сказал: лесть – это такой напиток, который приятно пить решительно всем, И я, еще раз взглянув на веселого, будто подмененного вахтера, на его заросшее, но теперь уже доброе, улыбающееся лицо, был уверен, что перед нашим «газиком» непременно поднимется это полосатое бревно и что я обязательно повидаюсь с неприступным Овчарниковым-младшим.

– Так ты запиши и мою фамилию, – сказал вахтер таким приятным голосом, каким, ручаюсь, не говорят даже самые близкие приятели. – Ка́пушкин я, Сидор Софронович Ка́пушкин.

– Ай-я-я, Сидор Софронович! И чего же вы молчали? – искренне огорчился я. – Поскромничали, да? Напрасно! Скромность не всегда украшает… Ка́пушкин! Это же типичная фамилия для положительного героя. А какое звуковое сочетание? Прислушайтесь: Сидор Софронович Ка́пушкин! Это получше всякой музыки! Ни за что не придумать. Спасибо вам, Сидор Софронович, за подарок! Да, да, подарок! Я так рад, что это полосатое сооружение преградило мне путь и я смог с вами познакомиться. Теперь можно спокойно повернуть обратно и ехать дальше. Спасибо вам сердечное!

– Куда же ты?

– Поле широкое, дорог много.

– Так, может быть, заглянул бы к нашему Антону Тимофеевичу? – спросил вахтер, и по его загрустневшим глазам я понял, что ему никак не хотелось расставаться со мной. – Антон Тимофеевич – мужчина что надо, натура сурьезная. Таких нигде не встретишь. Батько у него был совсем не такой. Может, заглянешь к Антону Тимофеевичу?

– Посчитал бы за счастье повидаться с Антоном Тимофеевичем, но как же это сделать? – Глазами я указал на лежавшее на дороге полосатое бревно. – Колеса-то через него не перепрыгнут.

– А ежели им, колесам, маленько подсобить? – спросил вахтер, весело подмигнув. – Одну только малость, и им, колесам, прыгать не придется.

– Каким же образом это можно, Сидор Софронович?

– А это уж мы, Сидор Софронович Ка́пушкин, знаем, что и как надо изделать, – решительно заявил вахтер. – Дай-ка мне твой документ. – Он развернул мое удостоверение, которое я подал ему. Читал долго. – Так, Михаил Анатольевич Чазов. Ну, как говорится, попытка – не пытка. Изделаем!

И Сидор Софронович, не переставая улыбаться своим щетинистым лицом, отправился в полосатую будку, слегка нагибаясь в дверях. Дверь была-открыта, и я слышал разговор по телефону.

– Антон Тимофеевич, поверьте моему слову, – говорил вахтер, – человек очень порядочный. Из Москвы. Да, да! Собиратель всего положительного. Документ смотрел. Чазов, Михаил Анатольевич. Да, да, из газеты. Ездит по селам. Но я так понимаю, что он не из газеты, а из Союза писателей, потому как все время говорит о положительных героях. Так как, Антон Тимофеевич, пропустить писателя? Будет исполнено!

Сидор Софронович вышел из будки, сияющий от счастья, и сказал:

– Зараз эта красивая штуковина сама поднимется, так что колесам перепрыгивать ее не придется. – Он нажал кнопку, электромоторчик весело загудел, и полосатый столб стал подниматься. – Готово! Дорога открыта! Можно проезжать.

На прощанье я пожал вахтеру руку и махнул Олегу, чтобы подъезжал.

– Так ты все правильно записал? – спросил радостный вахтер. – Ка́пушкин я, Сидор Софронович! А мой батя – Ка́пушкин Софрон Ксенофонтович!

– Все, все записано правильно, – уверил я радостного Капушкина, влезая в подкативший «газик». – Спасибо вам, Сидор Софронович! Вы настоящий человек, у вас доброе сердце!

Мы проезжали по удивительно чистенькой улице. Она была обсажена молоденькими тополями и покрыта асфальтом, вдоль дворов текли неглубокие ручьи, в них купались гуси, утки. В Беловцах было тихо и безлюдно. Мы проехали мимо знакомого нам, с каменными колоннами, дома старшего Овчарникова. В просторном дворе, который когда-то встречал нас сухим высоким бурьяном, играли дети, было шумно, весело. Олег молча посмотрел на детский сад. По его суровому лицу я понимал, что он все еще сам не верил, как это нам удалось проскочить заградительный пост.

– Миша! Ты маг и волшебник! – наконец сказал он. – Удивляюсь, как тебе удалось поднять этот столб?

– Удалось, – ответил я. – Как известно, свет не без добрых людей. А вахтер оказался как раз таким добрым человеком. Поговорил я с ним по душам, и он все понял.

– Так мы теперь куда?

– Известно, в правление. Меня там ждет Овчарников-младший, – ответил я. – Посмотрим-посмотрим, что это за штука.