Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

– Алексей окончил курсы шоферов, был в армии, а уже когда отслужил, то прибыл к нам в совхоз «Алексеевский», – рассказывала Маруся, вдавливая кулаками резиновые щеки. – А Лида училась в Ставрополе на воспитателя детского садика. Там же, в Ставрополе, вышла замуж за музыканта, гривастого, как породистый конь. Раиса Никитична показывала мне его фото. Веришь, такой патлач, так оброс и бородой и патлами, что и на человека не похожий. Играл он на барабане, не на концертах, как обычно, а в ресторане. Ну, поселились молодожены в частной комнатушке, с милым, как говорится, хоть в шалаше… – Маруся озорно повела на меня глазами. – Он в оркестре гремит на своем бубне, а она в детском садике возится с ребятней. Но замужество с этим гривастым барабанщиком у Лиды получилось горестное. Прижили они двух девочек – это дело легкое, всяк умеет. Ну, когда появились детишки, не те, что в садике, а свои, музыкант бородатый да гривастый нашел себе другую, какую-то певицу или плясунью, в точности не скажу. Осталась Лида с девочками в чужой комнатушке. И вот тогда мать – а матеря они завсегда матеря – и отвела беду от дочки и от своих внучек. Она продала свою домашность в Ессентуках и деньги отдала Лиде на кооперативную квартиру. Дело свершилось быстро, а тут из Алексеевки от сына и от будущей невесты пришло письмо. Так и так, любезная мамаша, жить без вас не можем… Сын Алексей со своей Валентиной просят мать приехать на свадьбу. Раиса обрадовалась. Как же! Сколько лет сын не писал, голоса не подавал, а тут вспомнил мать, приглашает на свадьбу. Потому-то она, как ты видал, всю дорогу была такая счастливая. Но Раиса Никитична до сегодняшнего утра не знала, что Алексей и Валентина по научению тещи – стало быть хозяйки дома, куда Алексей поступал в примаки, – уже сговорились на те деньги, каковые должны быть получены за продажу дома, купить себе «Жигули». Они уже и на море собирались ехать на тех «Жигулях», мечтами жили…

– Как же они сказали об этом матери? – спросил я, допивая остывший чай. – Это надо было бы как-то по-хорошему, мирно…

– Сами молодые, как я полагаю, и не смогли бы придумать, что и как сказать, – продолжала Маруся, не отрывая кулаков от щек. – Так их этому обучила теща, Анна Павловна, баба – жох, я ее знаю. В этом деле она тянула заглавную струну. Всему обучила, ведьма. Она и сама мне, как-то еще до свадьбы, сказала, что посоветовала Алексею и Валентине пригласить мать на свадьбу и что тут ее можно уломать насчет продажи ее домашности. Дескать, сын берет мать к себе, поселяет ее в надворной кухоньке, пусть там живет. Поучала зятя и дочку: письмо напишите поласковее, от меня сватье поклон передайте. Скажите, не сядем за стол, пока тебя не дождемся… И вот Раиса Никитична обрадовалась и прикатила на попутном грузовике. Об остальном знаешь.

– Как же они с нею говорили о продаже дома?

– Недавно была у меня несчастная мать и все рассказала, – продолжала Маруся. – Веселье кончилось ночью, а утром сын пригласил мать на беседу. В комнате уже сидели, поджидая ее, молодая жена Алексея и Анна Павловна. Беседовали они открыто, без утайки, по-нашему – без обиняков и экивоков.

Позже, вернувшись в Москву, я по памяти записал эту беседу так, как рассказала мне краснощекая Маруся.

…Разговор начал Алексей, тихо, уважительно, вежливо.

– Мамаша, послушай нашего доброго совета.

– Слушаю, сынок…

– Тот наш дом, каковой находится в Ессентуках, надобно продать. А сама перебирайся к нам на жительство. Так, Анна Павловна? Верно я говорю?

– Верно, верно, Алеша, – ответила Анна Павловна. – И ты, сватья, не стесняйся, живи у сына. И тебе будет хорошо, и Алеше приятно.

– Не стану я тут жить, – решительно заявила Раиса Никитична. – Не хочу!

– Не хочешь – твое дело, насильно жить заставлять не станем, но домашность надо продать, – так же вежливо говорил сын. – Ессентуки – место курортное, минеральные источники, так что покупатель найдется с деньгами. Надо только не продешевить.

– Продавать-то, сынок, нечего.

– Нечего продавать? – Алексей побледнел. – Как это понимать? А дом?!

– Был дом, да уже нету, продала.

– Это еще что за новость? – еще больше бледнея, спросил сын. – Продала без спроса? Без моего согласия?

– Кого мне спрашивать? Продала по закону, как хозяйка.

– Отдай деньги! – крикнул сын. – Ну, выкладывай, да живо!

– Сын – законный наследник имущества, – сказала Анна Павловна. – Закон на его стороне.

– Нету у меня денег, – ответила мать и заплакала. – Были, да уже нету.

– А ежели нету, то где они? – с ухмылочкой спросила Анна Павловна. – Может, пропила, прогуляла? Или на что другое истратила?

– Это уж не твое дело, – ответила Раиса Никитична. – Помолчала бы!

– А мы молчать не умеем, – не переставая усмехаться, сказала Анна Павловна. – И зятя себе взяли не из молчунов.

– Отвечай, мать, где деньги? – не унимался сын. – Куда их дела?

– Дочке квартиру купила.

– Лидке?

– Да, ей и ее детям. И ты не ори на меня, не испужаюсь.

– Не позволю! – Алексей взял мать за плечи, тряхнул. – Отдай деньги, слышишь! Отдай деньги!

– Алеша, не трогай ее руками, – сказала Анна Павловна и поджала губы. – В суд на нее подашь. В суде разберутся… без драки. Ты – наследник, и закон на твоей стороне.

– Ишь какая хитрая! – вмешалась в разговор и Валентина. – Украдкой, без ведома Алеши продала дом и заявилась на свадьбу. Песни тут распевала, веселилась, плясала. А где дом? Где деньги?

– Твое-то тут какое дело? – Раиса Никитична с теской посмотрела на свою невестку, покачала головой.

– А такое ее дело, – смело ответила Анна Павловна, – что она является законной супругой Алексея.

– Деньги чтоб были у меня, – твердо заявил сын. – Они мне нужны! Понимаешь, нужны!

– Ничего не получишь, сынок. – Раиса Никитична снова заплакала. – Пристал в зятья, и живи. Заработок у тебя и у твоей жены хороший. Жилище имеете. Вот и живите. Чего вам еще?..

Точно так считала и круглолицая Маруся. Она отняла кулаки от своих упругих напудренных щек и продолжала:

– А что? Раиса правду сказала. Какого дьявола им, молодым, надобно? Так нет же, насели на несчастную мать: давай деньги, и никаких разговоров. А почему насели на мать? Жадность, гадюка, всему причиной. «Жигули» им мерещились. Хорош оказался сынок, ить никакой жалости к матери… Утром Раиса Никитична, бедняжка, прибежала ко мне, слезами заливается. – Маруся подошла к окну, приподняла занавеску. – А вот и сама Раиса Никитична! Будто услышала, что о ней говорим. И с чемоданом!

Вошедшую в комнату женщину нельзя было узнать. Я даже подумал, что впервые ее вижу. На плотно сжатых губах – мелкие морщинки, на лице залегла печаль, глаза – со следами от еще не просохших слез. Нет, это была совсем не та веселая, с радостными глазами женщина, с которой я вчера ехал в грузовике. Мне показалось, что знакомую мне кофейного цвета шляпку с медной брошью, похожей на майского жука, надела себе на голову женщина совсем другая – старая, с болезненным, никогда не улыбавшимся лицом. Удивительно, как радость или горе меняют человека.

Она сразу узнала меня. Поставила у порога свой чемодан, посмотрела на меня и, очевидно, не понимая, почему это я чаевничаю у ее знакомой, спросила:

– Мы, кажется, вчера вместе ехали на грузовике?

– Да, ехали, – подтвердил я. – Только вы там, в грузовике, были веселая.

– Верно, была, – грустно ответила Раиса Никитична и спросила: – А вы не в Ставрополь ли едете? Я заглянула в машину – шофер спит. Может, подвезете меня до Ставрополя? – И заплакала, – Сил моих нету тут оставаться… Измучилась.

– Завтра можем подвезти, – сказал я. – Нам еще надо побывать в соседнем хуторе. Мы там заночуем, а утром, если желаете, заедем за вами.

– Мне уехать бы отсюда хоть зараз. – Раиса Никитична склонилась на горку подушек и, не переставая плакать, говорила сквозь слезы: – И зачем я сюда приезжала? Опротивело все, даже сын родной. Ить как говорил с матерью? Разбойник с большой дороги… И все это она, теща, науськала, научила.

– Рая, хватит тебе плакать, – сочувственно сказала круглолицая Маруся. – Переночуй у меня. А утром Миша заедет за тобой и отвезет тебя в Ставрополь.

Раиса Никитична плакала навзрыд, уткнув лицо в подушку, и уже не могла сказать и слова.

– Миша, она согласна, – ответила за нее Маруся. – Поезжай по своим делам, а она у меня поживет. Я не пущу ее к этим извергам! Утречком заезжай прямо до меня, я и завтрак приготовлю. – Она заманчиво улыбнулась мне полными щеками и добавила: – Только крылечко не перепутай.

– Теперь не перепутаю, – пообещал я.

– Как ей горько, бедняжке, – говорила Маруся, ласково поглядывая на плакавшую Раису Никитичну. – Ну ничего, пусть поплачет. От слез на сердце легче. Так не забудь приехать! – напомнила она, провожая меня.

Я торопился. Мне надо было засветло повидаться с женщиной грустной. Пообещав еще раз непременно приехать и не перепутать крылечко, я распрощался и направился к машине. Разбудил Олега, и мы покатили на хутор Воронцовский. С тоской смотрел я на убегавший под колеса асфальт и, краснея, не переставал думать: какой же, оказывается, я плохой выдумщик. Мечтал, придумывал бог знает что о веселой женщине в шляпке кофейного цвета, когда смотрел на нее в кузове грузовика. А что узнал о ней сегодня? Нет, по всему видно, не получится из меня писатель…

7

НА ХУТОРЕ ВОРОНЦОВСКОМ

Несколько слов о самом хуторе.

Небольшое степное поселение отличалось от ему подобных разве только тем, что здесь стояли домики-коттеджи городского типа с палисадниками и садочками. Эти необычные для степных мест красивые строения уж очень наглядно выделялись на фоне неказистых сельских хатенок – так обычно выделяется городской интеллигентный человек рядом с крестьянином.

Административно Воронцовский подчинялся Алексеевскому сельскому Совету, а именовался, и уже давно, не хутором, а третьим отделением совхоза «Алексеевский» – отделение это, кстати сказать, являлось на всем Ставрополье образцово-показательным центром молочного животноводства. Рядом с хутором, как это нередко встречается и в других местах, вырос молочный комплекс, издали похожий на фабрику легкой промышленности. В комплекс входили три фермы, построенные из красного кирпича и имевшие белые, будто из полотна, шиферные крыши. Внутри каждой фермы, над спинами и головами коров, была установлена доильная аппаратура, технически настолько совершенная, что о непосильном труде доярок здесь давно забыли, а если, к случаю, и вспоминали о нем, то как о чем-то далеком и уже невозвратном. Кроме трех ферм комплекс имел «родильное отделение» с высокими, от пола до потолка, и широкими, во всю стену, окнами, внутри – светлое и чистое, как больница. Тут же, рядом, находилось просторное помещение, именуемое «детским садом», – в нем выращивались телята-сосунки.

Имел комплекс и свой осеменительный племенной пункт. Это был одноэтажный особняк, стоявший на приличном удалении от общего стада. Жестяную его крышу, покрашенную зеленой краской, и кирпичные красные стены укрывали высокие и густые деревья. В этом особняке удобно разместились – каждый в своем особом станке – восемь быков-производителей чистокровной темно-красной степной породы, и при них, как слуги при своих господах, безотлучно пребывали два бугаятника посменно – профессия эта, следует заметить, не из легких и не из безопасных. Для тех же, кто в животноводстве несведущ, необходимо сказать и о том, что эти бугаи-красавцы, на сильных коротких ногах, были в меру упитанные, в меру поджарые, в меру грудастые, словно бы выточенные из красного дерева, – бери их и ставь напоказ, как произведение искусства. Рога у них были небольшие, острые, темно-яркого отлива. Между рогами петушился курчавый парубоцкий чуб, в ноздрях – кольцо из нержавеющей стали, всегда мокрое, с тонкой блестящей цепью. Посмотришь на такого красавца и невольно подумаешь: во всей его бугаячьей стати не было ничего ни лишнего, ни недостающего, весь он как бы был отлит из меди по проекту талантливого скульптора. Шея у быка толстая, ее не обхватить и двумя руками, морда – с широким лбом и маленькими глазками, с виду смирными, с сонной поволокой, которые он то закрывал, то открывал. Каждый из этих великанов имел кличку и охотно отзывался на нее. Позови – и он повернет к тебе голову, посопит ноздрями, как мехами, или подаст слабый голос. Как, по какому принципу им давали клички еще при рождении, никто точно сказать мне не мог. Но были среди этих кличек довольно-таки оригинальные и даже забавные, такие, к примеру, как Крикун, Одуванчик, Оратор, Непейвода. Одного производителя почему-то назвали Поэт. Наверное, подумал я, за его красивые, прямо-таки поэтические рога и вьющуюся чуприну между ними. А были клички и простые: Быстрый, Достойный, Смирный. Каждый из жителей удаленного от ферм особняка – это свой, особенный, оригинальный характер, и от того, какой у него «слуга», как он к нему относится, в зависимости от всего этого меняется у бугая воров – в лучшую или в худшую сторону. Если бугаятник человек ласковый, внимательный, добрый, то и бугай у него такой же. Какой-нибудь Оратор или Непейвода так привыкает к своему «слуге», так ему нравится и доброта, и ласка, и услужливость, что вскоре они становятся друзьями. К такому своему другу бугаятник подходит смело, и бугай тут же улыбается ему своими сонными глазками, подает голос, то есть мычит, но как-то по-особенному, тихо, как бы говоря: «Ну где же ты, дружище, так долго пропадал?..» Когда же бугаятник брал гребенку и начинал распушивать курчавый чуб, протирать влажным полотенцем рога или чесать под животом, красавец от удовольствия прикрывал веки, вытягивая короткую сильную шею, и в такую минуту делался смирнее телка. Бугаю по кличке Поэт его «слуга» каждое утро читал лирические стихи. Поэт слушал внимательно, закрывал от удовольствия глаза и слегка покачивал красивыми поэтическими рогами. Но такое простое, дружеское отношение со своими рогатыми красавцами бывает далеко не у каждого бугаятника. Случались и ссоры, и неприязнь, и даже вражда.

Проезжаешь по шоссе, и никак нельзя подумать, что в этом затерянном в степи хуторе ведется такая кропотливая селекционная работа. Но это так. В «Алексеевском» третье отделение отличалось не только рекордными надоями молока на одну фуражную корову, а, главным образом, тем, что из года в год здесь улучшалась порода молочного скота. На третьем отделении трудились ученые – это для них и были построены особняки со всеми городскими удобствами. Из Москвы в Воронцовский приезжали академики и доктора сельхознаук, в специальных лабораториях они проводили научные опыты. Частенько третье отделение навещали журналисты, кинооператоры, месяцами здесь жили писатели-очеркисты. Отсюда, из Воронцовского, на молочные комплексы всего края и за пределы края уезжали в специальных грузовиках пламенеющие на солнце своей красной шерстью молодые элитные телочки.

В Воронцовском, в котором мне доводилось бывать и раньше, нам с Олегом, можно сказать, повезло: нужную хату отыскивать не пришлось. Сразу же, как только мы въехали в хутор, нам встретился рослый, плечистый парень в ватной стеганке, в картузе, сдвинутом на затылок, и в поношенных штанах, испачканных на коленях свежей травой. Он показался мне похожим именно на того молодого мужчину, который с ребенком на руках стоял возле порога, когда мы с шофером помогали грустной старухе выбраться из грузовика. Я попросил Олега остановить машину рядом с парнем и сказал:

– Товарищ! Вчера из Ставрополя в ваш хутор приехала на попутном грузовике мать к своему сыну. Когда ей помогли выбраться с кузова, то навстречу выбежала девочка лет четырех, надо полагать, ее внучка.

– Ну, допустим, – неохотно ответил парень в стеганке. – А в чем дело? Допустим, старуха приехала, допустим, ей навстречу побежала ее внучка лет четырех. Что дальше?

– Хотелось бы повидать эту старуху.

– Извиняюсь, зачем? – спросил парень, поправил сползший на затылок картуз. – Зачем она вам понадобилась?

– Просто так… Помогите, если можете, отыскать ту хату, куда приехала мать к сыну.

– А не заметили вы, случаем, возле той хатенки мужчину с малым дитём на руках?

– Как же, как же! – воскликнул я. – Именно заметили!

– Так это был я. – Тут парень рывком натянул на лоб картуз. – Только, будет вам известно, вчера приехала не мать к сыну, а теща к зятю. А зять – это я. И я хочу знать, зачем вам потребовалась моя теща?

– Если тебе не трудно, то проводи нас к своей теще, – сказал я. – Мне надо с нею повидаться и поговорить.

– Я как раз иду на работу. Вон туда. – Парень указал на зеленые кущи деревьев, сквозь листья которых виднелся дом из красного кирпича. – Там, между прочим, проживают мои подопечные, заждались, поди, – добавил он, невесело улыбнувшись. – Надо к ним поспешать.

– А ты садись в машину и поедем с нами, – сказал Олег. – Покажешь свою хату, а на работу я тебя мигом подброшу на машине. Так что к своим подопечным не опоздаешь.

– Ну, ежели так, то я согласен.

Парень быстро влез на заднее сиденье «Москвича» и сказал Олегу:

– Держи прямо. Моя хатенка приметная, без кола и без двора, ее не проедешь. – И обратился ко мне: – Меня зовут Петром Калашниковым. Вот уже десятый год безотлучно нахожусь при бугаях здешнего племпункта, – добавил он, когда мы вдвоем направились к хате по знакомой мне темневшей в бурьяне дорожке. – Дома одна теща, Дарья Петровна, с внуком Андреем. Так что я оставлю тебя, беседуй сколько душе угодно, а меня пусть твой шофер, как и обещал, подбросит на племпункт. Эти мои разлюбезные красавцы не любят, когда я задерживаюсь. – Он решительно распахнул дверь и из сеней, крикнул: – Мамаша! Принимайте гостя! А я поспешу к бугаям!

– Ой, кто же это, Петя? – послышался женский голос. – Ох, господи, какой еще гость?

– Он сам про то скажет, – ответил Петр Калашников и ушел.

Я видел, как наш «Москвич», развернувшись, промелькнул мимо окна. А передо мной уже стояла, будто и знакомая мне и будто не знакомая, пожилая женщина, держа на руках годовалого ребенка. Я двинул от удивления плечами и подумал: а не ошибся ли? Может, этот бугаятник привел меня не к той старухе, с которой я ехал в грузовике? Это была совсем другая женщина, мне она показалась и моложе, и глаза у нее не были заплаканы, и на лице не осталось и следа грусти.

– Вы узнали меня? – спросил я.

– Что-то, товарищ, не признаю, – ответила она, все еще с удивлением глядя на меня. – Вы, случаем, не из совхозного месткома? Не насчет ли моей жалобы?

– Нет, я не из месткома. Вспомните, вчера мы вместе ехали на грузовике, – говорил я, а в голове: «Да нет же, это совсем не та старуха, которая всю дорогу плакала и которая мне была нужна». – Помните, рядом с вами сидела женщина, веселая, в шляпке, и старик с мальчуганом. А я все время стоял возле кабины.

– Что-то не припомню. Память стала дырявая…

– Вспомните, мы с шофером помогали вам слезть с грузовика. А к вам бежала девочка лет четырех? Неужели забыли?

– Какаясь, верно, баба сидела возле меня, – ответила старуха с ребенком. – И старик с пареньком был. А тебя не припоминаю… А по какому же делу ты ко мне? Ежели то заявление, какое я посылала в местком, давно, еще из Ставрополя… Адвокат, грамотный человек, писал…

– Нет, мамаша, я приехал не в связи с вашим заявлением, – поспешил ответить я. – Я приехал так, без особого дела…

– Как же без дела? Такого не бывает… Дела нету, а приехал?

– Хотелось повидаться с вами и побеседовать.

– Да об чем же нам толковать-то? – еще больше удивилась старуха. – Ежели насчет моего заявления в местком, сказать, насчет моей дочки… Что-то никак не возьму в голову.

– Я уже сказал вам, что приехал не насчет жалобы. Просто так, если вы не возражаете, поговорим вообще…

– Зараз я внука уложу, ему пора спать. Солнце-то уж садится.

Дарья Петровна прошла с внуком в соседнюю комнату и долго не возвращалась. У меня было время и подумать, и осмотреть чужое жилье. Обычная деревенская бедная обстановка, даже с деревянной лавкой вдоль стены. Не было, как обычно, стульев – стояли две самодельные табуретки и эта длинная, из широкой доски, лавка. На кровати – ни перины, ни подушек и подушечек, которые возвышались бы горкой, как у круглолицей Маруси. Не было ни знакомых мне цветов в банках на подоконниках, ни занавесок на окнах, ни дивана с непременными кружевными накидками, ни дорожек на полу. Свежий глаз без труда замечал не только материальные недостатки Петра Калашникова, а и отсутствие в хате заботливой хозяйки. Все, что было здесь наскоро прибрано и наскоро убрано, сделано, очевидно, недавно, руками Дарьи Петровны.

Наконец вернулась Дарья Петровна. Голова у нее причесана, на плечи накинут шерстяной, тонкой вязки, полушалок. Она присела на табуретку, присмиревшая, готовая слушать, что же я ей скажу, о чем стану спрашивать. А на дворе уже начинало вечереть, темнели оконца, в комнате густел, плотнел полумрак.

– Беда, электричество тут дают, когда уже совсем стемнеет, – сказала Дарья Петровна. – Посидим пока без света, посумерничаем… Так неужели и ты тогда ехал с нами на грузовике? Всех помню, а тебя не припомню… Так зачем же ты приехал? Должно быть, по жалобе…

– Нет, не по жалобе, – еще раз сказал я. – Я приехал на хутор и отыскал вас, Дарья Петровна, только для того, чтобы спросить: скажите мне, если это, разумеется, для вас не тайна, почему вы тогда, в грузовике, были так опечалены? Почему всю дорогу плакали? Что за горе было у вас?

– И из-за этого прикатил сюда на легковике? – от удивления Дарья Петровна даже рассмеялась. – Ой, быть того не может! Да ты что, парень, аль не при своем уме? Зачем тебе понадобилось знать мое горе? Неужели ради этого и припожаловал на хутор?

– Да, ради этого…

– Какой же дурень тебе поверит? – спросила Дарья Петровна, поправляя на плечах полушалок. – Брехня! Я тоже не верю.

– А я прошу поверить мне, – говорил я, понимая, что мои слова все одно не убедят старуху. – А что тут такого? Почему вы мне не верите?

– Да у тебя что, и вправду никаких других дел тут нету?

– Я уже сказал. Мне интересно узнать от вас…

– Ой, парень, ой, не хитри, не обманывай старших, – перебила она, весело посмотрев на меня. – Да ты подумай сам: разве можно приезжать к каждому, у кого в жизни стряслась какая беда аль свалилось на плечи какое горе? Не верю! И кому нужны мои слезы? Никому! В местком еще когда послала жалобу, а ответа никакого нету… А вот и свет! – сказала она радостно. – Ну, теперь, при таком освещении, смотри на меня и ничего от меня не утаивай. Я гожусь тебе в матеря, и ты говори, как сын матери: какая причина заставила тебя сюда приехать?

Пришлось сказать ей всю правду.

Дарья Петровна слушала меня молча, и я заметил, как лицо ее темнело и старело, и теперь она уже была похожа на ту, плакавшую на грузовике, старуху. И вдруг, как бы что-то вспомнив, она закрыла широкими, натруженными руками лицо, и я увидел, как между ее кривых, утолщенных в суставах, пальцев потекли слезы. Она плакала беззвучно, не всхлипывала, не шмыгала носом, то наклоняя, то поднимая голову. Я ждал, когда она успокоится, уже не надеясь на откровенный разговор. Однако Дарья Петровна перестала плакать так же неожиданно, как и начала, только еще долго, молча и с удивлением смотрела на меня мокрыми и такими же печальными глазами, как и тогда, на грузовике.

– Выходит, плохой из тебя угадчик моей жизни, – сказала она, пробуя через силу улыбнуться. – Сказать, никудышный.

– Выходит, так, – согласился я.

– Да и как ее, неизвестную жизнь, узнать? Не зря же говорится: чужая жизня – потемки.

– Но какое же у вас было горе? – еще раз спросил я. – Теперь-то вы можете сказать мне?

– Было? – переспросила она, и слезы снова покатились по ее щекам. – Оно, горе, не только было, а и осталось, мое горюшко, со мной… Как тебе известно, сюда я приехала из Ставрополя. А чего всю дорогу плакала? Думала, как же мне помирить свою дочку с зятем, и придумать не могла, а сердце болело, болело. Горюшко мое – дочка Галина. Нажила с мужем двоих детишек, а после этого подняла хвост и убежала, извиняюсь, к какому-то подлюке, хотя он и считается человеком ученым да культурным. А чего убежала? Законный муженек оказался не таким, некультурным. Подавай другого, культурного, будто с культурным бабе, извиняюсь, спать слаще…

Из ее сбивчивого рассказа я понял: мать во всем обвиняла дочь и была полностью на стороне зятя, хвалила его, называла «парнем хоть куда»; он и на работе старательный, и с людьми обходительный, и не пьющий, и не курящий.

– А почему не пьет и не курит? – спросила она и сама же ответила: – Потому как завсегда находится при бугаях, а те животные сильно благородные, они не могут переносить ни табачного дыма, ни спиртного духу. И ежели бугаятник закурит папироску или выпьет чарочку, то сильно злятся. Есть у Пети бугай по прозвищу Поэт. Так тот любит стишки слушать. Петя читает ему все подряд, и бугай, веришь, аж глаза от удовольствия зажмурит.

По утверждению Дарьи Петровны, ее дочь, Галина, была виновата решительно во всем: и в том, что после окончания института не осталась в Ставрополе, где ей предлагали работу, а поехала лаборанткой в «Алексеевский» – «хотелось ей тут пробиться в науку»; и в том, что Галина поспешила выйти замуж за Петра Калашникова, бугаятника, и в том, что родила двух детей.

– Не было бы у нее детишек, и она свободна, могла бы, ежели не нравится, бросить мужа, – добавила она. – А теперь остались они без матери, сиротками… Как им, бедняжкам, жить?.. А насчет Петри скажу тебе истинную правду: хоть он и находится на простой работе, а человек он сердешный, через то и бугаи его любят. И дело свое он знает. Всему семейному, горю повинна Галина. Получается так: когда выходила за Петра, то он ей нравился, а через время, рассмотревшись, увидала, что муж у нее не такой, какого бы ей хотелось. И должность у него – бугаятник, совестно людям сказать, и культурности мало. И еще надобно тебе сказать: Галина – девка собой смазливая, мужики еще и зараз поворачивают на нее свои головы, как ото цветущие подсолнухи поворачивают к солнцу свои шляпки. А тут, как на беду, в Воронцовский из Москвы приехал молодой ученый по имени Валерий, собой и красивый, и культурный, и в шляпе. Вот тут-то моя Галина и сдурела, бросила мужа и детишек и помчалась до красавца в шляпе.

История, рассказанная мне Дарьей Петровной, в общем-то обычная, каких в жизни встречается немало, и пригодна разве что для сюжета короткого рассказа. Однако в этой с виду мало чем примечательной семейной истории меня привлекла одна деталь: по утверждению матери, Галина не стала жить с Петром только потому, что в нем якобы не было, как выразилась Дарья Петровна, «того культурного обхождения, каковое имеется у Валерия».

– Может, дочь ваша полюбила Валерия? – спросил я.

– Какая там еще любовь, – нехотя ответила Дарья Петровна. – Так, одно баловство. И тот, ученый, тоже хорош гусь, сманил замужнюю бабу. Вот на него-то я и жалобу писала. Да что с того толку?

– Дарья Петровна, это то, что было, – сказал я, желая вызвать у моей собеседницы интерес к нашему разговору. – А как теперь? После вашего приезда сюда?

– Что ж теперь? Одно слово: плохо. – Дарья Петровна печальными глазами посмотрела на меня. – И не их мне жалко. Не поладили промеж себя молодые, – и нехай, ничего не поделаешь, не они первые, не они и последние. Жалко малышей, ить они-то ни в чем не виноватые и страдают понапрасно. Старшая, Надюша, в детском садике днюет и ночует, там ей хорошо. Но ить она все уже понимает, по заплаканным ее глазенкам вижу – соображает, что к чему. А Андрюшке мать еще больше нужна. Думалось, приеду, как-нибудь улажу ихний разлад и вернусь до своего старика. Оставила-то одного, а он тоже беспомощный, как малое дитё. Теперь вижу: придется пожить у зятя. Как же Петя обойдется без меня с детишками? Он и так, бедняга, весь извелся от горя…

– Говорили ли вы с Галиной-то?

– А то как же! – живо ответила мать. – Была, была у меня с дочкой балачка, да что толку. Неразумная девка, опозорила и себя и всех нас.

– Что же она говорит?

– Заладила одно: не буду жить с неотесанным мужиком, и весь ее разговор. Знать, тот, Валерий, выходит, и отесанный, и чистенький, городской, а Петро и неотесанный, и мужик. – Дарья Петровна тяжело вздохнула, вытерла пальцами слезы на щеках. – А куда, спрашиваю, смотрела, вертихвостка, когда выходила замуж за неотесанного мужика? Была, отвечает, молодая и слепая. А зараз, вишь, подросла и враз изделалась зрячей, все увидала и все поняла. Знаю я эти бабские уверточки, сто причин отыщет в свое оправдание. Уйти от мужа? Это что же такое? Да и Петя – это же какой человек, если бы ты знал. Золотой! И работник безотказный, и семьянин, каких надо поискать, и слова обидного ей не говорил. Жить бы да бога молить, что достался такой муж. А ее, как ветром, понесло к другому. В душу влез тот Валерий, ласковыми словами заморочил молодую и дурную бабью голову. Вишь, как рассудила: тот – ученый, а этот – бугаятник, мужик. А что плохого в том, что Петро ухаживает за бугаями? Должность и заработная, и почетная, и не каждому ее доверят. Поглядел бы ты, как эти рогатые великаны любят Петра, как они его поджидают и как встречают. Все то, что он им говорит, те стишки, какие читает, они понимают, как люди, ей-богу! Сильно уважают они Петрю, а он их иначе как красавцами не называет. Чуть что: мои красавцы! Вот пусть бы тот, культурный Валерий, сумел бы так запросто обходиться с бугаями, как обходится с ними Петро.

– Где же Галина сейчас живет?

– Там, у него. Где же еще! Бесстыдница! – Дарья Петровна закрыла тоскливые мокрые глаза, помолчала. – Приехал – и ему, как ученому, сразу дали две комнаты в тех кирпичных домишках…

– Есть ли у него жена?

– Будто бы неженатый, – нехотя ответила Дарья Петровна. – Да кто их поймет-разберет? В отъездах все мужики холостяки. – Она вздохнула глубоко, всей грудью. – Ить грамотная моя Галина, не то, что я, в институте обучалась, а вот ума-разума не набралась и через то не понимает: счастливая жизня бывает только тогда, когда перемешаны праздники с буднями. А с тем Валерием у Галины зараз одни праздники, каковые могут вскорости наскучить и ему и ей… А тогда что? – И снова тяжелый глубокий вздох. – Хоть она и моя чадушка, а я скажу так: ненормальная, вот она кто! И могу добавить: с тем Валерием у нее все одно не получится семейная жизнь. Перебесится баба, покуражится, вертихвостка, да и возвернется к Петру.

– А если не вернется?

– Я мать и вижу, что вернется, – уверенно ответила Дарья Петровна. – Она уже и зараз то заглянет в детский садик, к Наденьке, то забежит в хату, когда Петра нету, чтоб хоть взглянуть на Андрейку… Эх, горе, горе. Мне же все видно: по соседству с тем бесом, каковой турнул ее к чужому мужику, в душе у нее все еще живет мать, и она-то, мать, кличет и тянет к детям. Да и приходит к доченьке и к сынишке не с пустыми руками. То молока принесет, то конфеток. А вчера прибежала перед вечером, взяла Андрейку, прижала к себе, целует и сама слезами заливается… Что же это за жизнь? Детей Петро ей не отдаст, в этом он как железо. Да ежели б и отдал, то с детьми она Валерию не нужна. Так что помучает себя и других возле себя да и заявится к Петру и к детям как миленькая. Хорошо, ежели за это время Петро душой к ней не очерствеет и после всего примет ее. А ежели не примет?