Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Вскоре и я понял, что именно эти перемены в Мокрой Буйволе и стали причиной той ненависти, которую питал мой дядя Анисим Иванович к Андрею Сероштану. Стало мне известно и о том, что самым ходовым словом в Мокрой Буйволе сделалось слово «комплекс». Правда, не сразу, не вдруг. Поначалу, когда Андрей Сероштан, объясняя чабанам свой план перестройки овцеводческого хозяйства, первым назвал это слово, оно показалось хуторянам каким-то чужим, нескладным в произношении, оно как-то неловко, неудобно ложилось на язык, и все же привыкли к нему быстро. Теперь можно было услышать:

– Эй, дружище, это и есть Мокрая Буйвола?

– Проезжий, запомни раз и навсегда: это уже не Мокрая Буйвола, а овцекомплекс.

– Чудо! Что ж оно такое – овцекомплекс? И с чем его едят?

– Не прикидывайся дурачком. Разве не видишь те строения, что стоят по бугру?

Или:

– Кирюха, куда собрался так рано?

– Известно, поспешаю на комплекс. Через час заступаю на смену.

– Ну-ну, поспешай, на комплекс опаздывать нельзя. Там все расписано по графику. Это тебе не степное гуляние с ярлыгой на плечах.

Значительно позже, когда я уже несколько раз побывал в Мокрой Буйволе и осмотрел детально сероштановские нововведения, я как-то спросил молодого овцевода-механизатора:

– Ну как? Привыкли к комплексу?

– Ого! Еще как привыкли! Дело подходящее.

– Как же с ярлыгами на комплексе? Все еще имеете? Или уже сдали в музей?

– Ну как же без ярлыги? – ответил овцевод-механизатор. – И незачем ее сдавать в музей, себе пригодится. Хоть мы зараз вроде бы и обезоруженные, то есть находимся, можно сказать, не при ярлыге, а при моторах и уже не кладем ее, нашу разлюбезную подружку, на плечо, не гуляем с ней по степи, а все ж таки без этого важного житейского инструмента и на комплексе не обойтись. Допустим, вам надо изловить нужного барашка или нужную ярочку. Как? Каким манером? Берем за ногу ярлыгой, действуем простым дедовским способом, то бишь без всякой механизации.

– А как же на комплексе с волкодавами? – поинтересовался я. – Что-то их тут не видно.

– Вот без волкодавов обходимся, – ответил молодой овцевод-механизатор. – Отжили свое собаки, стали ненужными.

– Куда же они подевались?

– Кто их знает, степь-то широкая. А что? Нынче четвероногие охранники нам без надобности. – И тут же молодой овцевод-механизатор пояснил: – Одно – то, что в наших местах волков давно уже нету, а другое – то, что отары на комплексе так надежно обнесены железной изгородью, что никакая зверюшка, даже двуногая, к ним не залезет. А ежели вы хотите посмотреть волкодавов, то пойдите к деду Горобцу. Старик приютил в своем дворе целую троицу, любуется ими, разговаривает с ними, будто с разумными существами, потому как старый чабан сильно привык к собачьей дружбе.

8

Самым примечательным местом в Привольном была обыкновенная водоразборная колонка. На середине хутора стояла невысокая чугунная тумба с ручкой, до блеска натертой ладонями – только нажми ее, и вода потечет, как из родника. Появилась она на улице недавно, можно сказать, вместе с асфальтом. Раньше воду в Привольный, привозили на быках – занятие нелегкое и канительное. Ездили к Птичьему роднику, версты за три, ведрами наливали воду в бочки и потом развозили ее по дворам. Теперь же из того Птичьего родника вода торопилась в Привольный сама, по трубам.

Возле водоразборной колонки, как близ деревенского колодца, всегда можно было встретить двух-трех баб с ведрами и коромыслами, узнать от них хуторские новости, такие, к примеру, как кто на ком женился, кто с кем развелся, что сказала бабка Фекла и что говорил дед Корней. Место это было всегда людное, говорливое, шумное, потому что сюда не только приходили хуторяне с ведрами, а и подруливали все автомашины, какие только проезжали по тракту, и тишину Привольного частенько нарушали то гул моторов, то голосистое попискивание тормозов. Каждый день ровно в двенадцать к водоразборной колонке подворачивал автобус, старый, как столетний дед, с побитыми крыльями, с рыжими, густо завьюженными дорожной пылью боками. Этот шоссейный трудяга спешил из Ставрополя в село Апанасенковское, чтобы ровно в шесть часов уже вернуться из Апанасенковского, направляясь в Ставрополь. И шофер и пассажиры хорошо знали водоразборную колонку, радовались случаю, чтобы возле нее малость размяться, отдохнуть, попить воды, умыться.

А сегодня это людное место стало невольным свидетелем несколько необычного для Привольного происшествия: исчезновения моей двоюродной сестренки Кати. Это случилось среди бела дня. Многие привольненцы видели, как к колонке подкатил новенький «жигуленок» цвета ковыль-травы и как он резко затормозил – колеса заплакали в голос и поползли по асфальту, оставив на нем черный след. Как раз в это время возле колонки никого не было, стояла, опустив к ногам ведра с коромыслом, одна Катя. Из соседних дворов видели, как молодцеватый на вид шофер открыл дверку и сразу же ее захлопнул. В ту же секунду «жигуленок» цвета ковыль-травы рванулся с места, как табунный пугливый конь, и не покатился, а, казалось, птицей полетел, не касаясь колесами земли, и Катю точно бы сдуло ветром: возле колонки, где она только что стояла, остались ее ведра да коромысло на них.

Час и два отец с матерью поджидали дочку с водой, а она не приходила. Наступил вечер, а Кати все не было. Всполошились не только родители, а и хуторяне, терялись в догадках, не знали, что и подумать, ибо такого приключения в Привольном еще никогда не было. Анисим Иванович, матерясь и проклиная белый свет, оседлал мотоцикл и в ночь укатил в Богомольное к участковому милиционеру. Разумеется, разгневанный и опечаленный отец не знал, что в тот самый час, когда он, волнуясь и часто повторяя «некоторые из которых», рассказывал участковому о странном исчезновении своей дочери, тот же «жигуленок» цвета ковыль-травы вернулся в хутор с потушенными фарами. Вблизи колонки незаметно, по-воровски вкатился во двор и остановился возле крылечка с нарисованными на нем ковриками. Из «Жигулей» проворно вышла Катя, оправила смятое снизу платье и, постучав в дверь, негромко сказала:

– Бабуся, открой… это мы…

Я находился в соседней комнате, и мне было слышно, как звякнула щеколда, открылась дверь и моя бабуся певучим голосом сказала:

– Ой, внученька, голубонька моя! Совсем заждалась вас. А где Андрюша?

– Бабушка, я тут, – отозвался басовитый голос.

– Ах, разбойник-разбойник, куда ж ты внучку мою укатил, – ласково говорила бабуся, когда к ней подошел Андрей. – И чего так долго не приезжали? Я уже думала, шо вас милиция изловила. Ну, проходите в хату, милые вы мои беглецы.

– Изловить нас не так-то просто, – пробасил Андрей, переступив порог. – Мы – неуловимые.

– У нас колеса быстрые, – смеясь ответила Катя.

– А батько твой тоже на быстрых колесах умчался в Богомольное, в милицию жаловаться.

– Что ж ему делать? Пусть жалуется, – сказал Андрей.

– Где же вы так долго пропадали?

– В Кизиловой балке, – так же весело ответила Катя. – Поджидали темноту.

– Эх, Кизиловая балка, Кизиловая балка, – мечтательно говорила моя бабуся. – Частенько я вспоминаю Кизиловую балку, а вместе с нею и свою молодость. Давненько это было, еще задолго до войны. В Кизиловой балке находилась наша стоянка. Красивое место. – Было слышно, как она обняла Катю и Андрея и спросила: – Ну, неуловимые, якие у вас теперича намерения?

– А что намерения? – переспросил Андрей. – Какие были, такими и остались. Завтра поедем с Катюшей в Совет, распишемся и отправимся ко мне, в Мокрую Буйволу. Мои старики давно нас ждут.

– Такое ваше намерение, дети, никуда не годится, – строго сказала бабуся. – Да ты шо, Андрюха? Али ненормальный? Як же можно увозить Катюшу в свой дом без родительского на то благословения? Нельзя, неможно. То, шо ты прокатил ее на «Жигулях», – еще не самое главное. Требуется согласие батька и матери.

– Так вы же согласны, бабуся? – смутившись, тихо сказала Катя. – Вы и благословите нас с Андреем.

– Нельзя мне. Было время, всю свою шестерочку благословляла, а вас не могу.

– Вы же и Андрюшу научили, как меня увезти, – тем же тихим голосом говорила Катя. – И мы все сделали так, как вы нас учили.

– Хорошие мои, якие вы послушные… Ладно, пособлю вам еще. Утром мы вместе пойдем к Катиному батьке. И хоть я знаю, сынок мой дюже брыкается и зараз он еще и злющий, як зверюка, а уговорить его все ж таки надо.

– А маму? – спросила Катя.

– С твоей мамой поладим, у нее серденько отходчивое. – Бабуся повеселевшим голосом добавила: – Ну, а теперь открою вам важную новость. Знаете, кто у меня зараз находится в хате?

– Не знаем, – ответила Катя. – А кто?

– Ни за что не угадаете.

– А вы скажите.

– Чего сказывать-то, сами зараз побачите. Эй, Мишуха, выходи!

Я показался в дверях, глупо улыбаясь, и Катя с криками «Ой, Миша! А борода! Неужели это ты?!» бросилась обнимать и целовать меня.

– Катерина! Как ты выросла! – говорил я, чувствуя жаркое дыхание сестры. – Не узнать! Была девчушкой, а теперь…

– Подольше бы не заглядывал в хутор, так и совсем бы меня не признал, – смеясь и блестя глазами, ответила Катя. – Ой, мамочки, у нашего Миши борода! На попа похож, честное слово! – Она ласково, без улыбки смотрела на Андрея. – Миша, познакомься. Это Андрюша.

– Твой жених?

– Ой, Миша, да ты все уже знаешь?

– Знаю и радуюсь за тебя.

Передо мной стоял коренастый, крепко сбитый парень с белесым, мягко вьющимся чубом. Шея у него, словно бы отлитая из красной меди, выступала над белым расстегнутым воротником рубашки. Мы поздоровались, я почувствовал жесткую силу его руки и невольно спросил:

– Наверное, занимаешься боксом?

– Что ты, какой бокс? – искренне удивился Андрей. – Мой бокс – овцы. У меня их больше двадцати тысяч, так что заниматься боксом некогда.

– Миша, как же хорошо, что ты приехал, – радостная, возбужденная, говорила Катя. – И как раз к нашей свадьбе. И как ты мог узнать, что я выхожу замуж?

– Очевидно, помогла телепатия, – ответил я. – Веришь, Катюша, все эти дни меня тянуло в Привольный. Не мог понять: почему? Я даже чувствовал запах полыни. А теперь все понимаю: потому меня тянуло в Привольный, что моя милая сестричка выходит замуж. Как же я мог не приехать?

– Ну, молодежь, набалакаться еще успеете, будет время, а зараз всем пора спать, уже поздно, – строго сказала бабуся. – Ты, Андрюха, отправляйся на своем бегунке в Мокрую Буйволу, хорошенько поспи дома, а утром приезжай. Да смотри являйся пораньше и не опаздывай.

– А Катя? – спросил Андрей. – Как же без нее?

– Твоя Катюша переночует у меня, – ответила бабуся спокойно. – Ничего с нею не случится.

– Катя, без тебя я никуда не поеду. – Андрей виновато двинул плечами. – Да у меня и бензин в баке кончился. До Мокрой Буйволы не доеду.

– Андрюша, послушайся бабушки. – Катя с мольбой в глазах смотрела на Андрея. – Раз бабуся советует…

– Андрюха, сынок, поезжай, – говорила бабуся. – Только смотри не проспи.

– Михаил, поедем со мной, – обратился Андрей ко мне. – Дорога между нашими хуторами отличная, прокачу тебя с ветерком. Да и посмотришь, где и как я живу. Поедем, а?

– А бензин? – спросил я.

– Минуту подожди тут, в Привольном у меня друг-шофер, я возьму у него бензин, – сказал Андрей, направляясь к выходу. – Я быстро.

Катя проводила Андрея до машины и минут через пять вернулась в хату тихая, грустная, припала к бабушке и заплакала.

– Эх, девичество, какое оно слезливое, – говорила бабуся, положив ладонь на голову внучки. – Ну, чего слезы?

– Он сел в машину и уехал, а мне стало страшно, – сквозь слезы говорила Катя.

– Нечего тебе страшиться, разлучаешься-то не навеки. Да и впереди их, этих разлук, сколько еще будет. Помню, и у меня были разлуки, и мне казалось, шо без своего Ивана и дня не смогу прожить. – И бабуся взгрустнула. – Потом пришла самая страшная разлука – проводила Ивана на войну. Не знать бы тебе, девонька, той разлуки, яку я познала…

– Бабуся, я не могу без него… Вот при Мише скажу – не могу.

– Так сильно полюбила? – спросил я и вспомнил свою Марту.

– Угу…

– Ничего, Катюша, все будет хорошо, – говорила бабуся. – Вот Мишуха и Андрюха уедут, а мы ляжем спать. Утром пойдем к батьке и матери. Самое важное для тебя теперь – надо хорошо выспаться.

– Я ни за что не усну.

– Да неужели? – искренне удивилась бабуся. – Так-таки и не уснешь?

– Ни за что! – уверяла Катя. – Да и как же можно спать?!

– Глупенькая, можно, и еще как можно. – Бабуся подняла Катину голову, вытерла ей глаза. – Вот и Мишуха то же скажет. Как, Мишуха, можно Катерине спать?

– Мне трудно сказать, – ответил я. – Но спать надо.

– Ты небось голодная?

– Что вы, бабуся! – Катя смотрела мокрыми, счастливыми глазами то на бабушку, то на меня. – Андрюша, знаешь он какой?

– Какой же он? Обыкновенный.

– Что ты! Он заботливый. – Катя загадочно улыбнулась мне, как бы говоря: «Вот у меня какой жених, и ни ты, ни бабушка не знаете Андрюшку». – В машине все у него было припасено: и хлеб, и колбаса, и свежие огурцы, и даже ситро. В Кизиловой балке мы пообедали прямо на траве, и нам было так хорошо, что мы не заметили, как и ночь наступила.

– Ну, будем спать, – сказала бабуся, – уже поздно.

Не дожидаясь возвращения Андрея, бабушка постелила на диване, и когда Катя в коротенькой ночной рубашонке, с распущенной косой, похожая на девочку, юркнула под одеяло, она присела у ее поджатых ног, поправила на плечах одеяло, сказала:

– Ну вот и спи.

– Ни за что! – решительно заявила Катя. – Вот так, не сомкнув глаз, и пролежу до утра.

– А ты постарайся уснуть, – настаивала бабушка. – День-то завтра будет трудным.

– Бабуся, а почему отец не хочет, чтобы я стала женой Андрея? – спросила Катя, подтягивая одеяло к подбородку. – Мама согласна, а отец никак…

– Враждует он с Андрюхой, вот в чем беда.

– Почему же Анисим Иванович враждует? – спросил я. – Что он не поделил с Андреем?

– Кто его знает, – ответила бабуся, поджав тонкие губы. – Видать, по-разному они живут.

– Если Андрюша любит меня, а я люблю его, при чем же тут вражда?

– И я так думаю, шо вражда тут ни при чем, а получается, вишь, не так. – Бабуся помолчала. – А еще батько твой хотел, шоб ты кончила институт.

– Он же знает, я ездила в Ставрополь, хотела поступить учиться и провалилась на экзаменах. – И снова на глазах у Кати появились слезы. – Бабуся, ты же в институте не училась, была женой чабана и даже сама чабановала. И ничего…

– То я, а то ты, – ответила бабуся грустно. – Мы с тобой хоть и родные, а совсем разные. Ить верно, Мишуха? Да и время ныне другое. Про учебу мы тогда не думали, а теперь вы устремляетесь в институты или еще куда.

– Бабуся, а как ты выходила замуж? Расскажи. Вот и Миша послушает.

– У нас с Иваном все было проще, нежели у вас с Андреем. Иван, твой покойный дедушка, ух, геройский был парень. Таких теперь нету.

– А Андрюша?

– Ну разве шо Андрюша, – согласилась бабушка. – Иван был наш, хуторской, полюбил меня, а я полюбила его. Пришел он со сватами к моей матери – батька у меня не было, погиб в гражданскую. Мать благословила нас. Сыграли свадьбу, зиму пожили у нас, а по весне, когда зазеленела степь и отары оставили кошары, чтобы пойти на подножный корм, мы уехали с арбой следом за овцами. Так а началось мое замужество. Была я для Ивана и женой, и хозяйкой при отаре, сказать, арбичкой, и матерью наших детишек. А они, голубята мои, зачали плодиться одно за другим, почитай, каждый год, и пошла, покатилась, как катится чабанская арба под гору, наша степная житуха. И все было бы хорошо, ежели б не проклятая война. – Бабуся тяжело вздохнула, помолчала, услышав тихое посапывание. – Ну вот, моя бессонная, уже готовенькая, спит. А как клялась, шо нияк не заснет. Шо тут скажешь, молодечество, оно с бессонницей не дружит. – Бабуся прикрыла одеялом голое Катино плечо. – Вот в мои-то годочки пока дождешься того сна, так обо всем успеешь передумать, всю свою жизню переберешь в памяти… А вот и жених вернулся. – Бабуся шепотом обратилась ко мне: – Не надо будить Катю, иди к нему, поезжайте, а завтра пораньше возвращайтесь.

9

От Привольного до Мокрой Буйволы «Жигули» катились спокойно, Андрей не спешил, на пригорках слегка притормаживал, наверное, нарочно, чтобы отсюда, с возвышенности, показать своему гостю и ночную, укрытую сизой дымкой степь, над которой, скучая, одиноко парубковал полнолицый месяц, и шоссе, что широкой лентой улетало под колеса, лоснясь и поблескивая в лучах фар. Был он грустен и молчалив, на мои вопросы отвечал несвязно и кратко, и когда я так, лишь бы не молчать, похвалил машину и спросил, давно ли она куплена и трудно ли здесь вообще купить «Жигули» или «Москвич», Андрей не ответил, казалось, ничего не слышал. В это время «Жигули» свернули с шоссе и, покачиваясь и подпрыгивая на мягких рессорах, поехали по проселку. На взгорье, в лунном сиянии, показалась Мокрая Буйвола – хутор не больше Привольного, а дальше и еще выше, на выгоне, был виден сероштановский овцекомплекс – темнели приземистые здания с базами и между ними ровными строчками подмигивали фонари.

– «Жигули» я не покупал, у меня и денег таких нет, – наконец ответил Андрей. – Это – подарок, вернее – премия.

– Кто ж ее тебе дал?

– Видишь вон те огни на пригорке? – вместо ответа спросил Андрей. – Наш овцеводческий комплекс. Так вот за него я получил премию, вернее сказать, за свой почин. То, что я первым сделал в Мокрой Буйволе, понравилось многим, ко мне приезжали перенимать опыт из соседних районов, и теперь уже немало хозяйств, где такое жилье для овец сделано намного лучше, нежели у нас. И все же я как зачинатель получил премию, – заключил он и снова замолчал, внимательно глядя на гравийную, побитую грузовиками дорогу.

– А что же Привольный отстал от Мокрой Буйволы? – спросил я. – Мой дядя живет рядом, а опыт соседа еще не перенял?

– Твой дядя, а мой будущий тесть – это разговор особый, – сухо ответил Андрей, когда «Жигули» остановились у ворот. – Ну, вот мы и приехали.

Дом Сероштана находился на главной улице, и среди мокробуйволинских хатенок-мазанок, точно таких же, какие я уже видел в Привольном, отличался тем, что возвышался на фундаменте, сложенном из камня-известняка, и имел большие окна с наружными ставнями. В нем было четыре комнаты, кухня и застекленная веранда – тоже новшество для этих мест. Покрыт он жестью, и в прошлые годы, бывало, каждую весну крыша зеленела, как луг после майских дождей, и всяк, кто сворачивал с шоссе и направлялся в Мокрую Буйволу, уже издали по зеленой крыше угадывал сероштановское подворье. В последнее же время крыша не красилась и стала темно-серой, с грязными подтеками. Надобно сказать, что дом этот строился с расчетом на большую семью. Аверьян Самойлович Сероштан, потомственный чабан, более сорока лет проходивший по степи с отарами, и его супруга Клавдия Феодосьевна не пожалели ни нажитых за многие годы денег, ни труда и построили дом еще тогда, когда их пятеро детей только-только начинали подрастать и старшему сыну Григорию шел тогда четырнадцатый год. Думали родители так: сыновья и дочери скоро подрастут и под родительским кровом для всех хватит места. Оказалось же, думки с делами не сошлись: дети подрастали и улетали, как птицы из гнезда, из родительского дома. Первым оставил отцовское гнездо Григорий Сероштан. Ушел в армию, да там и остался. Писал, что окончил офицерское училище и стал пограничником и теперь вместе с женой Анной и сыном Алешей живет на заставе. «Видно, ничего, мать, не поделаешь, выходит так, что не всем пасти овец, кому-то нужно и границу оберегать», – рассудительно говорил Аверьян Самойлович, успокаивая не столько жену, сколько себя.

Старшая дочь Елена вышла замуж в Краснодаре, еще когда училась там в медицинском, и в настоящее время с мужем и двумя дочками живет в Иркутске и работает в больнице. О своем родном хуторе даже в письмах не вспоминает. «Я тебе, батько, так скажу, – вытирая платочком слезы, говорила Клавдия Феодосьевна, – нету в нашей Мокрой Буйволе больницы, вот через то Леночка к нам и не приехала, а была бы больница, как в том Иркутске…» Младшая, Ниночка, поступила в техникум, тоже вышла замуж и в Мокрую Буйволу даже в гости не приезжала: жила в Сочи, работала медицинской сестрой, писала, что у нее родился мальчик, назвали его Петром. «Все находятся при деле, у всех рождаются детишки, и на кой бес им наша Мокрая Буйвола, – с той же тоской в голосе и так же рассудительно говорил старый Сероштан. – И ты, мать, не плачь, слезами нашему горю не поможешь».

Средний сын Николай уехал на строительство автомобильного завода, стал там шофером, женился на какой-то Асе и написал отцу и матери: «Тружусь на самосвале, зарабатываю хорошо, недавно получил квартиру – две комнаты с кухней, и уже в новой квартире у нас родился сын, а ваш внук Александр Сероштан. В гости меня не ждите, нету свободного времени, а отпуск мы проводим в заводском пансионате…» Погоревали и над письмом Николая, мать даже всплакнула в кулак. «И у этого никакого интереса нету к овце», – заключил отец. Мать о своем, не только о детях, а и о внуках: «Аверьян, а сколько у нас развелось внучат? – спрашивала она, и слезы катились по ее морщинистым щекам. – И счет им потеряла. Хоть бы переписал всех их на бумаге по именам. Ить и они нас не знают, да и мы их в глаза не видали…»

Старики опасались, что в Мокрую Буйволу не вернется и самый младший, Андрей, и уже начинали подумывать, как же им поступить с этим, никому не нужным, домом. Жить-то, оказывается, в нем некому. Клавдия Феодосьевна, женщина в житейских делах опытная, советовала мужу продать все подворье и уехать доживать век поближе либо к какому-либо сыну, либо к одному из зятьев. «Я им бы внучат нянчила», – заключила она. «И кому мы там нужны, старые, будем только в тягость молодым, – сердито возражал старик. – А к тому же, не забывай, что я чабан, и через потому со своего родного хутора никуда не поеду: тут я зародился, тут растил овец, тут и помру. А насчет того, что большой дом остался никому не нужным и нам, старикам, жить в нем сумно и скушно, так мы можем пустить в него квартирантов, чтоб веселее жилось. Приезжают же к нам молодые зоотехники, а жилья у них нету, вот пусть и живут, ежели свои дети не хотят с нами жить».

И как же старики обрадовались тому, что после учебы сын Андрей не только вернулся в Мокрую Буйволу, а и прирос, что называется, пуповиной к своему степному хутору.

– Чуешь, батько, все ж таки есть бог на небесах, – крестясь, говорила Клавдия Феодосьевна. – Это он, всевышний, направил к нам Андрюшку, повелел ему возвернуться. Жаль, что церковь далеко, а то пошла бы помолилась.

– Ошибаешься, мать, скорее всего наш Андрей возвратился в хутор не по велению бога, а по партийному приказу. В партии как? Вызвали, приказали, и готово, дело сделано. Подчинись, и все, никаких излишних разговоров, – пряча в жестких усах улыбку, заключил Аверьян Самойлович.

Когда же Андрей объявил отцу и матери, что женится на Катюше Чазовой, старики все эти дни только и жили мечтой о скорой встрече с невесткой. Им казалось, что когда Андрей приведет жену, то с приходом молодой хозяйки оживет и их опустевший дом. А там, гляди, появятся внучата, те, какие станут жить рядом с бабушкой, а вместе с ними придут и непривычные и радостные хлопоты.

Андрей попросил меня открыть ворота. В ночной тишине запищали ржавые петли, и «Жигули» неслышно, по-воровски вкатились в просторный темный двор. Машина была поставлена не в гараж – во дворе его еще не было, – а под навес, как раньше ставили к яслям верховых, потных, только что расседланных лошадей, и мы с Андреем направились в дом.

– Мои старики давно спят, – сказал Андрей. – Не станем их будить, пройдем не в крыльцо, а через веранду. У меня есть ключ.

Пройти же через веранду нам не удалось. В этот поздний час мы еще раз убедились в том, что все старые люди спят по-куриному чутко, а старики Сероштаны тем более, потому что они и в эту ночь поджидали сына, и не одного, а с невестой. Поэтому, когда запищали ворота и по двору почти неслышно прошуршали колеса, мать первая уловила знакомые звуки и радостно сказала:

– Батько! Андрюша и Катя приехали!

Старики заторопились. Мать накинула на плечи шерстяной полушалок, отец надел – ради невестки! – еще днем старательно отутюженный костюм, который надевал в особо важных случаях и по большим праздникам. Мать зажгла свет во всем доме, желая показать молодой хозяйке, что здесь давно ждут кого-то дорогого, и, обрадованная и взволнованная, пошла через крыльцо встречать сына с невестой. Увидев рядом с Андреем не Катю, а какого-то бородатого мужчину в шляпе, она развела руками и спросила:

– Сынок, шо ж ты и сегодня без Кати?

Не успел Андрей сказать слово, как перед нами появился высокий костлявый старик с колючими и бурыми, засмоленными табаком усами. С любовью отутюженный костюм сидел на нем как-то уж очень просторно, седой жесткий чуб был смочен то ли одеколоном, то ли водой и кое-как приглажен набок.

– Что ж так, сынку? – вслед за матерью спросил он. – Обещал же. Или, может, дело у вас расклеилось?

– Дело, батя, не расклеилось, – уверенно ответил Андрей. – Завтра мы поедем в Совет, распишемся, а оттуда – домой. – Андрей повернулся ко мне. – Это – Михаил Чазов, двоюродный брат Кати. Приехал из Москвы.

– Далече поразбрелись Чазовы, – сказал старый Сероштан. – Дошли аж до Москвы. А я близко знал одного Чазова, Ивана Тимофеевича.

– Это мой дедушка, – сказал я.

– Гарный був парняга, Ванюшка Чазов. – Старик покрутил ус, щуря глаза и внимательно приглядываясь ко мне, наверное, отыскивал сходство внука с дедом. – Вот только Ваня бородкой не баловался… Мы с ним и тут, на хуторах, и на войне были дружками. Геройски погиб Ваня под Ростовом, когда мы с ним переправлялись через реку Дон. А ты чей же сын?

– Анатолия Ивановича.

– А, это самый младший Чазов. Где же зараз твой батько?

– В Конго. Есть такая страна в Африке, – пояснил я.

– Ишь, и туда, в Конгу, добрались Чазовы. Молодцы ребята, – с улыбкой глядя на меня, говорил старик. – Все Чазовы – народ бедовый! Да и Сероштаны, слава богу, поразбрелись по белу свету, вот только Андрюшка наш – молодцом, прижился в родительском доме.

– Мама, нам бы с Мишей чайку, – попросил Андрей, не слушая отца. – И чего-либо перекусить.

– Зараз, сынок, зараз.

И старуха, сняв с плеч полушалок, захлопотала с той проворностью, с какой наседка хлопочет вокруг своего единственного птенца, стараясь, чтобы он не был голодным и чтобы его, упаси бог, не унес коршун. В большой комнате она раскинула на столе скатерть. Появились не только чай и вишневое варенье, а и пышные, еще теплые ватрушки, пирожки с мясом и творогом, словом, было подано на стол все, чем будущая свекровь собиралась попотчевать свою молодую невестку. Отец же, видя, что ему тут делать нечего, потоптался на месте, помял в жмене жесткие усы, хотел еще что-то спросить у сына и, ничего не сказав, ушел в свою комнату.

– Мама, и вы идите, спать, – сказал Андрей, наливая в стакан чай. – Мы и сами…

– Я тут, в стороночке, посижу да погляжу на вас, молодцов, – ответила мать и, скрестив на груди сильные, трудно гнущиеся в локтях руки, присела на табуретке. – Андрюша, ты все в бегах, дома почти не бываешь. А теперь ездишь на машине, так и вовсе про дом позабыл.

– Вот женюсь и стану домоседничать, – весело ответил Андрей. – От молодой жены ни на шаг.

– Когда же это будет?

– Я уже сказал: завтра.

– Не верится, сынок. – Тоскливые глаза матери с упреком смотрели на Андрея. – Может, нам с батьком, как бывало допрежь, взять паляныцю, рушники и пойти к Чазовым свататься? Быстрее дело кончим.

– Обойдусь, мама, без сватовства… Идите, идите спать.

– Хоть чуток посижу.

– Чего же вам сидеть? Ложитесь отдыхать.

– Твоему дружку я постелю в угловой комнате, – говорила мать, не собираясь уходить. – Там ему будет спокойно.

– Постелите и идите спать, – настаивал на своем Андрей. – Ведь уже поздно.

– Прогоняешь мать?

– Не прогоняю, а прошу. Мы с Михаилом и сами почаевничаем.

На глазах у матери выступили слезы, и она, не вытирая их, ушла.