Текст книги "Приволье"
Автор книги: Семен Бабаевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)
– И это я уже слышал от деда Горобца.
– Ничего, послушай и от меня, не вредно, – продолжал Анисим Иванович. – Да, так где они, природные чабаны? Нету их. Переродились и стали все одно как тот газовый шелк: будто и похожие на чабанов, а и не чабаны. Натуры нету, пропала та ухватистость, каковая была у них от природы. Они уже позабыли, как кладется, на плечо ярлыга и где должны находиться собаки на пастьбе овец. Забыли почему? По ненадобности. Бери меня, твоего дядю. Кто я зараз? Овечий повар. Так где же чабан, каковой сидел во мне? Нету его. – Он увидел жену, проходившую по двору с ведрами на коромысле, поспешно, по-воровски взял из шкафчика бутылку, сунул ее под полу пиджака. – Ну, все, конец нашей балачке. Ты зараз куда собираешься?
– Хочу проехать в Богомольное.
– А! До Сероштана в гости? Поезжай, поезжай, нехай он порасскажет тебе, какой у него зловредный тесть… Ну, а я побреду в сарайчик, малость посплю после ночной смены. Там стоит койка с матрацем и подушкой. Никто там мне не мешает. Благодать.
Вошла тетя Елена, поставила ведра на лавку, спросила:
– Ну, наговорились вдоволь?
Анисим Иванович не ответил, прижал поплотнее локтем бутылку под пиджаком и как-то несмело, бочком вышел из дому. Когда я, простившись с тетей Еленой, проходил мимо сарайчика, оттуда, из-за закрытых дверей, доносился тот же пугающий, по-собачьи завывающий голос Анисима Ивановича.
ИЗ ТЕТРАДИ
У человека беда. Откуда она к нему пришла? Где, в чем искать ее первопричину? Наверное, в том, что кто-то с самыми добрыми намерениями нарушил обыденное и такое привычное течение жизни. К примеру, взял да и перепрудил ручеек, и вода закружилась, взбухла. Нечто схожее с перепруженным ручейком произошло и с Анисимом Ивановичем. Его жизнь, простую, прочно устоявшуюся, не то что перепрудили, а словно бы разрубили надвое, отделив прошлое от настоящего. Испокон веков стояли соломенные любимые кошары, старые, почерневшие от времени, и на душе у Анисима Ивановича было спокойно. Но вот на месте сгнивших кошар вырос из кирпича овечий дворец, и жизнь для Анисима Ивановича стала невыносимо тяжкой. Было время, по степи гуляли чабаны с отарами, тянулись, постукивая ступицами, арбы, и вдруг ничего этого не стало. Чабаны превратились в овцеводов-механизаторов, а управляющий стал разнорабочим. Пришли радость и надежды на лучшее будущее к одним, к таким, как Андрей Сероштан, и горе, безысходность к другим, к таким, в частности, как мой дядя Анисим Иванович. Оно-то, горе, и потянуло бывшего управляющего к водке, с нею ему стало веселее, и оно же, горе, заставило показать мне свою осведомленность в том, что же произойдет с овцами в будущем. Старик даже придумал сравнение – шелк искусственный и шелк натуральный. Значит, если верить Анисиму Ивановичу, то на комплексе овцы будут не натуральные. Так ли это? Надо спросить у Сероштана. Он-то, наверное, знает. И та же причина вызвала злобу на зятя. «Не перестану клясть Сероштана, как заглавного зачинщика». Выходит, не в том вина Андрея Сероштана, что он без согласия отца и матери увез их дочь Катю, а в том, что разорил отжившие свое кошары. Не был бы Андрей Сероштан зачинателем стационарного содержания овец, и был бы отличным зятем. Построил комплексы – и загубил жизнь отца своей жены. Нет теперь того Анисима Ивановича, каким он был. Чего стоит это его завывание по-собачьи, почему-то именуемое песней? Какая же это песня? Скорее, плач. Или стон… Эти заунывные звуки все еще стояли в моих ушах, когда я уже был в Богомольном, и не давали мне возможности ни о чем думать.
3В этот раз в Богомольное я приехал рейсовым автобусом. Своеобразное привольненское новшество – раньше такого удобного сообщения между селом и хутором не было.
Меня встретил тот же двухэтажный, кирпичной кладки, дом с теми же, старательно запудренными пылью окнами, уныло и сонно смотревшими на площадь. Те же двойные широкие двери заскрипели петлями, и так же, как и прежде, порог был побит ногами и испачкан засохшей грязью. Та же каменная, круто поставленная лестница провела меня на второй этаж: по такой лестнице трудно подниматься, а еще труднее спускаться.
На втором этаже я направился, не раздумывая, в просторную, знакомую мне комнату-приемную. И здесь я заметил перемену: раньше, когда директором был Суходрев, вдоль стен стояли стулья, теперь же к ним прибавился конторский двухтумбовый стол. За ним сидела та сельская красавица, которую так и хотелось назвать Еленой Прекрасной. У нее были синие, умело подведенные большие глаза, на голове – высокая, как кавказская папаха, прическа. Елена Прекрасная с синими очами окинула меня тем спокойным, несколько удивленным взглядом, каким смотрят на человека, желая сказать ему, что напрасно он сюда пожаловал, ибо ни вчера, ни сегодня его здесь никто не ждал. Я же, увидев эти старательно подсиненные очи, без лишних слов понял: да, так запросто, как, бывало, приходил к Суходреву, – к Сероштану мне не пройти, и остановился. Постоял в раздумье некоторое время и сказал голосом просителя, что мне необходимо увидеть директора.
– Как это – «необходимо увидеть»? – с наигранной улыбкой спросила Елена Прекрасная. – Молодой человек, что-то я вас не понимаю.
– Что же тут непонятного? Хочу войти в кабинет и увидеть директора.
– Позвольте, а вы откуда, во-первых? – не переставая наигранно улыбаться, спросила красавица с синими очами. – И кто вы есть, во-вторых?
– Я – гражданин села, которое тем и знаменито, что в нем когда-то баба родила…
– Прошу без этого, без поэзии, – перебила улыбавшаяся красавица села Богомольного. – Вы записаны, в-третьих?
– Куда?
– Не прикидывайтесь наивным простачком. Теперь таких уже нигде не сыщешь. Все и всё знают. – Синие очи Елены Прекрасной выражали одно сплошное горе… – Еще спрашиваете: куда? Известно, к Андрею Аверьяновичу вы записаны?
– Не записан. А что, надо?
– Так чего же вы пришли?
– По срочной необходимости.
– Приемы у нас по средам. На дверях написано. Могу записать на среду.
– Сегодня же четверг. Целую неделю ждать.
– Ничего, подождете. Время пройдет быстро.
– Но у меня же неотложное дело! – стоял я на своем, невольно любуясь умело подведенными очами Елены Прекрасной. – Если, к примеру, горит совхоз и мне надо сообщить об этом самому директору? Пока запишешься на очередь, пока будешь ждать среду, сгорит же все дотла!
– Шутки я тоже обожаю.
– Если без шуток, то мне в самом деле нужно срочно повидаться с Андреем Аверьяновичем, – настаивал я на своем. – Просто сию минуту. Вы доложите, как положено.
– Не положено.
– Войдите в кабинет и скажите: так, мол, и так, приехал товарищ из Москвы.
– Опять шуточки? – Тут ее подсиненные очи впервые насторожились. – Неужели из Москвы? Как из Москвы?
– Вчера, самолетом, – спокойно ответил я. – Пойдите к своему шефу и доложите: Михаил Чазов, из Москвы. Можете добавить: брат его супруги Екатерины Анисимовны, по-простому – шурин.
– Да неужели из Москвы? Неужели шурин? – Елена Прекрасная так обрадовалась, словно бы увидела перед собой не меня, а какого-то сказочного принца. – А вы не обманываете? Может, вы из автоколонны?
– Неужели я похож на сотрудника автотранспорта?
– Не похожи… Не обманываете, нет? – повторила она еще раз, и ее синие большие глаза стали синее и больше. – Неужели шурин? Неужели из Москвы?
– Да как же я посмею обманывать такую красавицу?
– Ой, что вы… Зачем же еще и комплименты? Так неужели из самой Москвы? Неужели шурин? Чего же вы сразу не сказали? – Тут Елена Прекрасная с синими очами и с папахой на голове не вышла из-за стола, а словно бы выпорхнула и открыла дверь кабинета. – Прошу! Андрей Аверьянович один.
– Вот так бы и давно, – сказал я и вошел в кабинет.
В эту минуту Андрей никак не ждал увидеть меня, и мы, оба обрадованные встречей, обнялись. Мы не виделись более трех лет, и я не знаю, заметил ли Андрей во мне перемены и какие, но я в нем заметил. Он возмужал лицом, стал солиднее, представительнее, плечистее и словно бы выше ростом, и во взгляде у него появилось какое-то чисто начальственное спокойствие – оно чаще всего бывает у людей, привыкших к своему положению хозяина, к чувству превосходства над другими. И одет он был как-то так, как одевались когда-то директора совхозов и председатели колхозов: серый, легкий полукитель с накладными карманами сидел на нем просторно, а полувоенные, вобранные в голенища сапог брюки придавали его солидной фигуре вид человека, знающего цену себе и другим.
– Ну, здравствуй, Миша! – сказал он, широко улыбаясь. – Наконец-то заявился! Надолго ли?
– Здешний собственный корреспондент заболел, так вот я побуду вместо него.
– Жилье облюбуешь в Ставрополе или у нас? – Андрей обхватил мои плечи сильными руками, прижал к себе. – Никуда мы тебя не отпустим! У нас тебе будет лучше. Дадим комнату со всеми удобствами.
– Думаю, жилье мне не потребуется, – ответил я, освобождаясь от объятий. – Буду ездить по районам. Вот если бы прикомандировал ко мне Олега с машиной, а?
– Олег и машина – не проблема, – сказал Андрей, и его спокойный взгляд говорил: «О чем спрашиваешь? Я же директор, я все могу». – В Привольном уже был? Чабанский музей видел?
– Видел, видел, все осмотрел, – ответил я. – Вчера направился прямо туда, по старой протоптанной дорожке.
– А у въезда в хутор бабуся тебя встречала?
– Ну как же! Прекрасно стоит! Я встал перед ней на колени и поздоровался. Хорошо возвышается на кургане чабанская мамка. Всегда у людей на виду. Никто не проедет мимо, не взглянув на нее.
– Садись сюда, Миша, в кресло. Как я рад, что ты снова у нас, на нашем приволье. Где же ты ночевал?
– У дяди Анисима.
– А… Ну, как он? Все еще злится на меня? Клянет?
– Несчастный он человек, – ответил я. – Андрей, ведь его тоже надобно понять.
– Понять бы надо, надо… – Андрей задумался. – А как понять? Научи, если можешь. Я же не только его зять, я прежде всего директор.
Разговор об Анисиме Ивановиче у нас не получился, и я, чтобы не молчать, рассказал, как меня встретила секретарша.
– Эта красавица, эта Елена Прекрасная, – добавил я, – говорит мне мило, вежливо, что может записать меня на очередь только на среду.
Андрей хохотал искренне, до слез, спрашивая сквозь смех:
– Да неужели хотела записать на среду? Ай-ай-ай! – От смеха лицо его побагровело. – И надо такое придумать! Тебя – на прием ко мне! И на среду, да? – Он не в силах был остановить смех. – Ну и синеокая Валентина! Ну и строгость завела! Значит, говорит, только на среду? Ни днем раньше, ни днем позже? Ну надо же!
– Андрей, а знаешь, чем попахивает от этой строгости?
– Догадываюсь. Ты хотел сказать: бюрократизмом? Да, верно, попахивает, – согласился Андрей. – Перестаралась, как ты ее назвал, Елена Прекрасная. Перегнула палку. А вообще прошу, Миша, не удивляться. Я – администратор, люблю четкость, порядок во всем и всюду, не только, к примеру, на комплексах, а и в собственной конторе. И по этой причине от известных тебе нововведений, каковые были здесь при Суходреве, не осталось и следа, как от кошар моего самонравного тестя. В Привольном нынче все делается только так, как должно и как делается у всех. Я как раз тот солдат, который шагает в ногу со всей ротой, ничем не желает выделяться или выбегать вперед. Как у всех, так и у меня. У всех нынче есть этот, как его, деловой бюрократизм. Есть он и у меня. Зачем же выделяться среди других? Незачем!
– Позволь заметить: как же понимать твой почин в стационарном содержании овец? – спросил я. – Это и было то, что именуется ломанием строя, выбеганием вперед. Помню, тогда ты не шел в ногу со всей ротой.
– Овцекомплексы – это другой вопрос, – ответил Андрей, а спокойные его глаза говорили: «Ну что завел речь о том, в чем ничего не смыслишь? Посидел бы на моем месте, тогда бы и говорил». – В делах хозяйственных я и сейчас ломаю шеренгу, кое-кого опережаю и буду опережать в будущем. Вести хозяйство разумно, получать хорошую прибыль – такое забегание вперед нужное и необходимое. Оно входит в мою прямую обязанность. Но есть в нашей жизни узаконенный порядок, один для всех, – не бюрократизм, нет, а именно порядок! – и вот его я никогда не нарушу. Это Артем Иванович Суходрев, как ты знаешь, был противником такого порядка, он не мог жить без новшеств. А я могу и живу. И в районе на меня никто не в обиде.
– Все так живут, как ты?
– Почти все, за вычетом одного, – с веселой улыбкой ответил Андрей. – Имеется в нашем районе один чудак. Мой сосед, Антон Овчарников. Этот намного оригинальнее Суходрева.
– Случаем, не сын покойного Тимофея Силыча Овчарникова?
– Он самый, сынок Тимофея Силыча. Так этот действует получше Суходрева. Куда там, новатор, каких поискать!
– В чем же состоит новаторство Овчарникова?
– Если по-моему, то в хвастовстве, – все так же весело ответил Андрей. – Желание порисоваться, показать себя. Дескать, посмотрите на меня, я не такой, как все, я особенный, даже не похож на своего папашу. Я испечен из теста не простого, а сдобного. Суходреву он не подражал, нет. Тайное голосование не устраивал, замки с амбаров не снимал, секретаршу не уволил, кассирши остались на своих местах. И приемные дни у моего необыкновенного соседа, как и у меня, имеются, – по понедельникам.
– Так в чем же он особенный? Чем он тебя удивляет?
– Удивляет не только меня, но всех. – Веселые глаза Андрея повлажнели. – До приезда в Беловцы Овчарников работал в крайсельхозуправлении, занимал видную должность. По образованию он – агроном-экономист. И вот после смерти отца изъявил желание стать председателем колхоза, так сказать, продолжать дело своего знатного родителя. И в крае, и в районе обрадовались. Как же, сын становится на смену отцу. Получается династия – то, что нужно! Отцовский дом с каменными колоннами сын сразу же отдал под детский сад, безвозмездно, – это хорошо, одобряю. Сам же с женой и сыном поселился в двухкомнатной квартире общего дома. Тоже правильно поступил, ибо не стал выделяться перед сельчанами, как, бывало, выделялся старик Овчарников. Но как только он приступил к работе, вот тут-то и началось то, что всех удивило. На первом же собрании районного актива молодой Овчарников выступил и сказал: все командировочные, приезжающие к нему в Беловцы, не помогают в работе, а мешают, дескать, путаются у него в ногах. И тут же, с трибуны, заявил: возложите, говорит, на меня как на председателя полную ответственность, но дайте мне и полную свободу действий, не опекайте меня, не мешайте мне – так и сказал! – и я сделаю хозяйство в Беловцах образцовым, высокотоварным… Ему реплику из зала: «Антон Тимофеевич, работай так, как твой отец». Нет, говорит, ни работать, ни жить так, как работал и как жил мой отец, я не буду и не хочу. Так открыто, без всякой дипломатии, и заявил.
– Ну и что же?
– Добился своего.
– Как же ему удалось?
– Помогли большие связи в Ставрополе, в Москве, – продолжал Андрей. – Он заручился поддержкой влиятельных людей, ну и наш не стал возражать. Вопрос этот был вынесен на заседание бюро райкома, и там Караченцев сказал: ладно, говорит, так и быть, уважим просьбу Овчарникова и не только возложим на него ответственность, но и дадим ему свободу действий сроком на пять лет, для опыта, и посмотрим, что из этого выйдет. Пойдем, говорит, на риск… И вот уже прошло три года.
– Ну и как риск? Удался?
– Трудно сказать что-то определенное, – с грустью в голосе ответил Андрей. – В Беловцах лично я не бывал, потому что у въезда в село Овчарников выставил посты и шлагбаумы, – не проедешь. Но из сводок, тех, что печатаются в газете, знаю: по урожаю зерновых, по настригу шерсти, по мясопоставкам Беловцы давно вышли вперед, обогнали многие колхозы и совхозы… Конечно, хотелось бы посмотреть, что там у Овчарникова делается в Беловцах, сводки сводками, а жизнь – это жизнь. Но в Беловцы не попадешь. Туда даже Караченцев старается не заезжать. Если же ему очень надо повидаться с Овчарниковым, то для него заранее заказывается пропуск, и тогда стражники поднимают шлагбаум и пропускают машину. Смех! Какая-то комедия! – Смеяться же Андрей, не стал, даже не улыбнулся. – У нас в Привольном никаких запретов. Пожалуйста, едут все кому не лень, и ничего, не жалуемся. Веришь, Миша, нет такого дня, чтобы к нам не заявлялись командировочные, комиссии. И пусть приезжают. У меня и здесь порядок, и я на приезжих не в обиде. Я же понимаю: у них служба, свои задачи, свои планы, графики, делать-то им что-то надо. Вот они и не сидят в конторах, а стараются уехать на лоно природы – на поля, на фермы. Устраивают проверку, инструктируют, дают нужные указания. Лично мне они не мешают. У них – свое, у меня – свое. Как бывает? Я внимательно выслушаю указания, выводы, комиссия уезжает довольная, я тоже – и до следующего приезда. А Овчарников терпеть не может никаких комиссий. Мы и сами, говорит, ежели нужно, то и проверим, и проинструктируем, и дадим указание.
– Ты такое рассказал, что мне уже захотелось побывать в Беловцах, – сказал я. – Значит, и меня не пустят в село?
– Без разрешения? – спросил Андрей, от удивления подняв брови. – Ни в коем случае. У Овчарникова это дело поставлено надежно. Там такие стоят преграды, что сквозь них не прорвешься.
– Но журналиста все же обязаны пустить? Как считаешь?
Ответить Андрей не успел. Вошла своей легкой походкой Елена Прекрасная, посмотрела на Андрея синими очами и деловито сообщила:
– Андрей Аверьянович, прибыла комиссия из райсельхозуправления.
– Ну вот видишь? – Андрей с горькой улыбкой взглянул на меня. – И так каждый день. – И к Елене Прекрасной: – Сколько их?
– Трое. Женщина в очках и двое мужчин, молодой и пожилой, – тем же деловым голосом ответила секретарша. – Документы я посмотрела.
– Кто по специальности?
– Зоотехники. Женщина у них за главного. Как с ними быть?
– Валентина, еще спрашиваешь, как не стыдно! Приглашай, да повежливее. – Андрей посмотрел вслед уходившей Валентине в кавказской папахе и добавил со вздохом: – Вот они, голубчики, не заставили себя ждать. Комиссия из трех человек. Значит, пробудут не один день. Хорошо, что с ними женщина… водки потребуется меньше. Заметь, Михаил: поехали-то зоотехники не к Овчарникову, а ко мне. А ведь я их не ждал и не просил приезжать, они мне нужны так, как позапрошлогодний снег. А что поделаешь? Приехали, им же надо куда-то ехать, а село Богомольное на главном тракте. Тут уж ничего не поделаешь, хочешь не хочешь, а принимай…
Желая показать, как он рад и как вежлив, Андрей пошел навстречу нежданным гостям, так приятно улыбался, так сердечно пожимал им руки, словно бы давно поджидал их и вот, наконец-то, дождался.
– Самым задушевным образом приветствую зоотехническую службу на привольненской земле, – не переставая сладко улыбаться, сказал он. – Прошу, садитесь. Рад вас видеть. Надолго ли к нам?
– На недельку, – ответила женщина в очках. – Не больше.
– Отчего же так мало? – с искренним сожалением спросил Андрей. – Неделя – это что же такое? Вы нас, привольненцев, обижаете.
– Больше никак не сможем, – последовал ответ. – Думаем, недельки для нас хватит. Как руководитель комиссии, я рассчитала так: одни день на два отделения – вполне достаточно. Ну, а если не управимся, то, разумеется, задержимся. Как, товарищи?
– Очень даже правильно! – поддержал пожилой мужчина.
– Задержаться всегда можно, – согласился парень со спортивной выправкой. – Помните, в колхозе «Заря» мы как-то пробыли вместо недели дней двенадцать. И ничего.
Я присматривался к зоотехникам из райсельхозуправления. Они были одеты по-дорожному, женщина – в куртке и расклешенных ниже колен брюках; держались деловито, их строгие, чем-то озабоченные лица говорили, что эта комиссия приехала сюда не зря, что в Привольном ей предстоит выполнить работу необычайно важную и чрезвычайно нужную. Один мужчина был пожилой, с закопченными табачным дымом коротко подстриженными усиками на широкой губе, другой – спортивной выправки парень, наверное, только что из института. Мужчины вежливо подождали, пока в кресло поближе к столу села их руководительница, и только уже после этого сами уселись на стульях, в сторонке.
– Машина у нас своя, – нарушил молчание парень со спортивной выправкой, чуточку приподнявшись. – Так что с транспортом никаких затруднений не будет.
– Станислав, речь надо вести не о транспорте, – сказала руководительница. – Нас раньше всего и прежде всего интересует дело.
– Я понимаю, – покраснев, сказал Станислав. – Я только к тому, что машина нам не нужна.
– Что же вы намерены у нас проверять? – очевидно, так, для приличия поинтересовался Андрей, с добродушной улыбкой глядя на женщину в очках. – Это хорошо, что вы на своем транспорте. Но, как мне помнится, недавно у нас была какая-то, как говорится, глобальная проверка по линии зоотехнической службы.
– Да, Андрей Аверьянович, вы правы, такая проверка была, – поспешил ответить пожилой мужчина с усиками, пожелтевшими от табачной копоти. – Но Виктория Самойловна об этом факте не знает. Тогда мы приезжали без Виктории Самойловны. И к тому же та проверка была весенне-летняя, а эта проверка – летне-осенняя. У нас все делается по плану и строгому графику, так что вы не беспокоитесь, – заключил он гордо, вдыхая ноздрями воздух, будто нюхая свои пахнущие табаком усики. – Правильно я говорю, Виктория Самойловна?
– Совершенно справедливо, – охотно ответила Виктория Самойловна, поправляя туго затянутый пояс на брюках. – Наш план-график своевременно разослан на низы, о нем все знают, кроме, разумеется, Овчарникова.
– А вы сегодня подкатили бы к Овчарникову, а? – весело спросил Андрей. – Прорвались бы через кордон. Вот было бы чудо!
– К нему не прорвешься, – заметил парень со спортивной выправкой. – Я как-то пытался. Ничего не вышло.
– А, ну его, – сказала Виктория Самойловна и начала протирать платочком очки. – Это же не человек, а тип.
– Значит, у вас все делается вовремя, по плану и по графику? – желая переменить разговор, спросил Андрей. – Это прекрасно! Я поборник строгого графика и точного плана.
– Вот с вами, Андрей Аверьянович, и хорошо работать, – сказала Виктория Самойловна, пристроив на глаза хорошо протертые очки. – Да, с нами должен поехать главный зоотехник совхоза, – добавила она серьезным тоном. – Дайте ему указание. И еще прошу вас, Андрей Аверьянович, дать соответствующие указания всем отделениям о нашем там пребывании.
– Да, да, это будет сделано непременно, – живо ответил Андрей, ибо он понимал, что означали в переводе на обыкновенный язык слова «дать соответствующие указания отделениям о нашем там пребывании». – Об этом прошу вас не беспокоиться. Все будет в наилучшем виде. На отделениях у нас народ понимающий, так что мои специальные указания даже и не потребуются. Но на всякий случай напомню. Напомнить всегда нелишне.
– Совершенно справедливо, – согласилась женщина-руководительница.
Андрей нажал кнопку. Вошла красавица Валентина, и я заметил, что молоденький, со спортивной выправкой зоотехник не сводил с нее жарко заблестевших глаз.
– Валя, проводи членов комиссии к главному зоотехнику, – сказал Андрей. – Передай Петру Петровичу…
– Петр Петрович выехал в Привольный, – поспешила ответить все знавшая красавица Валентина. – Вызвать из Привольного?
– Не надо. – Андрей обратился к Виктории Самойловне. – Как вы считаете, Виктория Самойловна, может быть, вам начать проверку с Привольного? Петр Петрович сейчас там, я ему позвоню. Уведомлю и управляющего Евгения Осиповича о вашем приезде. Он будет вас ждать. А вы поезжайте сейчас в Привольный. Советую посмотреть наш чабанский музей. Недавно поступили туда новые экспонаты, в частности волчья челюсть.
– В чабанском музее мы уже бывали, – сказал пожилой мужчина. – Но если там появились волчьи челюсти, то можно побывать и еще раз. Верно я говорю, Виктория Самойловна?
– Безусловно, – ответила Виктория Самойловна. – Волчьи челюсти – это редкость, и мы их посмотрим.
– В Привольном и заночуете, – сказал Андрей. – Там у нас отличный дом для приезжих, недавно построили. Цветной телевизор, бильярд, а домик стоит в стороне от главной трассы. Тишина, покой. Хорошо отдохнете.
– Ну что ж, не станем терять драгоценное время, – вставая, по-деловому объявила Виктория Самойловна, вновь поправляя туго затянутый брючный пояс. – Начнем с Привольного. Это даже удобно. Самое близкое отделение, чабанский музей, новый комплекс. Ну что ж, спасибо за радушный прием, – и Виктория Самойловна протянула Андрею руку. – Мы сегодня же и приступим к делу.
– Пожалуйста, пожалуйста, будьте как у себя дома, – говорил Андрей, выходя из-за стола. – И Петр Петрович, и Евгений Осипович будут вас ждать.
Андрей проводил гостей до порога, с улыбкой, любезно пожал всем им руки, пожелал успеха и, вернувшись к столу, сказал:
– Ну вот и все. Как видишь, просто и хорошо. Разумеется, приезд этой троицы никому не нужен. Да они и сами это отлично знают. Но кому сказать? Кто тебя станет слушать? Вот именно в этой части как-то можно понять Антона Тимофеевича Овчарникова.
– А в чем же нельзя понять Овчарникова? – спросил я.
– Лично мне, Миша, непонятно высокомерие моего соседа, – ответил Андрей. – Ведь нельзя же строить из себя эдакого умника. Нельзя отрицать все, что существует. Мы же не нигилисты какие-нибудь. Простой житейский пример: есть у нас райсельхозуправление, оно создано на законном основании. В нем трудятся специалисты сельского хозяйства. Их там немало. По должности им положено не сидеть в кабинетах, а почаще приезжать к нам и проверять нас. Так и пусть себе ездят, пусть проверяют. Мне от этого, скажу честно, ни холодно, ни жарко. А моему своенравному соседу, видишь ли, такие приезды не нравятся. Путаются у него в ногах, мешают работать. И по этой причине он не признает ни командировочных, ни комиссий, ни проверок. – Андрей подошел к окну, так же, как, бывало, подходил и Суходрев, и, желая показать, что об Овчарникове все уже сказано, застегнул на все пуговицы китель. – Укатила комиссия! Только пыль заклубилась по улице! Ну а мы пойдем ко мне. Надо же мою Катю порадовать твоим приездом. – Из нагрудного кармана он вынул часы на ремешке, посмотрел на них и покачал головой. – Как летит время! Мне пора на шестое отделение. Так что оставлю тебя с Катей и со своим шумным семейством. Видишь ли, на шестом партийное собрание, и я там главный докладчик, – как бы извиняясь, добавил он. – Но к вечеру я вернусь. Тут недалеко.
– Мне хотелось бы завтра уехать по району, – сказал я, когда мы спускались по крутой каменной лестнице. – Как насчет Олега с машиной?
– Вот вернусь, и мы все решим, – уверенным голосом ответил Андрей. – Без Олега и без машины никуда не уедешь. Заночуешь у меня. Как Катюша обрадуется! Детишек тебе покажет. Ты уж похвали ее, многодетную мамашу. Частенько она о тебе вспоминает. Что-то, говорит, после смерти бабуси Миша к нам не заглядывает. А вот ты и заглянул!
