Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 43 страниц)

16

Те же вопросы были заданы и Артему Ивановичу Суходреву, только уже не мысленно, а наяву. Было раннее утро, когда я подходил к конторе совхоза. Холодное осеннее солнце только-только поднялось над степью, озарив, словно бы отблеском пожара, полнеба и все село, заполыхало в окнах двухэтажного здания. Я поднялся по крутой каменной лестнице и вошел в просторную светлую комнату. Вдоль ее стен вытянулись диваны, в ряд выстроились стулья, и я понял, что это была та самая приемная, которая не имела ни стола перед директорским кабинетом, ни секретарши, и мне это показалось несколько непривычным и даже странным. Из пухлых дверей, надежно обложенных ватой и обшитых черным дерматином, выходили люди, одни с веселыми, радостными лицами, другие мрачные, чем-то озабоченные. Я тоже прошел в эту дверь и увидел Суходрева, пожимавшего руку какому-то лысому коренастому мужчине в куцем пиджаке.

– Ну, действуй, Василий Николаевич, – говорил Суходрев. – И действуй смело! Чтоб никаких отступлений и оглядок.

– Я понял тебя, Артем Иванович, – отвечал лысый мужчина, сжимая в руке картуз. – Все будет сделано!

Суходрев проводил лысого мужчину до дверей, увидел меня, протянул руку и сказал:

– Ба! Михаил Чазов! И без бороды!

– Вот побрился…

– И правильно сделал, что снял эту чудаковатую растительность. У нас тут юные бородачи не в моде. – Он взял меня под руку. – Какими судьбами? Проходи, проходи, рад тебя видеть. Но, признаться, не ждал в такую рань.

Я сказал, что ночевал у тетушки Анастасии Кучеренковой.

– Да-да, я и забыл, у тебя же в Богомольном полно родичей. – В глазах у Суходрева затеплилась знакомая мне хитрая улыбочка. – А Таисия доводится тебе двоюродной сестрой. Прекрасной души женщина, я бы сказал – удивительная! И эта ее таинственная, полная романтики любовь, и то, что счастливее Таисии Кучеренковой в Богомольном женщины не отыскать. Вот о ком бы написать повесть, а то и поэму.

– Артем Иванович, а я как раз об этом и хотел с тобой посоветоваться.

– Какой же нужен мой совет?

– Хочется мне описать, но не Таисию, а тебя, Суходрева, директора совхоза «Привольный». Как полагаешь, смогу?

– Ах, меня?.. Вот ты о чем. – Он щурил глаза, и в них блестела все та же хитрая усмешка. – Полагаю, что не сможешь. И не берись, не трать напрасно время.

– Почему?

– Ну хотя бы потому, дорогой Михаил, что жизнь-то наша только с виду кажется простой и обыденной. А приглядись к ней, да попристальнее. Она не стоит на месте и напоминает собой горную реку во время весеннего половодья, постоянно находится в бурлении, в движении, и сегодня она такая, а завтра, глядишь, уже стала совсем иная, со своими новыми берегами, глубинами и перекатами. И чтобы написать об этой жизни правдиво, искренне, необходимо из громадного бурлящего потока выхватить именно то, что нужно. А что нужно? К примеру, тебе известно? К тому же, тут никак не обойтись без показа нашего брата руководителя, таких, как я, как мои соседи. А показать нас – это не так-то просто. Опишешь нас такими, какие мы есть в действительности, а мы, прочитав написанное, скажем, что мы совсем не такие, и обидимся на автора. – Он посмотрел на меня, ухмылочка все так же светилась в его глазах, и нельзя было понять, что она говорила. – Не по этой ли причине некоторые ныне здравствующие литераторы так сдружились с временем давно минувшим, с милой их сердцу стариной-старинушкой? Там, во времени прошедшем, все давно улеглось, все как следует отстоялось, что было, то было, вставали на свое место и события, и исторические лица, – бери, описывай, и никто тебя ни в чем не упрекнет: нет живых свидетелей. А если описан день сегодняшний, то есть та самая бурная река в весеннем разливе, и если автор показал не только достоинства того или иного сельского вожака, а и его недостатки, то тут же уже возникают возражения. А если какой-либо вожак в отрицательном герое узнал самого себя, то он бросается в амбицию: как так?! На каком основании? Кто позволил? Я так не говорил, я не такой! А-ну, подавайте мне сюда автора! Почему посмел описать меня так, как ему вздумалось? Это же клевета! Ему разъясняют, растолковывают, что это описан не он, что тут даже фамилия другая.

А обиженный вожак не унимается: безобразие, этого я так не оставлю! – Суходрев наклонил лобастую голову, некоторое время молча покручивал пальцами светлый чубчик. – Степан Ефимович Лошаков, милейший товарищ – да ты же его знаешь! – как-то на досуге прочитал роман «Степные зори» и в отрицательном герое узнал себя. Вот тут наш смирный Лошаков и взбеленился, выступил на собрании районного актива и обвинил нашего местного автора во всех тяжких… А ты собираешься описывать меня. Я – не Лошаков, заранее говорю: обижаться не стану. Но если ты опишешь меня таким, какой я есть, тебе же никто не поверит, будь ты хоть самим Львом Толстым. Назовут выдумщиком, брехуном и будут правы. Где, скажут, автор увидел в реальной жизни такого директора? Выдумка! Нет таких директоров! Еще и потому нельзя меня описывать, что во мне нет ничего типического, то есть нет таких качеств, которые присущи современному руководителю совхоза. – Он снова помолчал, повертел пальцами чубчик. – Сообщу доверительно: по всему видно, мне придется покинуть этот высокий пост.

– Это что еще за новость?

– Да, новость, – грустно ответил Суходрев. – Пока что она известна одному мне, да вот теперь еще и тебе.

Я замечал: когда Суходрев волновался, то всегда отходил к большому окну. Подошел он к нему и теперь и, щуря глаза, молча смотрел на все еще полыхавший за селом восход.

– Недавно был у меня весьма серьезный разговор с Караченцевым, – глядя в окно, говорил он как бы сам с собой. – Караченцев запретил проводить выборы директора «Привольного» – ни тайным, ни открытым голосованием. Директор, говорит, лицо не выборное.

– Так оно и есть, – сказал я. – Все директора, как известно, назначаются.

– И мне это известно. – Суходрев долго смотрел в окно и молчал. – Все могут, а я не могу. Понимаешь, Михаил, я не могу руководить людьми, не получив от них на то полномочия, то есть не узнав, хотят ли они иметь своим директором именно меня.

– И чем же окончился ваш разговор?

– Тогда – ничем. А вчера Караченцев позвонил и предложил мне новую должность.

– Какую?

– Заведующего районным парткабинетом. – Суходрев скупо, нехотя улыбнулся. – По натуре ты, говорит, не хозяйственник, а пропагандист, и тебе надо заниматься не овцеводством, а вопросами партийного просвещения. Подумай, говорит, об этом хорошенько и позвони мне. Вот я и думаю до одури в голове.

– И что же надумал?

– Ровным счетом ничего.

И он, продолжая смотреть в окно, надолго умолк. Чтобы как-то нарушить затянувшееся молчание, я спросил:

– Артем Иванович, как обходишься без секретарши?

– Заметил?

– Так ведь нетрудно.

– Обхожусь… Можно сказать, помаленьку упрощаю жизнь.

– Ну и как, упростил?

– Сделаны только первые шаги. – По лицу Суходрева еще шире расплылась ухмылочка, как бы говорившая: «Нет секретарши – это что, мелочь, есть дела и покрупнее». – Какую мы имеем реальную выгоду? Не ту, что сократили несколько штатных единиц, хотя и это тоже выгода, а ту, что в Привольном покончено с тем социальным злом, имя которому бюрократизм. Верно, попервах всем нам казалось как-то непривычно, особенно моему заместителю, Илье Федоровичу Крамаренко. Он и сейчас, бедолага, мучается, никак не может без секретарши. А чего мучиться? Если ты в кабинете, то и нет нужды у кого-то спрашивать особого разрешения: можно ли к тебе войти? Сейчас ко мне, пожалуйста, входи всякий, кто желает. В том же случае, когда желающих набирается слишком много, то для этого в приемной комнате имеются диваны, стулья, можно посидеть, подождать, отдохнуть.

– И бывает так, что посетителям приходится ждать?

– Представь себе, после того как был снят запрет, не стало никаких очередей, – ответил Суходрев, а улыбочка на его лице как бы договорила: «Можешь записать, а потом проверить и убедиться, только не надо удивляться, ибо на деле все это происходит обыденно и просто». – Как это бывает? Скажем, приходят мужчина или женщина к директору по делу, – а без дела кто бы пришел? Открывай дверь и, пожалуйста, входи без всякого на то разрешения, садись к моему столу и говори, зачем пришел. Вот и все. Если у посетителя дело важное, он пробудет подольше, если же дело пустяковое – уходит сразу. Так что не бывает никаких очередей. А что здесь было раньше? Доходило до смешного! Чтобы попасть на прием к директору, надо было записаться в очередь, как обычно записываются, когда хотят купить узбекский ковер или хрустальную вазу. Неделями люди ждали своей очереди, ждали и проклинали директора. А кому такие, с позволения сказать, порядки нужны? Никому! Те искусственные преграды, которые со столами и секретаршами встают перед дверями многих кабинетов, на деле приносят один лишь вред, обозляют людей и усложняют их жизнь. В нашем же общенародном государстве – и в этом я убеждался не однажды, – тот, кому необходимо повидаться и поговорить с директором совхоза или председателем колхоза, своего обязательно добьется. Так зачем же заставлять человека нервничать, злиться? Я рассуждаю так: если со мною как с директором или просто как с Суходревом кто-то желает повидаться, поговорить или обратиться с просьбой, то как же можно препятствовать ему в этом? Вот почему теперь заведен у нас порядок: пожалуйста, заходи ко мне в любое время и без всякого спроса… Кстати, у Владимира Ильича в числе других достоинств руководителя на первом месте стоит одно из важнейших – его доступность, то есть возможность каждому и в любое время встретиться со своим руководителем и поговорить с ним. – Он улыбнулся своей хитрой улыбочкой. – Как-то заглянул ко мне мой сосед Тимофей Силыч Овчарников, председатель колхоза «Путь Ленина». Оригинал, каких мало. Вот кому, верно, без секретарши нельзя жить. Так вот, он приехал ко мне и сразу с упреком: «Артем Иванович, ты же форменный дурак. Зачем сам себя, добровольно, лишил надежной охраны? Да эти посетители, жалобщики, ежели их не сдерживать, оседлают тебя так, что ты потеряешь спокойную жизнь и погибнешь. Это я тебе точно говорю – погибнешь». А я вот живу, и ничего, чувствую себя нормально… О! Да ты посмотри, кто подкатил! – воскликнул Суходрев, глядя в окно. – Сам Степан Ефимович Лошаков! Ну и легок же на помине. Да ты подойди и взгляни. Ну, каналья, ну, умеет показать себя! А какая важность на челе! А какая осанка! А как вышел из автомобиля! Артист, честное слово, артист!

17

Вошел мужчина выше среднего роста, удивительно моложавый, ему не дашь и тридцати, лицо свежее, белки глаз чистые, эдакий сельский франт и красавец. В общении а людьми был по-приятельски прост, вежлив, излишне любезен, с каждым умел поговорить, что называется, на короткой ноге. По тому, как улыбалось его свежее молодое чисто, до синевы, выбритое лицо, по тому, как легко и свободно он ступал ногами, обутыми в щегольские сапожки с короткими голенищами и низкими каблуками, нетрудно было догадаться, что этот здоровяк не знал ни бессонниц, ни ночных раздумий. Голова у него была курчавая, как у деревенского парубка, светло-золотистые волосы имели такие мелкие и плотные завитки и завитушки, особенно на затылке, что они, казалось, уже не подчинялись никаким расческам. Широкие плечи, загорелая крепкая шея, как у штангиста полусреднего веса. На нем был костюм из тонкого немнущегося полотна цвета спелой полыни, с отблеском солнечного луча, – обычно такие костюмы носят в этих местах те, кому часто приходится иметь дело с дорогой и автомашиной. Брюки были вобраны в короткие голенища, образуя над ними небольшой напуск, на расстегнутой свободной куртке как-то уж очень наглядно оттенялись накладные карманы, пришитые по бокам и на груди.

Тех, кто близко знал Степана Ефимовича Лошакова, поражала одна особенная черта его характера: он умел исполнять любую должность, и поэтому решительно и с одинаковым желанием брался за какую угодно порученную ему работу, при этом говоря: «Я – солдат партии, и воля ее для меня закон». О нем говорили: Степана Лошакова в воду окуни, а он выйдет из нее сухим. В свои тридцать пять лет он ухитрился переменить четыре или пять должностей. Сразу же после окончания института молодого специалиста с дипломом агронома и с курчавой головой почему-то, по выражению самого Лошакова, «бросили» на «Водоканалтрест», и он принялся за дело с таким душевным порывом, что, казалось, и родился только для этой должности. Однако, не проработав в «Водоканалтресте» и года, Лошаков сумел оставить город без воды и по этой причине был срочно, и опять же не снят, не освобожден, а «переброшен», теперь уже на должность директора какого-то только что созданного научно-исследовательского института, который усиленно занимался наукой по удлинению шерсти тонкорунной породы овец. На этой должности Лошаков не только успел написать, а и каким-то образом сумел защитить кандидатскую диссертацию на тему: «Тонкая и длинная шерсть как фактор подъема экономики овцеводства». Но вскоре ученый-овцевод вдруг, ни с того ни с сего был «переброшен» – невозможно поверить! – на аптекоуправление, где, правда, проработал недолго, что-то всего недели две или три. После аптекоуправления руководил ремстройконторой, занимался ремонтом жилых и нежилых помещений и мелким строительством и за короткое сравнительно время построил для себя на живописной окраине Ставрополя небольшой и довольно-таки уютный домишко под железной крышей. Но и в ремстройконторе Лошаков надолго не задержался, потому что были выявлены какие-то финансовые нарушения. Не раздумывая, он быстро продал свой уютный домишко и был опять же «переброшен» на элеватор! Почему на элеватор? Почему, скажем, не на мельницу? История об этом умалчивает. И наконец, после элеватора мило улыбающийся курчавый кандидат наук был «брошен» в сельский район на должность начальника автобазы.

– А что, черт тебя побери! – сказал Лошаков приятным тенорком, крепко пожимая Суходреву руку. – Да без нее, без твоей прелестной Тонечки, слышишь, Артем, без этой канальи даже как-то эдак, забавно и удобно. И нет нужды беспокоиться насчет цветов, потому как их некому преподносить. Артем, ты же знаешь мою привычку: никогда не вхожу в приемную без цветов. А особенно, когда бываю у Овчарникова. У него Лидочка – не секретарша, а одна сплошная красота! Глаз нельзя отвести! Да и у тебя сидела настоящая прима! Тонечка – это же прелесть!

Справедливости ради следует заметить: несмотря на частые переезды и свои восторги женской красотой, Лошаков был примерным семьянином и однолюбом. Лишь иногда, желая прихвастнуть, говорил: «Эх, брат, по своей натуре Лошаков готов любить разом всех красоток, какие только проживают в нашем районе, а не может, потому что любил и любит одну только свою жену».

Глядя на его цветущий вид, на золотисто-курчавую шевелюру, никак нельзя было подумать, что Степан Ефимович обременен заботами о двух дочках и одном сыне и что дородная его супруга скоро подарит ему еще одного наследника или наследницу. Весь его веселый вид как бы говорил, что трех малышей вообще не существует на свете, а о предполагаемом рождении четвертого Лошакову пока ничего неизвестно, и потому-то он был так по-завидному жизнерадостен, так по-завидному обласкан тем оранжевым загаром, который бывает на лицах и на шеях у здоровых мужчин, отлично знающих, что такое теплота южного степного ветра. Он бодро прошелся по кабинету, мягко ступая сапожками с короткими голенищами и низкими каблуками, и уж никак нельзя было поверить, что этот курчавый добряк мог так рассердиться, прочитав роман «Степные зори» и узнав себя в одном из героев.

– Степан, познакомься, – сказал Суходрев, кивнув на меня. – Наш гость и земляк Михаил Чазов, из Москвы.

– Как же, как же! – крикнул Лошаков, протягивая мне обе руки. – Мы уже знакомы! Ну что, Михаил Анатольевич, все познаешь нашу жизнь, присматриваешься к ней со всех сторон? Если что нужно, то могу подсказать. – Не дожидаясь моего ответа, обратился с Суходреву. – Артем, я заскочил к тебе по делу, и по весьма важному.

– Погоди о делах. – Суходрев хитро сощурил смеющиеся глаза. – Лучше скажи мне и Михаилу, еще никто тебя не описал в романе?

– А, шут с ними, с романами, – нехотя, грустно ответил Лошаков. – Теперь я романы не читаю, даже в руки не беру. Зачем портить себе нервы? – Снова прошелся по кабинету, как бы желая показать свои красивые сапожки. – Ну так как, Артем, работали в Привольном мои грузовики на переброске шерсти?

– Отлично.

– Иного ответа я и не ждал. Но хочу уточнить: Привольный полностью рассчитался за транспорт?

– Давно, – ответил Суходрев. – Через банк перечислено.

– Ну, а свое личное обещание когда выполнишь?

– Это какое же обещание?

– Ах, какой забывчивый! Позабыл, да?

– Честное слово, не помню.

– Артем Иванович, мне как-то неудобно напоминать. Дело-то житейское. Неужели позабыл? Как же так? А я надеялся…

Лошаков поглядывал на меня, и я понял: о своих, житейских делах им лучше было бы поговорить без меня. Так как мне нужно было сходить в аптеку и взять для бабушки лекарство, то я встал и ушел. Когда вернулся, Лошакова уже не было. Суходрев стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на пустую улицу. Был он мрачен, лицо покрывала странная, пятнами проступавшая на впалых щеках бледность. На мой вопрос о Лошакове Суходрев махнул рукой и сказал:

– Умчался… Жаль, не слышал конца нашего разговора… А вот и еще гость! Подъехал на пикапе. Кто бы это?

В кабинет вошел парень, с черным, спадавшим на лоб вьющимся чубом, похожий на цыгана, словно бы из театра «Ромэн». На его широких мясистых ладонях – следы машинного масла, на мизинце – кольцо с ключами от автомобиля, пиджак смят на спине, наверное, от долгого сидения за рулем. Парень из театра «Ромэн» держался смело, к столу подошел тем уверенным шагом, который как бы говорил, что приезжий был не из робкого десятка. Позвякивая ключами, он сказал:

– Артем Иванович, вам личный привет и наилучшие пожелания от Антона Спиридоновича! И вот от него личная записка. – Он протянул Суходреву свернутый вчетверо листок. – Я специально приехал не на «Волге», а на пикапе, так что ваш транспорт не потребуется.

Суходрев развернул записку, читал ее почему-то слишком долго, хмурил брови, закусывал губу и, прочитав, ничего не сказал.

– Так какое будет указание? – спросил похожий на цыгана парень. – Какие дадите распоряжения?

– Никаких, – не глядя на гостя, ответил Суходрев. – Да, ни указаний, ни распоряжений не будет.

– Как же, позвольте спросить, мне доложить Антону Спиридоновичу? Какими, извиняюсь, словами?

– Разумеется, русскими.

– А какими? Где взять те слова?

– Доложи так: в Привольном дураков уже нету, – еще больше бледнея худыми скулами, Суходрев подошел к окну. – И поясни, если не поймет: дескать, были дураки, да все перевелись.

– Так ведь записка! – воскликнул похожий на цыгана парень. – Лично вам! Антон Спиридонович ни за что мне не поверит.

– Ничего, поверит. Обязан поверить, человек он неглупый, – повернувшись к окну, говорил Суходрев. – Если же не поверит, что в Привольном дураки перевелись начисто, тогда пусть мне позвонит. Все! Разговор окончен, можешь уезжать.

Парень из театра «Ромэн» подбросил ключи и, ловко поймав их, зло покосился на Суходрева и ушел.

– А! Вот и еще гость! – теперь уже с улыбкой сказал Суходрев. – Дорогой мой соседушка! – крикнул он в окно. – Тимофей Силыч, прошу, прошу! – И обратился ко мне. – Наш широкоизвестный и прославленный Тимофей Силыч Овчарников пожаловал. Давненько он ко мне не заглядывал.

И он направился встречать гостя. Вскоре в дверях появился высокий, худощавый старик. На вид ему было лет под семьдесят, голова совершенно белая, без лысины и даже без залысин, коротко остриженные волосы густо лежали белым тонким войлочком. Одет он был так, как в этих местах одеваются хуторские мужики: на нем был обычный, поношенный костюм, рубашка без галстука и с помятым воротником. Внешне Тимофей Силыч Овчарников почему-то показался мне похожим на бахчевника. Глядя на него, можно было подумать, что он только что ходил по бахче, выбирал спелые арбузы и теперь привез их Суходреву. Бахчевник еще у порога обнял Суходрева за плечи, тепло, по-дружески, как бы желая этим сказать, что арбузы привез отменные. Подойдя к столу, он уселся в кресло, важно, всем своим костлявым телом, совсем не так, как садятся бахчевники. Из кармана вынул не обычный носовой платок, а полуметровой ширины украинскую хустку, с какими-то яркими замысловатыми цветочками, и начал ею вытирать худощавое, красное лицо. После этого кивнул на меня и, все еще не переставая работать хусткой, спросил:

– Артем, кто это у тебя?

– Знакомьтесь, Тимофей Силыч, гость из Москвы. Михаил Чазов.

– Не родич ли здешних Чазовых?

– Внук Прасковьи Анисимовны и Ивана Тимофеевича Чазовых, – за меня ответил Суходрев. – В газете работает.

– А! Внук знатных чабанов! Это хорошо, – сказал Тимофей Силыч, глядя на меня в упор подслеповатыми глазами. – Прошу ко мне, в мои Беловцы, ежели, конешно, желаешь увидеть настоящий колхоз.

– Да, желаю, – ответил я. – И непременно побываю в Беловцах.

Наступила пауза, и Суходрев поспешил спросить:

– Тимофей Силыч, вы по делу?

– А без дела, как тебе известно, я никуда не езжу, – ответил Овчарников, снова пустив в работу хустку. – Имею к тебе кое-какие соображения делового свойства. – Он шумно высморкался в хустку с цветочками, сунул ее в карман. – Только не знаю… как бы это, чтобы мы одни.

– Говорите, говорите, Тимофей Силыч, – поспешил сказать Суходрев. – Михаил Чазов – человек свой. Так что не стесняйтесь.

– Дело-то у меня не секретное, стесняться нечего, – сказал Овчарников. – Я имею к тебе, Артем, соображения относительно твоего подчиненного. Сероштана. – Тимофей Силыч извлек из кармана хустку и старательно вытер ею лицо. – Запрети Сероштану встречаться с моим бригадиром Карантиным. Живут они, как известно, соседями, поле в поле, ну, частенько встречаются на меже и заводят там разговоры.

– Не понимаю, Тимофей Силыч, зачем же им запрещать встречаться на меже? – спросил Суходрев, пожимая плечами. – Ведь соседи же.

– Такие их встречи ни к чему, – твердым, начальственным голосом ответил Овчарников. – Прикажи Сероштану, чтоб не портил моего лучшего бригадира. – Это было сказано еще тверже, и теперь Тимофей Силыч уже не был похож на бахчевника. – Ить что получается? Своими разговорами Сероштан сбивает с панталыку моего Карантина, вталкивает ему в голову черт знает что!

– И что же он вталкивает ему в голову? – спросил Суходрев.

– Разную прочую чепуху мелет, – уже сердито сказал Тимофей Силыч, и сходства с бахчевником в нем совсем не стало. – Мне, говорит твой Сероштан, работается легко. Меня, дескать, вся Мокрая Буйвола выбирала, и не как-нибудь, а тайно, а ты, Карантин, на своем хуторе Каяла ходишь, дескать, в самозванцах. И еще такое говорил: ты, Карантин, дескать, служишь не твоим хуторянам, а Овчарникову. Это что за разговорчики, я тебя спрашиваю? И к чему моему Карантину эти ваши тайные голосования? Ни к чему. Чего забивать парню голову разными пустяками? И ежели Карантин хорошо служит мне, стало быть, Овчарникову, то этим самым он угождает своим каялинцам. А как же иначе? Иначе никак нельзя. Я сам, без тайного голосования, знаю, кому быть бригадиром. У меня их шестнадцать, я назначаю лучших из лучших, и завсегда точно и безошибочно… Так что, Артем Иванович, пусть Сероштан прекратит встречи на меже, пусть не сбивает с панталыку моего лучшего бригадира.

– Приказать не встречаться нельзя, – ответил Суходрев, пряча в глазах озорную улыбку. – Сами понимаете, не имею права.

– Как это – «не имею права»? – тем же своим строгим голосом спросил Овчарников. – Какой же ты директор после этого?

– Сами понимаете, неудобно, не демократично, – сказал Суходрев. – Люди свободны в своих действиях…

– Ну-ну, скажи кому-то другому, а не мне. – На сухом строгом лице бывшего бахчевника показалось что-то похожее на улыбку. – И без этого, без церемоний. Мы не в прятки играем, а руководим. Прикажи Сероштану своей властью, вот и будет полная демократия.

– Ладно, попробую что-то сделать. – По вдруг загрустившим глазам Суходрева я понял, что это было сказано только для того, чтобы поскорее отделаться от соседа. – Другие соображения, Тимофей Силыч, у вас имеются?

– Пока не имею.

– Вот и хорошо.

– Так ты не забудь, вызови к себе Сероштана и прикажи.

После этих слов Тимофей Силыч не спеша и тяжело поднялся, и теперь он уже снова был похож на старого бахчевника. Он как бы вспомнил, что ему надо быть на бахче, попрощался с нами за руку, еще раз пригласил меня в свои Беловцы и направился к выходу. Суходрев проводил гостя до его «Волги». Вернулся, уселся за стол и сказал, не обращаясь ко мне, а как бы говоря с самим собой:

– Вот оно что, старик испугался встречи своего бригадира с Сероштаном. А почему испугался? – Он не ответил на свой же вопрос и долго сидел молча. – А Лошаков-то приезжал ко мне знаешь по какому делу?

– Не знаю.

– Хотел заполучить валушка. Шашлык, свежая баранина, да еще и даром досталась. Вот она где суть. – Он потер ладонями впалые худые щеки. – Да, трудноватая должность у директора овцесовхоза. – Он обратился ко мне: – А эта записка, которую доставил цыганковатый шофер? Возьми почитай. Ручаюсь, такого яркого сочинения нигде не встретишь.

Я взял записку и прочитал:

«Артем Иванович, и так и далее, ясное море, так что будь здоров, дорогуша, и чтоб без кашля, и пойми меня правильно, ибо шашлык как таковой – это же вещь, а проще – всего только один валушок и ничего больше, и я надеюсь, глубоко верю, что ты по-приятельски вручить надлежащее подателю сего, как и полагается, ясное море и так и далее…»

– Ну как «штиль»? – спросил Суходрев.

– На каком языке это написано?

– Послушай, Миша, не станем гадать, на каком языке написано сие сочинение, а махнем по отделениям, – вдруг сказал Суходрев весело. – Побываем на хуторах, в селах, пообедаем в столовке, где уже нету кассира, Посмотрим амбары без замков. Поедем, а?

Я согласился.