Текст книги "Пепельный Странник (ЛП)"
Автор книги: С. Гейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)
Глава сорок четвертая
Мир словно сжимается, мое горе сворачивается в тугой узел, отрезая меня от всего, что находится за пределами моего собственного разрушенного, разбитого разума.
Я стараюсь не сводить глаз с выхода из пещеры, чтобы напомнить себе: это еще не конец. Пока нет. За пределами этого жалкого комочка, в который я свернулась, все еще есть жизнь, если я только смогу сосредоточиться на ней – на запахе сосны и холодного воздуха, просачивающихся из темноты; на намеках на шепотные разговоры; на отсветах костров и случайных искрах, подхваченных ветром и пролетающих мимо зева пещеры.
Где-то там Мал ходит, дышит, строит козни и продолжает жить так же, как, судя по всему, жил всегда.
Жив.
Я до сих пор не могу поверить, что он жив.
Проходит час. Потом еще один. Он не возвращается. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он вернулся. Все эти годы я отдала бы абсолютно все – абсолютно все, – чтобы увидеть его снова, но теперь я понимаю, каким же глупцом я была, надеясь на это.
Величайшей дурой из всех живших, потому что на самом деле верила, будто он любит меня.
И пока я живу с этим осознанием, в мой разум закрадывается второе, еще более мрачное: если Малахи смог так искусно одурачить меня, то кто поручится, что весь остальной мир не делал того же самого?
По сути, это тот самый страх, с которым я боролась годами, но вдохнувший в себя новую жизнь: страх того, что каждый лишь ждет момента, чтобы бросить меня, забрав то, что ему нужно, и поняв, что остальное во мне не стоит сохранения. Страх того, что я слишком сложна, чтобы кто-то мог узнать и принять меня полностью. Что я никогда не была создана ни для чего большего, чем инструмент или оружие, и уж точно не была рождена для того, чтобы ее любили так, как любят обычных людей.
«Изуродована», – сказал Мал.
Трудно ему не верить, когда оглядываешься назад и видишь, как я принесла войну на порог Мурена. Когда я признаюсь себе, что не могу исцелить Рива, ни его брата, ни что-либо еще из того, что люблю. Я слишком опасна, слишком слаба, чтобы нести божественную силу и владеть ею во благо – нужны ли мне какие-то другие доказательства, кроме того, как я оставила Брайар лежать в луже крови, прежде чем убежать от нее?
В конце концов, я сжигаю и разрушаю все, к чему прикасаюсь.
Одинокая в темноте, не имея никакой компании, кроме тяжести всех этих мыслей, я начинаю задаваться вопросом, чего бы это стоило – стать кем-то другим. Не в первый раз, но с большим отчаянием, чем когда-либо прежде, я жажду избавиться от оков, которые ношу. Не только от метки, которая связывает меня с Малахи, но и от невидимых нитей, привязывающих меня к Сеске.
Проблема в том, что я не знаю, кем бы я была без этих связей.
Так что, возможно, было бы лучше просто найти способ стереть каждую возможную версию самой себя.
Спустя всего несколько мгновений после того, как эта мысль проносится в моей голове, во мне бушует волна яростного жара. В голове стучит, и я знаю, что это Сеска пытается пробиться внутрь. Вероятно, пытаясь сказать мне, что я дура, раз испытываю эти отчаянные человеческие чувства.
Я все равно продолжаю их испытывать.
Я отстраняюсь от ее тепла, словно закрываю дверь, плотнее сгорая в своем несчастье и закрывая глаза, пока сон окончательно не забирает меня.
– Время вставать, Оуин.
Я узнаю голос Мала, и вся боль последних часов накатывает разом.
Я жмурюсь еще сильнее.
– Вставай.
– Зачем? – шепчу я.
– Потому что твой дракон свирепствует и устраивает бардак в моем лагере. И в любом случае тебе пора доказать свою верность моим сомневающимся солдатам.
Я по-прежнему не двигаюсь.
Я слышу, как он делает шаг назад, но чувствую, что он продолжает смотреть на меня сверху вниз. Исходящее от него раздражение почти осязаемо.
– Та женщина, которую я знал, не стала бы тратить столько времени на жалость к себе.
– Я не та женщина, которую ты знал, – шиплю я.
Он словно обдумывает это в течение долгих секунд. Затем опускается рядом со мной на колени, ставит принесенный с собой фонарь, освещая цепи, которыми я скована, и начинает их распутывать – или, по крайней мере, перестраивать.
Мне хочется зарычать на него, чтобы он не смел ко мне прикасаться. Плюнуть ему в лицо. Ударить свободной ногой изо всех сил, какие только удастся собрать.
Но я слабая, глупая дура, потому что не делаю ничего из этого. Потому что все, на чем я могу сосредоточиться, – это на том, как бережно его руки возятся со мной, и на том, как невероятно все еще чувствовать его прикосновение после стольких времени.
Когда он заканчивает, мои руки по-прежнему связаны друг с другом – теперь уже за спиной, – но больше не прикованы к тяжелому блоку, который удерживал меня на месте. Он переходит к тому, чтобы освободить мою лодыжку от второго груза, державшего меня у земли.
Я могла бы встать и выйти в ночь на собственных ногах, если бы захотела. Он не говорит этого. Не говорит вообще ничего, лишь бросает на меня последний, многозначительный взгляд, прежде чем снова уйти.
Словно все, что будет дальше, зависит только от меня.
Но, как и все в нем – каждый выбор, который он якобы делал или предлагал в отношении меня, – это иллюзия.
Я слышу, как Сеска шипит и рычит где-то вдалеке. Чувствую ее мучения, пронзающие меня насквозь, от которых невозможно отмахнуться, как бы сильно я ни пыталась. А голосов вокруг достаточно, чтобы понять: нас удерживает в плену целая армия, так что я не могу просто ускользнуть и не оглядываться назад.
Мой единственный реальный выбор – противостоять дракону, как просил Малахи, или найти способ добраться до края обрыва и сброситься вниз.
Я очень долго колеблюсь между этими двумя вариантами.
С изнурительным усилием разгибаю свое ноющее тело, заставляю себя подняться и медленно выхожу наружу.
Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда привели, но, похоже, сейчас глубокая ночь. Шторм утих. Туч все еще хватает, звезд не видно, а каменистая почва блестит островками льда, делая каждый шаг опасным.
После того как я едва не поскальзываюсь в третий раз, я чувствую знакомое покалывание вокруг глаза – Сеска пытается поделиться со мной своим зрением.
Я останавливаюсь и отгораживаюсь от нее, мотая головой, чтобы отбиться.
Упрямая и глупая, может быть, но мне нужно это напоминание о том, что я способна идти по пути самостоятельно, каким бы скользким он ни был.
Мне не приходится идти далеко, доходя до места, где они ее держат – относительно большого углубления с гладким каменным полом, окруженного скоплениями тощих сосен. Вокруг нее стоят на страже десятки солдат, с обнаженным оружием и напряженными телами.
Хвост Сески приподнят, готовый хлестнуть по солдату, который пытается поправить одну из многочисленных цепей, сковывающих ее, но при виде меня она опускает его и замирает.
Мы смотрим друг на друга целую вечность.
Словно мы снова чужаки, и меня возвращает в тот момент, когда мы впервые по-настоящему встретились взглядами глубоко в лесу после того, как я освободила ее из Муренского лагеря, – к виду ее крови, стекающей в воду, сломанным крыльям и вздымающимся бокам. К дрожащему в моей руке мечу. К огню, пылающему у меня в груди.
Я подумываю о том, чтобы развернуться и побежать прямо сейчас, точно так же, как тогда.
Но я остаюсь на месте.
– Оставьте нас, – раздается голос. Ее голос, хотя я никогда раньше не слышала, чтобы он так звучал. Словно приказ самих небес, абсолютный и древний, и по реакции окружающих я понимаю, что она произнесла его так, чтобы услышали все присутствующие.
Некоторые солдаты бросаются в укрытие редких деревьев. Другие пятится назад, на их лицах идет борьба между благоговением и страхом. Несколько человек мешкают – то ли от шока, то ли по неведению.
От земли поднимается странный туман, клубясь вокруг нас, становясь все гуще, пока лагерь за его пределами полностью не исчезает. Это похоже на попадание в другое измерение – на божественную плоскость, наполненную бледным светом, тихую и мягкую по краям, а земля под моими ногами не твердая и не отсутствующая, а ровно настолько осязаемая, чтобы удерживать меня. Здесь только мы вдвоем, и на мгновение мне все равно, где мы находимся; я просто чувствую облегчение от того, что избавилась от груза чужих взглядов.
Затем я вспоминаю все то, что привело нас сюда, и гнев, поднимающийся во мне, оказывается настолько яростным и внезапным, что выталкивает слова наружу раньше, чем я успеваю подумать:
– Ты знала, что он жив.
Золотые глаза Сески долго смотрят на меня, не моргая. Непоколебимые. Ни о чем не жалеющие.
– Ты скрыла это от меня. Почему?
«Если бы ты знала, ты бы стала его искать».
Где-то глубоко под слоями ярости я понимаю ее невысказанный смысл: она пыталась защитить меня от него.
Но мне все равно. Я никогда не просила о защите. Я бы и не стала просить, если бы знала, что защита означает лишь ложь, манипуляции и то, что меня оставят в неведении.
– Я до чертиков устала от богов, их драконов и их игр, – говорю я, напряженным голосом, который вот-вот сорвется. – Я никогда не хотела во всем этом участвовать.
Я знаю.
– Так зачем ты пришла ко мне?
Потому что ты позвала.
Я качаю головой.
– Нет. Я не звала.
Образ Эмберфолла снова всплывает в моей памяти. Все горит. Рушится. Мое тело лежит в пламени, корчась от боли – но не физической.
Потому что что-то защитило меня.
– Ты спасла меня в ту ночь, верно? – Этот вопрос звучит как обвинение, мягкий и горький.
Она склоняет свою огромную голову, медленно и осознанно.
– Что ж, ты пришла слишком поздно, – тихо говорю я. – Ты спасла меня, но позволила погибнуть тысячам других. – Я бесполезно борюсь с цепями за спиной. – Тебе следовало дать мне умереть вместе с ними!
Она надолго замирает.
Воздух темнеет, туман сгущается, цепляясь за мое тело мокрым одеялом. Веки тяжелеют, заставляя меня моргнуть. Один, два, три раза, и вот я снова в Халвгейте, наблюдая, как пламя поднимается все выше и выше.
Но на этот раз я не лежу на земле.
Вместо этого я наблюдаю за пожаром откуда-то сверху, в то время как горе и беспомощность разрывают меня изнутри. Мне хочется спуститься, поискать свое тело среди руин, но я обнаруживаю, что не могу, как бы сильно ни старалась. Я кружусь и кувыркаюсь в темноте, то невесомая, то неожиданно тяжелая в следующий момент. Ни равновесия, ни центра. Ни начала, ни конца. Это ужасающее ощущение.
Вот каково это было для меня.
Еще одно тяжелое моргание, и я возвращаюсь в настоящее, судорожно хватая ртом более чистый воздух.
Дрожа, я спрашиваю:
– Как ты меня нашла?
Ты наконец закричала, и тогда я родилась.
Я совсем не помню, чтобы кричала ей.
Но что-то в блеске ее глаз говорит мне, что она не лжет.
«Я защитила тебя от пламени», – говорит она. – «Потом я нашла тебя среди пепла. Это было все, что я могла сделать. И я осталась бы рядом с тобой, когда ты брела сквозь пепелище после – но ты прогнала меня».
Я тоже не помню, чтобы прогоняла ее.
Впрочем, я мало что помню из того, что происходило сразу после той ночи; травма умеет сама решать, чему оставаться, а чему уходить, после чего она хоронит то, с чем не может смириться.
Мое горло сжимается.
– Зачем ты меня спасла? Даже после того, как я отреклась от тебя?
«Надежда».
Я отшатываюсь от этого слова. С цепями на запястьях, с кровью на руках и обломками всего мира, давящими со всех сторон, это звучит так, будто она издевается надо мной.
– Надежда? Какая во мне может быть надежда? – Я делаю яростный шаг к ней. – Посмотри на меня. Посмотри, кто я. Точно так же, как ты смотрела на меня в ту ночь на арене, когда я спросила, что ты видишь, заглянув в мою душу – ты помнишь, как смотрела на меня тогда? Помнишь, что ты сказала?
Туман клубится и сжимается вокруг нас. Мы по-прежнему изолированы, мир погружен в жуткую тишину, но очертания лагеря начинают проступать сквозь пелену.
«Никакого чистого пламени», – произносит она, глядя на меня сверху вниз своими древними, нечитаемыми глазами. – «Только угли».
– Именно. – Я едва могу выдавить из себя слова, пульс стучит в горле. – И что-то изменилось?
Долгое молчание.
«Нет».
Я коротко и пусто смеюсь.
– Тогда все бессмысленно. Мы бессмысленны.
Она ничего не отвечает.
– Скажи мне, что это не так.
На это она тоже ничего не говорит.
– Значит, с нами покончено. Боги, божественные огни, эта связь – все до единого. Я больше не хочу иметь со всем этим ничего общего. – Мой голос срывается, и я ненавижу себя за эту демонстрацию слабости. – Больше ничего общего с тобой.
Туман рассеивается разом, словно задутая свеча. Вместе с ним открывается толпа солдат, которые напирают вперед, перешептываясь и обмениваясь неуверенными взглядами, а некоторые уже тянутся к мечам.
Сеска игнорирует их всех, ее взгляд прикован только ко мне. Она выглядит так, будто собирается заговорить, и все мое тело напрягается при воспоминании о том божественном голосе, который она использовала ранее. Кажется, весь мир напрягается вместе со мной: каждая лошадь в лагере умолкает и замирает; ветер стихает до нуля; костры приникают к земле и начинают гореть слабее противоестественным образом.
Но что бы ни хотела сказать дракон, слушать это мне больше не интересно.
Я разворачиваюсь и бреду обратно к пещере, не оглядываясь.
Глава сорок пятая
Никакого чистого пламени. Только угли.
Эти слова преследуют меня с того самого момента, как Сеска произнесла их впервые. Уже несколько недель я ношу в себе их тяжесть. В холоде и темноте этой пещеры они приобрели особое, жестокое звучание – ведь чистое пламя – это как раз то, что мне сейчас нужно, и в переносном, и в буквальном смысле.
Проходит еще один час в темноте.
Я закрываю глаза, почти бредя от истощения, но сон не идет. Я не пытаюсь долго гоняться за ним; в любом случае, лучше оставаться начеку, если получится.
Широко открыв глаза, я пытаюсь представить, будто нахожусь в самом разгар сорванного задания, и все, что мне нужно сделать, – это пересчитать все заново. Переоценить. Сосредоточиться на том, что я могу контролировать, и разложить по полочкам имеющиеся ответы, вместо того чтобы тонуть в бесконечном болоте вопросов.
Одно откровение особенно упорно крутится в моей голове.
«Я поднаторел в использовании нашей связи для управления драконами в небесах Мурена», – сказал Малахи. А это значит, что в хаотичном поведении драконов, с которым Люциндрис боролась последние недели… виновен именно он. Он подбирался все ближе к столице, ближе ко мне, используя любую силу, которую дает ему метка Пламеннорожденного, чтобы подчинить себе зверей.
Горький смешок срывается с моих губ, когда я вспоминаю начало всего этого – то, как я хотела стать величайшей угрозой, с которой когда-либо сталкивался Муренский король. Я хотела уничтожить Рива изнутри. Добраться до самого сердца его королевства и его драконов и разрушить все до основания.
Теперь эта цель опасно близка к осуществлению.
Я сама дала Малахи силу делать все это, сама того не ведая, и если я не буду сотрудничать сейчас, то рискую тем, что он использует эту силу, чтобы завершить начатое мной слепо и безрассудно дело.
Мрачное горе снова наваливается со всех сторон. Единственное, что мешает ему окончательно поглотить меня – это образ лица Рива. Его голос. Его прикосновение и мысль о том, как опустошительно будет больше никогда не почувствовать его руку в своей. О том, как долго эти руки удерживали все на весу, и как я поклялась помочь ему нести эту ношу.
Я не знаю, как исправить все, что пошло наперекосяк.
Но я должна.
Не ради себя – ради него, ради Кестрел и Арло, ради Брайар и всего того, что осталось в этом мире из того, что я хочу защитить.
Капля за каплей упрямство отступает, пока наконец я не закрываю глаза, обращаясь к Сеске, и не начинаю все сначала.
Поначалу я не говорю ничего по-настоящему важного. Я просто перестаю охранять свои мысли, чтобы она могла найти дорогу обратно, если захочет.
Спустя несколько минут я направляю ее внимание на более конкретные вещи. На мелочи. Воспоминание о нашей первой встрече. О том, каково это было – одержать победу на арене, когда ее зрение и сила подталкивали меня вперед. О том, как взмывало ввысь мое сердце, когда я летела вместе с ней, цепляясь за ее спину, пока вокруг бушевали грозовые небеса.
Затем о вещах более тяжелых. О том, чего я боюсь. О том, чего стыжусь. О том, чем, как мне казалось, я никогда ни с кем не делилась, но что теперь кажется бессмысленным держать при себе, когда все рушится.
Проходят часы без какого-либо ответа. И все же я уверена, что она слышит меня; когда-то я спрашивала ее, как далеко может простираться наша связь, и она ответила, что сможет достучаться до меня с другого края звезд, стоит мне только позвать ее.
Мой голос может быть слабым, отягощенным страхом и сожалением, но по мере того, как ночь продолжается, он становится все громче.
Она не отвечает напрямую. Но в какой-то момент начинает транслировать в мой разум образы – проблески того, что она видит и слышит. Когда я успокаиваюсь и открываюсь этим вспышкам, мне кажется, будто я нахожусь снаружи, прислонившись к ее теплому телу, дышу в унисон и наблюдаю за проходящей мимо ночью вместе с ней.
Я вижу сменяющих друг друга часовых, напряженных и настороженных. Я вижу дым, поднимающийся, судя по всему, от других лагерей вдалеке. Я слышу приглушенные разговоры со случайными крупицами полезной, ориентировочной информации и обрывки отдаваемых приказов.
Малахи навещает меня снова, как только первые бледные полосы дневного света начинают проступать сквозь затянутое тучами небо. Он уверенно шагает в пещеру с непринужденностью, которая кажется оскорблением моим сведенным судорогой, ноющим мышцам, и присаживается передо мной, протягивая помятую флягу.
Я не беру ее.
– Все такая же упрямая, – упрекает он.
– Я не могу быть уверена, что ты ее не отравил.
– Ты под моим контролем; зачем мне возиться с ядом? У меня на нас куда более грандиозные планы.
– Планы, в которых я не собираюсь участвовать.
Он смотрит на меня какое-то время, медленно и демонстративно поправляя рукава своего пальто. – Помогло бы тебе стать сговорчивее знание о том, что Муренский король, судя по всему, прямо сейчас замышляет какую-то глупость? То, что ты, вероятно, захочешь остановить, если тебе дорога его жизнь.
Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.
– Похоже, он намерен отправить большую часть своей армии за тобой.
Мое тело каменеет.
– Он не понимает, что уже проиграл, – говорит Малахи. – Что контроль Мурена над драконами теперь лишь достояние учебников истории – и когда я заставлю этих драконов повернуть пламя обратно против него, не будет иметь значения, сколько солдат он ко мне отправит. Конечно, он узнает об этом на собственном горьком опыте, если ты будешь настаивать на том, чтобы заставить меня встретиться с ним на поле боя.
Дыши, приказываю я себе.
– Ты можешь покончить с этим прямо сейчас. Все, что тебе нужно сделать – это добровольно согласиться продолжить с того момента, на котором мы с тобой остановились, и тогда мы сможем вернуться в Дральск с миром. Нам не обязательно сражаться.
Это звучит заманчиво, но мы оба знаем, что такой мир не продлится долго. Пройдет совсем немного времени, и он продолжит плести интриги ради мести Мурену.
Поэтому я отвожу взгляд, устремив его на струйку воды, стекающую по стене пещеры.
– Как знаешь. – Он направляется к выходу, но оставляет флягу на земле, в пределах моей досягаемости, словно давая понять, что его предложение все еще в силе.
Когда я бросаю на нее взгляд, во мне внезапно вспыхивает дерзкий порыв. – Неважно, пойду ли я с тобой.
Малахи останавливается.
– Он все равно придет за мной. С драконами или без них, он все равно начнет войну ради меня.
От того человека, которого я когда-то любила, не остается и следа, когда он поворачивается ко мне. Я вижу в его глазах лишь мрачную оценку и холодный расчет в улыбке. Или, может быть, он всегда так на меня смотрел; он не изменился, но изменилась я – достаточно, чтобы наконец увидеть все в истинном свете.
– Ты говорил, что слышал слухи о нас, верно? – Мой голос звучит тихо, но ровно. – История любви на века.
– И?
– И это правда.
Он усмехается.
– Вот как?
Честно говоря, я все еще не уверена. Я по-прежнему чувствую себя дурой, опасаясь, что могла ошибиться в Риве так же катастрофически, как ошиблась в Малахии.
Но я не беру свои слова назад.
– Это куда правдивее всего, что ты мне когда-либо давал, – говорю я, поднимая подбородок.
В его позе появляется жесткая, едва заметная и тут же исчезнувшая неуверенность – даже при том, что улыбка не сходит с его лица, а голос остается леденяще ровным. – Что ж. Не могу дождаться, чтобы увидеть, чем закончится эта история любви. К счастью, этот конец неумолимо приближается, и мне не придется долго томиться в неизвестности.
С этими словами он разворачивается и снова уходит.
Я медленно выдыхаю, как только он скрывается из виду, пытаясь вернуть пульс в норму.
Каждый нерв в моем теле звенит, натянутый до предела. Сердце успокаивается дольше, чем мне хотелось бы. Мои руки дрожат, поэтому я прижимаю их ладонями к холодному камню, пока они не перестают.
На улице поднимается ветер, унося искры от ближайшего костра через то немногое, что я могу разглядеть на темно-сером полотне утра.
– Все еще здесь, – шепотом говорю я сама себе, наблюдая за тем, как один парящий, горящий обломок сменяет другой, пока что-то не отпускает в груди – еще одна ложь, в которую я верила, распутывается. А затем приходит другое осознание, более мощное, чем любое из предыдущих, медленно занимая его место.
Только угли.
Я принимала эти слова за приговор. За доказательство того, во что верила так, так долго: что я – лишь оболочка чего-то сгоревшего, кто-то, кто пережил Эмберфолл, но лишь чудом. Все еще стою на ногах, но опустошенная, не стоящая усилий для спасения. Живая, но увядающая, тлеющая до чего-то слишком малого и рассеянного, чтобы иметь значение.
Почему-то я забыла, что угли все еще хранят тепло. Свет. Возможность. И пока я смотрю, как рассвет пробивается сквозь затянутое тучами небо, я начинаю думать… может быть, именно это Сеска увидела во мне. Не обломки и не руины. Не утрату.
Ту часть, которая не погасла – искры, продолжавшие гореть вопреки всему.
И при правильных условиях угли могут вспыхнуть вновь.
Так что именно это я и собираюсь сделать.
Я склоняю голову, делая один долгий выдох и втягивая новый вдох, и начинаю выстраивать план. С большей решимостью, чем я ощущала за последние часы, я снова сосредотачиваю свои мысли на Сеске.
«Малахи сказал мне, что ты понимаешь магию метки Пламеннорожденного».
Никакого ответа, но я чувствую сдвиг в нашей связи – внезапную тяжесть, оседающую в груди, словно ее древний, тяжелый взгляд устремлен прямо мне в сердце.
Я продолжаю.
«Есть ли способ избавиться от нее?» – спрашиваю я.
Ее молчание длится еще несколько ударов сердца, пока наконец не следует: «Что-то горит ярче, глубже и истиннее под этой меткой, и хотя он может попытаться приглушить это, погасить он не в силах».
Не самый точный ответ, вполне в духе драконов.
Но по крайней мере, она со мной разговаривает.
Я перехожу к следующему вопросу: «Какую силу он действительно может проявить через эту связь?»
«Он может разделить твой контроль над магией и меньшими драконами», – произносит она после задумчивой паузы. – «Он может чувствовать тебя, читать тебя способами, выходящими за рамки обычного. Черпать из тебя силу, пожалуй. Но он не может управлять тобой».
Эти последние слова – именно то, в чем я нуждалась больше всего: крошечная надежда, которую можно сжать в руках, маленькая и хрупкая, но все еще достаточно яркая, чтобы при ней видеть дорогу.
Ранее я чувствовала боль в этой метке, но боль – это не контроль. Я могу преодолеть боль и не позволить ей властвовать надо мной; я занималась этим всю свою жизнь. Единственный вопрос заключается в том, смогу ли я раскрыть свою истинную силу, пока он вмешивается. Смогу ли я гореть достаточно ярко, чтобы преодолеть его паразитическую хватку.
Это будет означать полное принятие того, во что суждено превратиться моим тлеющим углям. Страх перед этим все еще живет глубоко в моей груди, но страх не заставит меня изменить свое решение. Никогда не заставлял.
Что-то похожее на умиротворение опускается на меня, когда я представляю лицо Сески и говорю: «Помнишь, когда ты сказала мне, что сможешь разорвать свои цепи, если только я смогу разорвать свои?»
Колющее внимание – почти нетерпение – проходит сквозь связь, призывая меня продолжать.
«Это правда и на этот раз?»
Тепло заливает меня, яркое и мгновенное. «Да».
«Хорошо». – Я делаю медленный выдох. – «Потому что для этого мне понадобится твоя помощь».
Ее ответ приходит в виде всплеска эмоций, большинство из которых я не могу назвать, но одно слово, одна мысль в конце концов всплывают над всеми запутанными вещами, которые я все еще не могу осмыслить: «Вместе».
В какую бы заварушку мы ни собирались ввязаться, по крайней мере, мы встретим ее вместе.
Я провожу еще час, обдумывая свои планы, перебирая их в голове и стараясь не думать обо всех путях, какими они могут провалиться.
Малахи возвращается не один. Солдаты окружают его с обеих сторон, но они ждут у входа в пещеру, пока он проходит внутрь и останавливается прямо передо мной. На этот раз он не утруждает себя тем, чтобы опуститься до моего уровня. Он лишь молча смотрит на меня какое-то время, словно ожидая, пока я заговорю. Склоню голову в знак капитуляции.
Я не делаю ни того, ни другого.
– Все закончится тем, что ты окажешься в моем королевстве, так или иначе, – говорит он.
– Тебе придется привезти меня туда в цепях.
– Я боялся, что ты это скажешь.
Где-то вдалеке раздается драконий рев – достаточно близкий, чтобы я невольно шумно втянула воздух.
Малахи не вздрагивает от этого звука, лишь понижает голос до жестокой интимности, обращаясь только ко мне:
– Надеюсь, у тебя был шанс попрощаться с ним.
Я выдерживаю его взгляд и не произношу ни слова.
Без лишних переговоров он возвращается к своим солдатам. – Свяжите ее крепче, – приказывает он. – Пока она останется здесь и не путается у меня под ногами.
Солдаты приближаются, пока он отходит. Они не теряют времени, выполняя приказ, их движения быстры и безличны – так двигаются люди, которые научились слишком не задумываться над приказами.
Я позволяю им делать свое дело. Я не сопротивляюсь, удерживая взгляд на светлеющей полоске неба. Пока нет. Я вижу, что моя неподвижность заставляет их нервничать; они не знают, чего ожидать от пленницы, которая не дает отпора.
И им действительно стоит нервничать.
Их король верит, что тугие цепи смогут удержать меня.
Он ошибается.
Пусть я прогорела до самых последних своих углей, но я не погасла.
И очень скоро он пожалеет, что не нашел способа потушить мой огонь до конца.
