Текст книги "Пепельный Странник (ЛП)"

Автор книги: С. Гейзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Глава сорок первая

– Ты теперь понимаешь? – Голос Рива звучит странно отстраненно. – Ты уже связана с другим.

Я отступаю от него, шаря рукой в поисках хоть какой-то надежной опоры. Мой бедра сталкиваются с его письменным столом, дрожащая ладонь несколько раз соскальзывает, прежде чем мне наконец удается ухватиться за край.

– О-он… мертв, – заикаюсь я, прижимая подбородок к груди и зажмуриваясь, чтобы справиться с плывущей перед глазами комнатой и подступающей тошнотой. – Так что это не имеет значения.

– Боюсь, что имеет, Ароуин.

Когда желудок наконец перестает делать кульбиты, я поднимаю голову и смотрю на него. Он не сдвинулся с места у гардероба. На его лице отражается борьба; он делает движение вперед, но тут же замирает – словно не уверен, сократит ли это расстояние между нами или только все испортит.

Я, впрочем, тоже не уверена.

Я перевожу взгляд на письмо, разворачиваю его и пробегаю глазами первые строки:

Благодарю за то, что сохранили в безопасности мою связанную. Я сочту это вкладом в уплату всего долга, который Мурен имеет перед мной и моим королевством.

К сожалению, вам предстоит выплатить еще очень многое.

И в отличие от моей предшественницы, я предпочитаю улаживать долги куда более лично.

Сам смысл слов доходит до меня не сразу, но почерк, которым они выведены – безупречно аккуратные, мелкие и слегка наклоненные буквы…

Это выглядит как почерк Мала.

Боги, это чертовски похоже на его почерк.

Тот самый почерк, по которому я сходила с ума в юности и глупости, когда он каждый день писал письма и оставлял их в ящике для цветов под окном моей спальни, хотя мы жили всего лишь через дорогу друг от друга. Письма, говорил он, куда романтичнее, и он вечно вытворял подобные глупости. Засушивал лепестки между сложенными страницами, окроплял пергамент моим любимым ароматом ванили и корицы. Вся та забота, нежность и обещания, вложенные в эти послания…

Неужели все это было ложью?

Обманом?

Я касаюсь метки на своем левом запястье, проваливаясь в воспоминания о том, как он выжигал ее на моей коже. Мы сделали это тайком, в комнате при свечах над таверной на окраине Халвгейта, а единственным свидетелем был странствующий клирик, утверждавший, что имеет на это духовное право.

Я отчетливо помню, как Мал крепко держал меня за руку, пока выводил знак странным, тонким инструментом – чем-то средним между пером и клинком, кончик которого жжелся, когда скользил по моему телу.

Даже сейчас я помню то изумление, с которым смотрела на мягкое свечение, распускающееся под кожей и согревающее любую боль. Восторг, трепетавший во мне, когда точно такое же сияние озарило его кожу, его метку, пока он произносил над нами прекрасные слова. Слова, которых я не понимала, но которые, как я думала, были просто клятвами на дральском языке.

Все это было частью древней традиции его королевства, говорил он мне. Его мать и отец якобы обладали таким же доказательством преданности друг другу – и я поверила ему, потому что никогда не видела никого из его родни. Все они погибли от рук солдат Мейры, когда бежали с севера.

Неужели они бежали по политическим причинам?

Действительно ли Малахи имел права на Дральский трон?

Насколько же огромна и запутана эта паутина лжи?

Позыв к рвоте снова скручивает меня изнутри, сильнее прежнего.

– Этого не может быть. – Мой голос звучит чужой. Словно я – кто-то другой, кто вовсе не здесь и не проживает этот момент, потому что такого просто не может быть. – Он не сделал бы этого, не сказав мне. Он не стал бы наносить эту метку на мое тело. Он не хочет меня использовать – он любил меня. Ты ошибаешься.

Рив ничего на это не отвечает. Он просто медленно поворачивается обратно к шкафу и продолжает одеваться, совершая привычные механические движения. Пытаясь сохранить спокойствие, удержать свой обычный стоический и невозмутимый вид.

Я понимаю его.

Я обычно поступаю точно так же, когда мир начинает крениться; шаг за шагом, до самого конца дороги, даже если эта дорога рушится и охвачена пламенем.

Но по какой-то причине эта попытка сделать вид, что всё в порядке, приводит меня в ярость.

Мне надоело притворяться, что всё хорошо, когда каждый новый час приносит с собой очередную порцию свежего кошмара.

– Ты лжешь. – Я складываю письмо снова и снова, мои руки дрожат, пока я делаю один тугой, злой сгиб за другим, словно могу сделать его таким маленьким, чтобы оно больше не могло причинить мне вред. – Ты лжец, Рив Каллахан. Ты всегда им был, и сейчас ты врешь. Это какая-то безумная схема, которую ты придумал, и я не собираюсь…

Он останавливается посреди застегивания рубашки и смотрит на меня – его взгляд ровный, терпеливый и невыносимо лишенный той озорной хитрости, которую мне так хочется в нем отыскать.

Я знаю, что он не врет.

Я все равно качаю головой, с трудом сглатывая ком.

– Я на это не куплюсь.

Я не знаю, куда иду – я до сих пор в чертовой ночной одежде, – но мне все равно; я бросаюсь к двери, внезапно почувствовав отчаянное желание оказаться где угодно, только не здесь, и делать что угодно, лишь бы не принимать ни единой частички этой новой ужасной правды.

Рив двигается быстрее, преграждая мне путь.

– Уйди с дороги, – рычу я.

Его невозмутимое выражение лица не меняется.

Гнев растет во мне, заполняя каждый дюйм, и я замахиваюсь, чтобы ударить его по лицу, прежде чем успеваю осознать это. Это истощенная, слабая попытка. Он легко перехватывает мой кулак и отводит его в сторону.

– Пусти меня!

Он лишь перехватывает мою вторую руку, полностью лишая меня возможности двигаться.

– Пусти!

– Нет. По крайней мере, пока ты не пообещаешь мне, что не убежишь творить глупости.

– Какие глупости? Что я вообще могу сделать? – Мой голос трескается, и мне кажется, что моему сердцу грозит та же участь – оно раскалывается на острые осколки, вызывая жуткую колющую боль в груди. – Что я вообще должна с этим делать?

Хватка Рива смягчается, он ослабляет ее и притягивает меня к себе, вместо того чтобы держать на расстоянии. И мне хочется остаться там. О, как сильно мне хочется просто остаться там, зарывшись лицом в его грудь и больше никогда не поднимать голову.

Но я не могу.

– Как давно ты знаешь? – спрашиваю я, и мой голос все еще срывается на кончиках слов.

– Я же говорил… до этого у меня были лишь подозрения.

– И ты не подумал, что я должна была знать об этих подозрениях?

– Ароуин…

– Никаких больше секретов, ты же сам сказал.

– Я отстраняюсь, заставляя себя посмотреть ему в глаза. – Это чертовски похоже на секрет, Рив.

Он вздыхает.

– Я хотел убедиться, прежде чем что-то говорить. Я не собирался подвергать тебя этому испытанию, если для этого не было причин.

Я делаю шаг назад, сжав кулаки, ногти впиваются в ладони – ровно настолько, чтобы боль помогала оставаться здесь и сейчас.

– Я пытался защитить тебя, – говорит он.

– Я могу позаботиться о себе сама.

– Я знаю, что можешь.

– Мне не нужна защита.

– Дело совсем не в этом.

Он выглядит так, будто собирается сказать что-то еще, но в этот момент раздается стук в дверь. Рив напрягается при этом звуке, но не отзывается, не сводя с меня глаз.

Тот, кто стоит по ту сторону двери, настроен крайне решительно.

Когда стук перерастает в неистовое громыхание, Рив тихо ругается сквозь зубы и наконец бросает, что будет на месте с минуты на минуту.

Снова переведя внимание на меня, он говорит: – У меня есть дела, которые нельзя откладывать. Но мы скоро продолжим этот разговор.

– Я не хочу разговаривать.

– Тогда я просто позволю тебе поколотить меня еще немного, если от этого тебе станет легче.

Как ни странно… может быть.

– В таком случае решено. Считай это свиданием.

Я знаю, что он пытается выбить из меня улыбку, но я не могу заставить себя подарить ее ему.

Он сокращает расстояние между нами, протягивая руку, чтобы коснуться моей щеки. Его прикосновение задерживается, тяжелое и полное неопределенности, даже когда он произносит:

– Мы во всем разберемся. Клянусь.

Я понятия не имею, как мы вообще можем в этом разобраться. Но у меня также нет сил спорить, поэтому я слегка киваю и позволяю ему уйти, в каком-то оцепенении отступая в сторону, пока он заканчивает приготовления.

Он целует меня на прощание, замирая с рукой на дверной ручке лишь на секунду, чтобы оглянуться через плечо и бросить:

– Поешь. Отдохни. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Я снова едва заметно киваю.

Когда он уходит, комната кажется пустой и неправильной.

Я быстро понимаю, что не могу здесь оставаться. Слишком тяжело находиться в окружении его запаха, его раскрытых на столе книг, его очков для чтения, все еще аккуратно сложенных рядом с подносом для завтрака. Слишком тяжело смотреть на кровать, в которой мы так мирно спали, и вспоминать, как я проснулась такой согретой, такой счастливой и такой…

Влюбленной.

Не могу придумать времени или ситуации хуже для осознания этого факта, но отрицать его я больше не в силах.

Я пришла сюда, чтобы уничтожить его, а вместо этого влюбилась.

Я поняла это в тот самый момент, когда проснулась и увидела его в лучах утреннего солнца. Это ощущение умиротворения, проникающее в каждую клеточку моего существа… это была моя окончательная капитуляция. Какая-то часть меня, кажется, знала об этом задолго до сегодняшнего утра, просто я не была готова признать, как сильно изменилась и как сильно заблуждалась на его счет. Какая-то часть меня тоже боялась, понимая, какие осложнения возникнут, если мы поддадимся растущим друг к другу чувствам.

Но даже в самых жутких видениях нашего будущего я не могла предвидеть осложнение в виде письма, которое я теперь сжимаю в руке.

Я достаю одежду из запасов, которые начала собирать в одном из шкафов Рива, быстро одеваюсь и в спешке покидаю комнату, пытаясь убежать от собственных мыслей.

Я не хочу оставаться с этими мыслями наедине, когда они все-таки настигнут меня, поэтому направляюсь к комнате Брайар. Я держу голову высоко и избегаю зрительного контакта со всеми, кто попадается на пути, твердо решив не позволить им увидеть, как близка я к тому, чтобы рассыпаться на кусочки.

Брайар в ее комнате нет. Я проверяю библиотеку, нашу любимую залитую солнцем гостиную и еще несколько мест, но все безрезультатно. Заставляя себя сохранять самообладание, я выхожу на лужайку, где практиковалась в магии, надеясь найти ее там – балующую Сеску новыми лакомствами. Сейчас я бы даже обрадовалась появлению Кестрел.

Лужайка пуста.

В голове стучит, пока я смотрю на траву, изгибающуюся и извивающуюся под порывами ветра, который с каждой секундой становится все сильнее, возвещая о приближении бури. Убирая с лица хлещущие волосы, я вглядываюсь в серое небо в поисках знакомого силуэта своего дракона.

Сески нигде не видно.

Я пытаюсь достучаться до нее через нашу связь, посылая мысль за мыслью, но…

Ничего.

Боль в голове усиливается. Вскоре она перекидывается на грудь, сжимаясь тисками вокруг моего сердца, и все мое тело охватывает лихорадочная дрожь.

Шок, говорю я себе.

Вся та череда дурных новостей, что мне пришлось пережить, наконец настигла меня. Я исчерпала предел того, что способна вынести психика, так что вполне логично, что под этим грузом начинает ломаться и тело.

Однако к тому моменту, когда я возвращаюсь внутрь замка, я уже едва могу держаться на ногах – и начинаю бояться, что со мной происходит что-то еще. Что-то выходящее за рамки шока и истощения. Я не могу этого объяснить. Я знаю лишь то, что дышать становится все труднее и труднее.

Я спотыкаюсь, преодолевая сколько хватает сил коридоры дворца, часто останавливаясь, чтобы поймать равновесие. Стены и проходы искривляются и уходят вдаль, и каждая точка, к которой я пытаюсь добраться, при моем приближении отодвигается еще дальше. Когда зрение начинает отказывать, в самом конце коридора я замечаю какую-то фигуру. Разглядеть, кто это, я не могу, но все равно пытаюсь окликнуть незнакомца.

Помогите.

Вряд ли это слово действительно слетело с моих губ. Но я чувствую, как медленно оседаю на пол, и это привлекает ее внимание.

– Леди Ароуин!

Я на полу. Холодный мрамор под щекой. Шаги, грохочущие все ближе. Руки, лихорадочно шарящие по моему телу в поисках травм.

Еще шаги.

Еще голоса.

Множество рук, и вот меня уже поднимают в воздух.

Я моргаю, и каким-то образом оказываюсь в своей комнате, а над моим ложем склонились расплывчатые силуэты, переговариваясь приглушенными, торопливыми голосами.

– Сообщите королю, – слышу я чей-то голос.

«Не надо», – пытаюсь ответить я. У него и без того хватает забот.

Но, опять же, мне кажется, что мои слова так и не срываются с губ. И сколько бы раз я ни пыталась сказать им, что со мной все в порядке, толку от этого нет. Я заперта в теле, которое становится все больше похоже на склеп – безмолвное, холодное и неподвижное, – и вскоре саван темноты накрывает меня с пугающей, неотвратимой окончательностью.

Я не знаю, сколько времени я пролежала в этом гробу из темноты, прежде чем мне снова удается открыть глаза и увидеть бледный, водянистый свет, просачивающийся сквозь занавески. Это длится всего пару секунд, прежде чем тьма вновь наступает и поглощает меня.

Снова и снова я пытаюсь пробиться обратно к свету.

«Я все еще здесь», – шепчу я каждый раз, когда мне удается заставить губы сложить эти слова. Упрямое приветствие Ожога возвращается ко мне именно тогда, когда оно нужнее всего, напоминая: пока я могу сделать еще один вдох, пока могу открыть глаза еще хоть раз, я еще не мертва, а значит, могу продолжать путь.

Все еще здесь, все еще здесь, все еще здесь.

И в конце концов я остаюсь здесь по-настоящему.

Сознание просачивается капля за каплей. Глаза открываются и остаются открытыми. Мое тело кажется чужим и далеким, но я хотя бы чувствую его. И первое, что привлекает мое внимание – острая, колющая боль на одном из пальцев. На том самом, что носил кольцо, подаренное Ривом в мое первое утро во дворце.

Я поднимаю руку, моргая до тех пор, пока взгляд не фокусируется.

Кольца нет.

По пальцу и ладони вьется запекшаяся струйка крови, а на шелковых простынях рассыпались мелкие капли. А вместо рубинового камня короля красуется свежо вырезанная метка: круг с шестью заостренными лучами, расходящимися наружу.

Я резко сажусь на постели, едва не потеряв равновесие и не свалившись на пол. Ужас перехватывает дыхание и на мгновение останавливает сердце, по мере того как до моего разума доходит истинный смысл этого нового знака.

Кто-то сделал это со мной, пока я спала.

Что еще они со мной сделали?

Как я могла сквозь это проспать?

Мне хочется закричать. Содрать эту метку и всю кожу вокруг нее, пока не останется ничего, на что кто-либо мог бы заявить свои права. Но мне удается сохранить самообладание, сделать один глубокий вдох, а затем второй, прижимая ладони к глазам, пока этот порыв не отступает.

И тут я замечаю то, что стоит на прикроватной тумбочке.

Букет цветов, по большей части состоящий из синей вербены.

Тех самых цветов, которыми я планировала украсить все вокруг в день своей свадьбы.

Глава сорок вторая

Лихорадочный жар снова охватывает кожу, в голове опять пульсирует боль, но мне на это наплевать.

Я не могу провести в этой постели ни секунды больше.

Мне нужно встать. Мне нужно уйти. Мне нужно найти кого-нибудь и предупредить их: Малахи, очевидно, все еще держит во дворце шпионов, мы вступили в новую фазу этой темной, ужасной игры, в которую он играет – и, судя по всему, играет уже много лет.

Мои ноги дрожат, пока я покидаю комнату, а зрение грозит расплыться по краям при каждом резком повороте головы. Метка на пальце пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю кулак, пытаясь спрятать ее от самой себя, и бреду дальше.

Судьба на моей стороне: мне не приходится долго блуждать в своем паническом, растрепанном состоянии, прежде чем я замечаю Рива, идущего по коридору. Вид его вызывает лавину эмоций – такой мощный, сумбурный поток, что мне приходится опереться рукой о стену, чтобы просто устоять на ногах.

Увидев меня, он срывается на бег и подхватывает меня за мгновение до того, как ноги окончательно отказывают.

– Ароуин, что ты делаешь? Я шел к тебе – один из слуг сказал, что ты упала в обморок.

– Да, я…

– Тогда почему ты встала с постели?

Я прижимаюсь к его груди, пытаясь перевести дыхание.

– Эй. Посмотри на меня. – Он осторожно обхватывает ладонями мой подбородок и поднимает мое лицо к своему. – Что происходит?

Мой голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

– Кто-то приходил в мою комнату, пока я спала. Когда я проснулась, кольца, которое ты дал мне, уже не было.

Он держит руки на моих плечах, поддерживая, но делает шаг назад, чтобы видеть меня целиком, явно всё еще пребывая в замешательстве.

Больше слов я из себя выдавить не могу, поэтому поднимаю перед ним сжатый кулак, показывая ему. Я слежу, как его взгляд перемещается с моего лица на руку, на сухую кровь, тонкой красной линией прочертившую костяшки. Выражение его лица меняется с растерянности на нечто гораздо более мрачное, черные кольца поглощают радужку, как чернила, капнувшие в воду.

Он бережно берет меня за запястье и удерживает его, разжимая мои пальцы. Его глаза находят свежевырезанную метку, и он замирает – та самая выученная неподвижность человека, который научился скрывать свою звериную сторону, когда это необходимо.

Но даже в своем полубессознательном состоянии я чувствую ярость, рябью проходящую прямо под поверхностью его кожи, когда он произносит низким, опасным голосом: – Я убью этого ублюдка.

Его тон пугает меня почти так же сильно, как кровь на моей коже.

Мгновением позже мы уже движемся, и он не говорит, куда мы идем. Он предлагает нести меня, но я отказываюсь; я чувствую себя увереннее рядом с ним, когда его рука крепко сжимает мою, даже несмотря на то что стены давят, а каждый коридор кажется уже, чем минуту назад.

Его глаза рыщут вокруг, пока мы идем, отмечая каждый дверной проем, каждую тень, каждого слугу, бросающего взгляд в нашу сторону. Наконец он замечает того, кого, по-видимому, искал: свою сестру. Она стоит с группой придворных в дальнем конце зала, переговариваясь тихими, быстрыми фразами. Как только она видит Рива, она умолкает.

Он даже не произносит ее имени. Достаточно одного взгляда, какого-то негласного понимания, промелькнувшего между ними. Она отпускает толпу парой коротких слов и направляется к нам, ее темные глаза полны вопросов.

Рив излагает последние несколько минут отрывистыми, точными фразами, ярость все еще извивается под его кожей, словно живое существо, которое опасно близко подобралось к выходу наружу.

– Значит, очистка, которую мы проводили после Праздника Солнечного Урожая, была недостаточно тщательной, – бормочет Кестрел. – У него до сих пор есть здесь свои люди. Кто-то из младших слуг, вероятно, за хорошую цену был подкуплен выполнять его приказы.

– Когда я узнаю, кто это был… – Глаза Рива становятся абсолютно черными, проклятие поднимается вместе с его гневом, прежде чем он успевает его подавить.

Я переплетаю свои пальцы с его еще крепче и даю твердое, заземляющее сжатие.

– Мы узнаем, – говорит Кестрел, понизив голос. Ее взгляд скользит вдоль коридора, высматривая любого, кто мог бы подслушать. – А пока я заберу ее в свои покои – туда, где я могу ручаться за каждого человека, имеющего доступ. И я выставлю собственных, самых доверенных стражей.

Он хмурится, сомневаясь.

– Я позабочусь об этом, – говорит ему сестра. – К тому же в твоем кабинете тебя ждут другие проблемы.

Рив все еще выглядит разрываемым противоречиями, когда поворачивается ко мне. Его рука поднимается к моему лицу, большой палец проводит по щеке так же, как перед тем, как он попрощался со мной в своей комнате. Медленно. Запоминая. Словно он опасается, что это может быть последний раз, когда ему удастся прикоснуться ко мне вот так.

– С Кестрел со мной все будет в порядке, – пытаюсь заверить я его. – Только не опаздывай на свидание, которое обещал. Мне действительно нужно кого-нибудь ударить после этой последней катастрофы.

Уголок его рта дергается. Это еще не улыбка. Но напряжение в челюсти вскоре немного спадает, и чернота в глазах отступает.

Отстранившись, он говорит сестре что-то на древнем языке их королевства – что-то мягкое и выверенное, от чего глаза Кестрел слегка расширяются, прежде чем она берет себя в руки и возвращает на место свою обычную маску. Она ничего не отвечает. Только кивает.

Он быстро, крепко целует меня, затем отпускает и уходит, не сказав больше ни слова.

Мне любопытно, что он сказал сестре, но я слишком рассеяна, чтобы спрашивать; метка на пальце снова горит, пульсируя глупо и неотступно. То же самое происходит и с той, старой, на моем запястье. Кожа вокруг нее становится неприятно горячей, и я не хочу даже пытаться осмыслить это сейчас.

Я жду, пока Рив исчезнет из виду, прежде чем позволить себе выдохнуть переполняющее меня отчаяние; все мое тело дрожит от усилий держаться. На глазах выступают слезы. Я быстро моргаю, прогоняя их.

Кестрел касается моего локтя, побуждая идти. Мы быстро идем по дворцу, минуя окна, через которые видны всполохи бури, чье приближение я чувствовала по ветру еще раньше. Теперь она в самом разгаре: потоки дождя хлещут по стеклу, небо цвета старого олова, молнии время от времени прорезают набухшие тучи белыми швами.

– Это не твоя вина, знаешь ли, – говорит Кестрел после долгого молчания.

Я не отвечаю.

– И сколько бы отметин ни было вырезано на твоей коже, ты не принадлежишь никому, кроме себя самой. Не забывай об этом.

Она ведет меня дальше, не убирая руки с моего локтя и оставаясь настороженной. Ее прикосновение легкое, подчеркнуто практичное, почти холодное – как и многие другие ее жесты. Но я чувствую благодарность за эту опору. Особенно когда гром за окном становится громче, а пульсация в голове старается вторить ему.

Мы почти дошли до цели, когда из-за угла вылетает фигура, двигаясь так быстро, что Кестрел в испуге заслоняет меня собой. Она быстро расслабляется, тихо чертыхаясь, когда мы обе понимаем, что это Брайар.

– Оуин. Вот ты где. – Брайар проталкивается мимо Кестрел ко мне, ее волосы растрепаны, глаза покраснели от слез, а облегчение столь очевидно и огромно, что у меня сжимается сердце. – Благодарение богам, – выдыхает она. – Я повсюду искала твою глупую задницу – услышала, что ты упала в обморок, но тебя не было ни в твоей комнате, ни у короля, я не знала, куда тебя унесли, и Сеска…

Я замираю.

– Что с Сеской?

Брайар медлит, оглядывая мое состояние. У меня такое чувство, будто она пытается решить, в состоянии ли я вынести еще порцию плохих новостей.

Я не в состоянии.

Но это не имеет значения.

– Брайар. Скажи мне. Сейчас же.

– Я… я ходила к ней сегодня утром, и она вела себя странно. Будто заболела или типа того.

Заболела.

Неужели именно поэтому я чувствовала себя так раньше?

– Она не разговаривала со мной, – продолжает Брайар. – Она все время ходила кругами по двору, улетала, а потом возвращалась. Я пыталась следовать за ней, но в последний раз, когда она взлетела… она улетела слишком далеко. Я потеряла ее из виду, а она до сих пор не вернулась.

Хватка Кестрел на моей руке становится крепче.

Я смотрю на ближайшее окно, залитое дождем, и снова пытаюсь дотянуться до Сески через нашу связь. На этот раз не осторожно и ощупывающе, а отчаянно, когтями, вкладывая каждый осколок концентрации в этот порыв, уходящий в темноту в надежде зацепиться хоть за что-то, хоть за какой-то знак.

На мгновение – ничего.

А потом…

Боль.

Сначала слабая. Просто колющее давление под ребрами. Затем она разливается шире, челюсть с зазубренными зубами разевается, а потом смыкается на моем сердце с такой яростью, что меня почти сгибает пополам.

– Я должна добраться до нее, – слышу я собственный голос.

Рука Кестрел превращается в стальной капкан. – Я пошлю других на поиски дракона. Сейчас нам нужно доставить тебя в безопасное место, и ты должна там оставаться.

Ответ вырывается из меня, первобытный и ощетинившийся. – Я не в безопасности, если Сеска не в безопасности. А теперь убери от меня свои руки.

Ее голос звучит так же дико.

– Не будь идиоткой.

Я вырываюсь из ее хватки с силой, которая не кажется полностью моей, даже когда где-то глубоко в моих мыслях крошечный голосок задается вопросом: а не права ли она, называя меня идиоткой?

Затем через связь накатывает паника, более разрушительная, чем сама боль.

«Она нуждается во мне», – шепчу я, и в голове не остается ничего, кроме этой мысли, и все прочие чувства разлетаются, уступая место отчаянному порыву бежать.

Кестрел снова пытается схватить меня.

Я ныряю под ее руку, разворачиваюсь и перехожу на спринт.

Дворец проносится мимо размытым пятном. Я двигаюсь со скоростью, которой не должна, не могла бы обладать сама по себе, – отчаянной, божественной и едва управляемой. Я замедляюсь лишь потому, что плохо знаю это крыло и не уверена, где ближайший выход.

На миг мелькает мысль: просто выбить окно и вылететь сквозь разбитое стекло, падая вниз, не сбавляя шага. Мне плевать, будет ли больно.

Мне плевать на все, кроме желания добраться туда, где сейчас Сеска.

Но какой-то последний осколок человеческого разума останавливает меня. Вместо этого я нахожу лестницу, преодолевая ее по несколько ступеней за раз, и врываюсь в широкий, величественный вестибюль внизу.

– Остановите ее! – слышу я крик Кестрел откуда-то далеко позади и сверху.

Стражники, выстроившиеся в зале, выглядят растерянными, но подчиняются приказу, сходясь ко мне с обеих сторон.

Первый, кто добирается до меня, принимает на себя всю мощь той первобытной твари, в которую я превратилась, – я успеваю ударить его с такой силой, что он отлетает в дальнюю стену, прежде чем у меня появляется шанс взять себя в руки.

Как только я перевожу взгляд с него, двое других уже тянутся ко мне.

Первый промахивается, когда я резко ухожу вправо. Пробегая мимо, я вонзаю кулак ему в живот и отшвыриваю, оставляя на полу, куда он падает, тонкую трещину. Второй начинает медлить, передумывая, его глаза расширены – но его рука все еще вытянута, все еще пытается преградить мне путь.

Моя рука действует без мысли, хватая и ломая кость, словно это не больше, чем сухая ветка.

Агонизирующий крик, вырвавшийся из груди стражника, вызывает у меня тошноту, но я не останавливаюсь.

Потому что двери прямо передо мной.

А Сеска где-то за ними.

– Оуин! Остановись! – голос Брайар звучит надорванно и едва узнаваемо из-за гула в моих ушах.

Я не оборачиваюсь.

Не знаю, как ей удается оказаться передо мной. Но она стоит в дверях с поднятой рукой, и все ее тело дрожит.

– Ты не можешь уйти. – Ее взгляд на мгновение падает на стонущих от боли стражников, а затем снова возвращается к моему лицу. – Ты не можешь. Ты мыслишь неясно. С тобой что-то не так.

Не так.

«Нет. Со мной все так. Неправильность исходит не от меня, а откуда-то вдалеке. Оттуда, куда мне нужно попасть. Сейчас же».

– Уйди с ее пути, – голос Кестрел доносится из-за моей спины, тихий и острый, как лезвие. – Если не хочешь, чтобы она сделала с тобой то же, что с ними. Или хуже.

Брайар качает головой.

– Я не сдвинусь.

Боль через связь достигает пика. Зрение на мгновение ослепительно вспыхивает белым.

– Она теряет себя, – снова Кестрел, ее резкий голос теперь срывается, сквозь трещины просачивается отчаяние. – Это связь. Они сделали что-то с ее драконом, и это делает ее больной, это сводит ее с ума. Пытаясь остановить ее, вы только делаете хуже для всех – включая ее саму.

Они сделали что-то с ее драконом.

Почему я все еще стою здесь?

– Мы не можем просто позволить ей уйти! – кричит Брайар. – Это же явно ловушка!

Я слышу слово «ловушка», и мой мир сужается до него, пока все, о чем я могу думать, – это Сеска со связанными крыльями, с потускневшими золотыми глазами, с телом, закованным в тяжелые цепи.

– Брайар, – говорю я голосом, который звучит не как мой. – Отойди. Сейчас же.

Она не двигается.

В кончиках моих пальцев вспыхивает резкое, внезапное давление, тяжесть, которой нужно найти выход. Я протягиваю руку, намереваясь лишь оттолкнуть Брайар в сторону. Она издает ужасный, задавленный звук, когда я это делаю, и давление в пальцах сменяется странным покалыванием.

Я смотрю на них.

Когти.

Драконьи когти, темные, изогнутые, с которых капает кровь моего лучшего друга.

Они втягиваются, прячась под обычные ногти прямо на моих глазах, но вред уже причинен: Брайар на полу, одна рука сильно прижата к животу, алая кровь просачивается сквозь пальцы, она хватает ртом воздух, лицо белое от шока.

Все вокруг меркнет на секунду, а затем снова обрушивается с такой пугающей ясностью, что становится больно. Но эта ясность кажется не моей. Она не фокусируется на том, на чем я хотела бы; она осознает только створки дверей передо мной.

Я распахиваю их и бросаюсь в охваченный бурей день.

Я больше даже не смотрю, куда иду. Я просто бегу с той же заемной скоростью, что и раньше, подпитываемая связью; паника Сески и моя собственная сливаются в нечто, влекущее меня вперед, миля за милей.

Десять миль, двадцать, может, больше. Я теряю счет расстоянию. Дворец остается позади, затем поля за ним, затем поля сменяются темной лесополосой, и я ныряю в эту темноту, не замедляясь. Моя божественная скорость проносит меня сквозь заросли, через корни, через мелкие ручьи, бурые и пенящиеся от дождевых потоков. Я не спотыкаюсь, не устаю, я не делаю ничего, кроме как следую за натянутой до предела нитью муки между мной и моим драконом.

Она становится сильнее.

Она приближается, или я приближаюсь. Или мы сходимся вместе, направляясь к какой-то точке в серой тьме между нами, и я почти, почти…

Что-то сбивает меня сзади.

Затем удар слева.

Потом что-то прижимают к моему лицу, а руки с силой заламывают за спину.

Я сражаюсь, кричу и сопротивляюсь еще яростнее, даже когда мои колени начинают подгибаться. Но нападавших слишком много, а то, что прижали к моему лицу, пахнет холодным железом и горькими травами, и этот запах растворяет все мои мысли – даже божественные, первобытные.

Я обмякаю, щекой встречаясь с влажной землей. Ткань на лице немного сползает. Клочки штормового света просачиваются в мое поле зрения, только чтобы погаснуть, пока сознание ускользает.

Последнее, что я осознаю, – это рык Сески. Не через связь, а в реальности, где-то далеко. Я не знаю, мои ли это слова звучат у меня в голове или ее. Знаю только, что они тихие. Сломанные. Побежденные.

Прости, что я не смогла до тебя добраться.

Затем тьма возвращается, и на этот раз – навсегда.