Текст книги "Пепельный Странник (ЛП)"

Автор книги: С. Гейзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Я отказываюсь сжиматься под его свирепым взором.

– Я не собираюсь связывать себя или своего дракона с ними, – продолжаю я тихим, но сильным, кипящим от злости голосом. – Или с какой-либо мятежной фракцией или правителем. Война меня не интересует.

– Это всё прекрасно и благородно, – отвечает он, подаваясь ближе. – Но ваше отсутствие интереса не помешает врагам Мурена яростно пойти за вами – и сровнять Голт с землей по пути сюда.

– Сядь, Селвик. – Тон Рива звучит как острое предупреждение.

Эмиссар выглядит так, будто подумывает испытать судьбу, но вовремя передумывает. Он медленно отстраняется от меня, возвращается к креслу рядом с Брин и опускается в него.

Рив тяжелым, долгим взглядом сверлит его, прежде чем произнести леденящим, спокойным голосом:

– Откройте свои ворота, если предпочитаете именно это. Позвольте им свободно пройти через вашу территорию в обмен на собственную безопасность.

Брин качает головой, пытаясь сгладить трение в воздухе.

– Мы не хотели сказать…

– Если Голт на самом деле не желает стоять за Мурен, мне в любом случае не нужна их помощь, – холодно продолжает король, поднимаясь на ноги и направляясь к окну. – Исполненный сомнений и испуганный союзник непредсказуем, а потому хуже любого отсутствия союзника вовсе.

Это заявление тяжело зависает в воздухе на минуту. Селвик кипит от злости. Брин качает головой с побежденным видом.

Селвик в конце концов нарушает тишину, переводя свирепый взгляд с меня на короля. – Это приведет к катастрофе, и мы оба это знаем. Слишком много опасных людей не успокоятся, пока не найдут способ взять ее под контроль.

Рив бросает взгляд через плечо. Его глаза темные, почти черные. Воздух сгущается, становясь холодным. Дыхание Селвика на мгновение становится более тяжелым, словно сам воздух перекрывает ему горло. Это длится несколько секунд, но никак не смягчает яростный взгляд мужчины.

Рив смотрит на него в ответ, и кажется, будто весь свет вокруг нас меркнет, когда он произносит:

– Пусть попробуют забрать ее и посмотрят, что из этого выйдет.

Глава тридцать шестая

Совещание затягивается еще по меньшей мере на час, пока Селвик и Брин не остаются достаточно удовлетворены, чтобы удалиться в свои гостевые комнаты.

Еще несколько посетителей поджидают возможности украдкой улучить минутку наедине с королем, но эти беседы, к счастью, длятся совсем недолго. И все же за полночь переваливает задолго до того, как мы наконец сбегаем от всех.

Мы заглядываем к Арло – лишь для того, чтобы нас свирепо выпроводила ворчливая Кестрел, которая напоминает старшему брату, что сон необходим человеку, когда тот управляет королевством. Особенно королевством на грани войны.

– И сколько дней прошло с тех пор, как ты действительно спал больше часа или двух? – требует она ответа.

– Это вряд ли самая насущная проблема этой ночи.

– Сейчас это единственная проблема, которая меня волнует, – огрызается она в ответ. – А теперь убирайтесь отсюда, пока я не запустила этот чайник в твою большую тупую голову.

Рив уже собирается возразить, но, судя по всему, передумывает, когда рука Кестрел действительно тянется к злосчастному чайнику.

– Она же не блефовала, правда? – спрашиваю я, когда мы тихо закрываем за собой дверь.

Он нежно запускает руку в волосы, словно вспоминая былую шишку.

– Это было бы не первое, что она в меня кинула. И у нее потрясающая точность. Ирония, конечно, в том, что именно я научил ее метать предметы.

Я криво улыбаюсь.

Его рука находит мою, пока мы возвращаемся по тихим коридорам. Это происходит без каких-либо осознанных мыслей – наши пальцы сплетаются, мои шаги подстраиваются в такт его, и вот внезапно мы уже доходим до его спальни, едва обменявшись хоть словом.

Я мешкаю у двери.

Он отпускает меня и непринужденно сует руки в карманы.

– У тебя, я полагаю, осталось еще много вопросов.

– Разумеется.

– Я еще какое-то время не смогу уснуть. – Он переводит взгляд с двери на мое настороженное выражение лица. – Я подумал, что мы могли бы поговорить более приватно.

Мое сердце пропускает несколько ударов при мысли о том, чтобы остаться с ним в его комнате наедине, но в конце концов я соглашаюсь; стены между нами наконец начинают рушиться, и мне не хочется давать ему шанс закрыться и выстроить их заново, пока я не получила новые ответы.

Я зашла первой. Он на мгновение задерживается в коридоре, отдавая распоряжения слуге, который затем кланяется и спешит удалиться. Вскоре из моей комнаты приносят чистую одежду, и пока я исчезаю в умывальной, смывая остатки грязи и пытаясь унять и успокоить все ноющие части моего тела – как в буквальном, так и в переносном смысле, – Рив садится за свой письменный стол и продолжает работать.

Когда я возвращаюсь, в том же уголке со стеклянными стенами, где мы ужинали в мой прошлый визит, меня ждет небольшая тарелка с едой. Я не осознаю, как сильно проголодалась, пока не замечаю ее.

Я сильно подозреваю, что Рив в последнее время ничего не ел, но он отказывается от всего, что я предлагаю принести ему, не отрывая взгляда от писем и записок, которые он перебирает.

Когда я немного утоляю голод, я наливаю два бокала какого-то терпкого, сладковатого вина и несу их к его столу.

– Ты обещал больше ответов, – напоминаю я ему, ставя один из бокалов рядом с его рукой, пока он продолжает писать.

Его перо медленно замирает над пергаментом.

– Тогда спрашивай.

Я опираюсь на стол, на мгновение задумываясь, прежде чем сформулировать первый вопрос.

– Я почувствовала, как воздух в твоем кабинете изменился. Он стал холоднее, тяжелее… это была магия?

– Да.

– Раньше в лесу ты говорил мне, что каждый раз, когда ты призываешь драконов или их магию, ты рискуешь тем, что твое проклятие проявит себя с еще большей силой.

– И?

– И… чем еще ты можешь рискнуть, прежде чем совершишь что-то необратимое?

Его ответ звучит медленно, тихо.

– Хотел бы я знать. Насколько мне известно, Арло никогда не владел магией, и тем не менее к пяти годам он уже полностью трансформировался – пусть и ненадолго.

– А Кестрел?

– Она никогда не показывала признаков потери контроля над собой, но она также использует магию крайне экономно. Я подозреваю, что в ее крови ее больше, но она отказывается испытывать судьбу. И я не хочу, чтобы она это делала.

– Вы все родились с этими талантами и проклятиями?

Он кивает.

– И та ужасающая палата под Храмом Пламени Мурена…

– Была запечатана моими дедушкой и бабушкой еще до моего рождения. Я сам заглядывал туда всего пару раз, просто чтобы убедиться, что там всё в порядке. Я никогда не участвовал ни в каких ритуалах или экспериментах, которые там проводились. Но какая бы мутация или болезнь ни поразила наших предков, как я уже говорил, она…

– Стала наследственной.

– Похоже на то.

Это несправедливо.

До тошноты несправедливо.

Но эта крупица информации также снимает крошечную часть тяжести с моего уставшего сердца. Потому что, если он говорит правду, значит, он отличается от прошлых правителей Мурена, как я и надеялась. Наследовать чудовищные вещи – это совсем не то же самое, что творить их самому.

Но вопрос все равно остается – что в итоге он со всем этим сделает?

И как нам все это исправить, пока не стало слишком поздно?

Я смотрю на забрызганное дождем окно, точь-в-точь как недавно в его кабинете, думая о Сеске. Всё чаще мне хочется уйти к ней в такие моменты, когда мир со всеми его жестокостями и сложностями перестает иметь хоть какой-то смысл.

– Новая божественная эра, как сказала Брин… – рассуждаю я вслух. – Что она имела в виду? Думаешь, в ближайшее время появятся и другие божественные драконы?

– Уверен, на это надеется вся остальная часть империи. По историческим меркам, они имеют свойство появляться друг за другом во всех королевствах. – Он берет принесенный мной напиток, но не притрагивается к нему, лишь слегка взбалтывает и на мгновение изучает содержимое бокалы, прежде чем добавить: – Насколько мне известно, однако, никаких других признаков не было. Только ты.

– Вот почему я такая лакомая мишень.

– Именно так. Даже если в конце концов появятся другие, каждое королевство стремится стать первым, кто заявит права на новую силу божественного дракона. Так было всегда.

– Всегда? – Я хмурюсь. – Поначалу ведь был мир? Согласно легендам, при своем основании все королевства были равны – каждый дракон представлял собой часть единого целого. Очаг, Пламя, Уголек, Пепел… все составные части жизненного цикла пламени.

Он изучает меня пару мгновений, прежде чем неопределенно пожать плечами.

– Полагаю, это правда.

– Ты думаешь, империя когда-нибудь сможет вернуться к чему-то столь… целостному? К исцелению и миру? – Даже произнося это, я понимаю, насколько невозможен этот вопрос. Особенно для него, центральной фигуры этого королевства, которое несет ответственность за столько разрушений и которое, как я теперь понимаю, самой далеко не целостно.

Рив тяжело вздыхает.

– Я думаю… это разговор для того времени, когда мы оба наконец сможем нормально выспаться.

Если такое вообще когда-нибудь повторится, собираюсь сказать я – пока не замечаю, как он слегка морщится, дотягиваясь до чего-то на краю стола, и беспокойство застревает у меня в горле.

Ему нужно нечто большее, чем просто сон, думаю я.

– И, пожалуй, после того, как ты разберешься с тревожным количеством крови на своей одежде? – многозначительно предлагаю я.

Он опускает взгляд на свою разорванную рубашку, выглядывающую из-под расстегнутого пальто, словно только что вспомнил о своем ранении.

– Да, это, пожалуй, тоже стоит сделать приоритетом. Хотя всё не так плохо, как выглядит, если уж на то пошло.

– Крылатая фраза короля Мурена, сказанная прямо перед тем, как он умер от заражения крови из-за необработанных ран.

Призрак улыбки касается его лица.

– Это драматично.

– Иди приведи себя в порядок, – приказываю я, – а не то я все расскажу твоей сестре.

– Дьяволы, обе вы, – бормочет он, но все же сдается и поднимается на ноги.

Прежде чем скрыться в умывальной, он указывает мне на стопку бумаг на своем столе – подробные отчеты полков Голт и часть его недавней переписки с баронессой Серат – и предлагает мне самой изучить их, пока его нет. Еще один жест из серии «никаких больше секретов между нами», надо полагать.

Я забираю часть этих бумаг в уголок со стеклянными стенами, салю и рассеянно ковыряюсь в еде, пытаясь сосредоточиться на чтении.

Но, кажется, мой разум достиг предела того, что способен усвоить за один день.

И мой взгляд все равно то и дело скользит в сторону умывальной. Рив приоткрывает дверь, чтобы выпустить пар после купания, и когда туман рассеивается, я замечаю, как он обрабатывает несколько устрашающе выглядящих ран на боку и спине.

Надеюсь, все действительно не так плохо, как выглядит, как он утверждал, потому что выглядит это чертовски жутко.

Любопытство и беспокойство берут верх. Я встаю, подхожу к нему и прислоняешься плечом к косяку двери.

– Ты уверен, что в порядке?

Его ответ раздражающе предсказуем.

– Бывало и хуже.

Я выдыхаю с досадой. Приглядевшись к ранам повнимательнее, я замечаю паутину темных разводов, расходящихся от основных следов… и начинающих образовывать шрамы, которые выглядят почти точно так же, как рубцы на его предплечьях.

Еще одна разгаданная загадка, но без малейшего намека на удовлетворение; от этого становится только тошно.

– Это токсин, который он выдыхает, – объясняет он. – Он также есть в его когтях и зубах, и на гребнях вдоль хвоста. Меня сегодня задело именно хвостом. – Он резко втягивает воздух, проводя рукой по худшему из новых следов.

– А старые шрамы на твоих руках? Похоже, они появились от того же самого.

Он кивает.

– Те остались во время его первых трансформаций, когда он был поменьше. У Кестрел тоже осталось пара сувениров с тех дней.

Формованные украшения под чешую дракона, которые она обычно носит… подозреваю, именно ими она все это и прикрывает.

Он берет со стойки небольшую стеклянную баночку и начинает наносить ее содержимое на раны.

– Я разработал мазь, которая довольно неплохо предотвращает появление стойких следов, если применить ее в течение нескольких часов. К счастью, для людей этот токсин менее смертелен, чем для драконов. Но все равно жжет как в аду. – Он говорит так спокойно – словно для него это сущая мелочь, просто часть повседневной рутины.

Хотя, наверное, так оно и есть. Иначе как об этом говорить? Что еще остается делать? Жалобы ничего не изменят. Никто не хочет добровольно проходить через такой ад.

Порой тебе просто не оставляют выбора.

Он замирает, вцепившись одной рукой в край умывальника и делая глубокий, успокаивающий вдох. Рутина это или нет, но движения, необходимые, чтобы добраться до труднодоступных мест, явно причиняют ему еще большую боль. Это осознание словно растапливает что-то в моем сжавшемся сердце – как первый щелчок поддающегося замка.

Я подхожу к нему и безмолвно забираю баночку из его рук.

Я погружаю пальцы в густой бальзам, разглаживая его по тем местам, до которых ему трудно дотянуться самому. Сначала он слегка отшатывается, на его лице запечатлевается замешательство. Затем он постепенно сдается, точь-в-точь как тогда, когда я убедила его отдать мне брата.

Пока я работаю, он запрокидывает голову к потолку, так что я больше не вижу его выражения лица в зеркале или тех эмоций, что могут бурлить в его глазах – но я все равно чувствую эти эмоции. Каждую капли боли, что напрягает его мышцы под моими пальцами. Каждый дрожащий вдох, который он пытается сгладить, придав ему стоический и невозмутимый вид.

Спустя несколько минут я чувствую, как он слегка покачивается, и вспоминаю, как он обмяк тогда в лесу.

У меня возникает странное непреодолимое желание убедиться, что этого больше не повторится, пока я стою здесь. Странный, безрассудный порыв поставить баночку и обнять его со спины.

Когда я делаю это, он замирает, становясь настолько напряженным, что я едва не передумываю и не отступаю назад – пока не осознаю, как сильно устала стоять сама. Как он поддерживает и меня тоже, точно так же, как я поддерживаю его.

Вскоре мы оба расслабляемся в объятиях друг друга, его рука опускается на мою, прижимая ее к центру его груди.

Глубоко вздохнув, он произносит:

– Он даже не понимает, что делает. Он почти ничего не помнит. Он просто просыпается с чувством тошноты, истощения и синяками, которые обычно концентрируются вокруг его запястий и рук.

– Вот почему он вечно носит перчатки.

– Да. Мы так и не рассказали ему истинную причину потери сознания. Те вспышки, что ему изредка удается вспомнить, кажутся ему не более чем бредовыми кошмарами, так что мы позволяем ему верить в это. Хотя обманывать его становится все труднее.

Я отстраняюсь, всматриваясь в его отражение в зеркале. Его глаза сужены, тверды и непреклонны. Словно он оценивает себя даже сейчас, гадая, сделал ли он достаточно, что ему делать дальше, сможет ли он когда-нибудь, хоть когда-нибудь сделать достаточно, чтобы исправить все это.

Меня это немного подкашивает – видеть его сомнения, его уязвимость… и то, с какой готовностью он несет каждый кошмар, каждую боль, каждый груз тех, кого любит.

Интересно, предлагал ли ему кто-нибудь когда-нибудь разделить его ношу.

Позволил ли бы он мне, если бы я осмелилась попытаться.

Еще один медленный, полный досады выдох вырывается из меня, сменяясь надрывной попыткой глубокого вдоха. Мне кажется, будто я стою на краю моря, раздумывая, нырять или нет. Я не знаю, насколько оно глубоко. Насколько опасным оказывается подводное течение и как остры могут быть скрытые камни.

Но в этот момент я могу придумать лишь одно, даже если это означает погружение в холодную, смертельную пучину.

– Я хочу помочь тебе, Рив. Помочь ему.

Он долго не отвечает. Затем он поднимает мою руку с груди, обхватывая ее своими пальцами и медленно поворачиваясь ко мне лицом.

– Я хочу сказать, что по крайней мере хочу попробовать, – тихо добавляю я.

Его пальцы мягко очерчивают контуры моей руки, пока он склоняет голову, словно не уверен, что расслышал меня правильно.

– С моей стороны было нечестно приводить тебя сюда и ожидать, что ты все это исправишь, – говорит он.

– Нет. Нечестно.

– Я не имею никакого права просить тебя об этом.

– Мне все равно, – делаю я еще один глубокий вдох. – Я все равно хочу это сделать. Может быть, я не смогу исцелить весь мир, или принести мир, или что-то в этом роде, но если бы я хотя бы смогла исцелить его… это же было бы началом, верно?

Он изучает меня еще несколько секунд, прежде чем чуть заметно кивнуть, и этот жест все еще кажется для него на удивление уязвимым и неуверенным.

– Было бы, – соглашается он.

Его взгляд удерживает мой. Меня снова не покидает ощущение, что стены, которые мы возвели, трескаются под нарастающим весом меня и его – нас, – маленькие кусочки камня откалываются, пока я наконец не могу мельком увидеть настоящего человека по ту сторону.

Это первый раз, когда я позволила себе по-настоящему посмотреть на него, не ослепленная ненавистью и гневом, и смотреть на него сквозь эту более чистую призму одновременно упоительно и ужасно.

– Пожалуй, мне стоит уйти, чтобы ты мог немного поспать, – произношу я, едва слышно шепча.

– Нет, не стоит. – Ответ настолько быстрый, такой уверенный – особенно после того, как я увидела его более уязвимую сторону, – что он пригвождает меня к месту и лишает дар речи.

– Останься со мной сегодня ночью, – говорит он.

В прошлый раз, когда он велел мне остаться здесь, это был приказ. На этот раз… на этот раз это звучит скорее как мольба. Вопрос, окутанный желанием, нуждой и хрупкой, зарождающейся надеждой, и он смотрит на меня так, будто ничто другое из того, что произошло сегодня ночью, не имеет значения, лишь бы я не разрушила эту надежду.

Каким-то образом мне удается продолжать дышать. Заговорить относительно ровным голосом.

– Только если ты пообещаешь действительно поспать, – возражаю я. – Потому что я не собираюсь сталкиваться с гневом твоей сестры, если она узнает, что ты этого не сделал.

Уголок его губ слегка приподнимается.

– Я постараюсь.

Я опускаю взгляд на одежду, которую слуги принесли ранее – наряды, больше подходящие для тренировки, чем для отдыха, – и стараюсь сохранить непринужденный тон, добавляя:

– Тебе следовало велеть принести мне нормальную ночную одежду, если это был твой коварный план с самого начала.

– Справимся и так, – говорит он, подбирая собственную чистую рубашку и протягивая ее мне.

В этот момент он отворачивается, собирая приспособления, которые использовал для обработки ран, и раскладывает их по местам с методичной, аккуратной точностью. Он кажется погруженным в мысли, полностью отвлеченным, поэтому я не вижу ничего дурного в том, чтобы сбросить остальные вещи и облачиться в его свободную, более удобную рубашку, которая спускается до середины моих бедер и больше напоминает ночную сорочку.

Почему-то это ощущается более интимным, чем если бы он стоял рядом и пялился на меня, пока я раздевалась догола – то, как легко он двигается в моем присутствии, словно я просто часть этого личного пространства. Часть его самого.

Пока я застегиваю последнюю пуговицу рубашки, он заканчивает свои дела, снова поворачивается ко мне и замирает на полуслове при виде меня.

Жар заливает меня с ног до головы, когда я смотрю на себя.

– Что?

– Ничего. Просто мне нравится, как моя одежда смотрится на тебе, вот и все. Тебе идет.

– Прямо как цвета знамени Мурена мне идут? – спрашиваю я, приподнимая брови при воспоминании о нашем разговоре по поводу платья, которое я надевала на Праздник Солнечного Урожая.

Он пожимает одним плечом и тут же опускает его, а его улыбка остается совершенно беспечной.

– И тем не менее, ты говоришь, что не заявляешь на меня права.

– С политической точки зрения – нет. Не как на мою собственность по декрету каких-либо древних законов или ритуалов, одобренных богами. – Он делает шаг ближе, снова беря меня за руку.

Я позволяю ему притянуть меня к своей груди, сердце колотится, пока его вторая рука скользит под мой подбородок, приподнимая лицо и лучше выравнивая его для поцелуя.

– Но сейчас мои мысли вовсе не о политике. – Его лицо оказывается ближе к моему. – И вообще ни о чем особенно божественном.

– Интересно, о чем же они тогда? – дразню я его, как будто сама не догадываюсь.

Уголок его губ кривится в улыбке.

– Тебе стоит лишь спросить, и я, скорее всего, отвечу; судя по всему, я полон решимости выложить тебе все свои секреты до того, как ночь закончится.

– Говорят, я так влияю на мужчин.

– Пожалуйста, мне сейчас не хочется думать о том, как ты влияешь на других мужчин.

– Ревнуешь, даже сейчас, когда я явно у тебя в руках?

– Но так ли это? – Пауза, а затем: – Ты действительно моя?

Мои мысли резко обрываются. Кажется, все замирает, когда его взгляд опускается на мои губы и задерживается там на мгновение.

– Да, – шепчу я.

Он поднимает глаза обратно к моим, и сияющий в них взгляд пускает последнюю, сокрушительную трещину по стене между нами.

Тихое ругательство срывается с его губ – признание поражения, – прежде чем он сдается и прижимается своими губами к моим.