Текст книги "Пепельный Странник (ЛП)"
Автор книги: С. Гейзер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)
Глава четвертая
К тому времени, как мы возвращаемся домой, уже почти утро.
Мы валимся с ног от усталости, еле держась в седлах. И все же мы находим время совершить наш обычный ритуал – пройти через руины Халвгейта по пути в трущобы, которые мы любовно прозвали Пепелищем.
Халвгейт – город, в котором я родилась. Мне рассказывали, что до того, как Мурен и его драконы захватили империю, это был шумный центр на пересечении исторических торговых путей. Даже когда я росла, это оставался относительно крупный, процветающий город; по крайней мере, дела здесь шли куда лучше, чем во многих других городах нашего королевства Ормит. Гильдия Пепельных Странников тоже пустила свои корни именно в его центре. Мои дедушка с бабушкой были среди ее основателей, решив сделать Халвгейт маяком надежды и связи между всеми четырьмя разрушающимися королевствами.
Большинство утверждает, что именно это и сделало его мишенью.
Именно поэтому пять лет назад – в страшную ночь, которую мы теперь называем Эмберфолом2, – на город обрушилась орда драконов, превратившая его в груду обугленных обломков и оставившая в живых менее трехсот человек.
Выживших, которые с тех пор пытаются добыть себе пропитание из пыли и обломков.
Теперь на месте некогда оживленного центрального рынка остались лишь камни. Более двух тысяч белых камней выстроены по всему пространству, отполированы до гладкости и сияют в первых лучах солнца, поднимающегося над далекими холмами.
Большинство погибших обратились в пепел или были изуродованы и расплавлены столь ужасно, что их невозможно было опознать, так что это скорее мемориалы погибшим, чем настоящие могилы. Имена и семейные символы высечены и нарисованы на каждом из них, и метки по центру белых камней заставляют меня думать о глазах. Бесчисленные глаза следят за тем, как я продолжаю жить, делая то, чего они не могут. Тяжесть их взглядов порой становится невыносимой; я просто надеюсь, что заставляю их гордиться мной.
Я подхожу к нескольким камням в самом ряду, стоящим рядом с колючим кустом розы, который упрямо продолжает цвести, хотя большая часть растительности в этой выжженной зоне погибла давным-давно. Здесь меня ждут три имени: Эйден Вейл, Томас Вейл, Малахи Сорн.
Моя мама, мой отец и человек, которого я любил всем сердцем, – все они исчезли в одну-единственную огненную ночь.
Опустившись на колени, я сдуваю пыль с камней моих родителей, а затем склоняю голову в короткой молитве. Кому именно – я не уверена; богам придется за многое ответить, если я когда-нибудь предстану перед ними лицом к лицу. Но я нахожу утешение в этом ритуале, даже если слова кажутся пустыми.
На могильный камень Малахи я кладу несколько пучков вербены, собранных по дороге домой, – таких же цветов, какие он подарил мне в день предложения. Тех самых, которыми я планировала украсить алтарь в день нашей свадьбы.
Моя рука сжимается на левом запястье, где высечен другой важный символ, напротив знака Пепельного Странника на моей второй руке. Этот проще – золотой круг с шестью сужающимися концами, расходящимися наружу.
Это был символ семьи Малахи.
Он носил такую же метку на том же месте, и вместе они служили внешним доказательством связи, что объединяла нас. Тех самых высших клятв, которые мы собирались принести.
И именно поэтому я едва вздрогнула, когда Брайар убила тех солдат прошлой ночью. Почему мне было бы все равно, если бы весь тот лагерь Мурена взлетел на воздух, спалив дотла всех, кто находился внутри.
Возможно, у тех солдат были семьи. Возможно, у них были будущие. Надежды. Планы. Мечты.
Что ж, у меня когда-то тоже были эти вещи.
Но больше нет.
И иногда боль становится настолько удушающей, настолько невыносимой, что мне приходится перекладывать ее на кого-то другого, чтобы не сойти с ума.
У Брайар нет семьи, отмеченной этими мемориалами; она была сиротой еще до той адской ночи, оставленная в тени стен Халвгейта и подобранная Старухой Мартой, а Марта была одной из немногих, кто пережил Эмберфолл. Но она ждет меня, пока я отдаю дань уважения, сидя наступе большого фонтана и приглядывая за лошадьми, которые пасутся неподалеку.
Сам фонтан уже не работает. Чаша, однако, все еще цела, и некоторые жители Пепелища по очереди поддерживают ее в чистоте и следят за фильтрами, чтобы она могла служить емкостью для сбора дождевой воды. Обычно осадков выпадает немного, но прошлая неделя выдалась необычайно влажной, поэтому я набираю воду в свой бурдюк, догнав Брайар.
– В общем и целом, работа прошла успешно, – говорит она, растирая и разминая затекшее левое плечо – то самое плечо, которое она ломала дважды: один раз, когда в детстве упала с лошади, и совсем недавно – в пьяной драке. – Хотя наши навыки убийства драконов, пожалуй, требуют доработки.
Я сосредотачиваюсь на том, чтобы закрыть флягу, избегая ее взгляда.
– Впрочем, насчет этой последней части не стоит беспокоиться. Оно ведь в любом случае не дожило бы до утра, правда?
– Нет, – качаю головой я. – Наверное, оно уже сдохло.
– Туда ему и дорога, – зевая, произносит она.
Я тут же соглашаюсь. Она еще не поняла, что на самом деле я не провалил задачу по убийству этого существа. Что я легко могла бы добить его, если бы только не оцепенела в последний момент.
Я до сих пор не понимаю, почему позволила ему жить.
Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что это была магия, какое-то манипулятивное заклинание, которое эта тупая тварь использовала против меня.
Наверное, мне следовало быть к этому готовым.
– Давай поговорим о чем-нибудь менее мрачном, чем драконы, – предлагаю я. – Весь этот опыт оставил неприятный осадок во рту.
– Справедливо. – Брайар зачерпывает воду ладонями, отходит от фонтана, а затем плещет ее себе в лицо и быстро растирает свою смуглую кожу. Без дорожной пыли на лице она умудряется выглядеть свежо и бодро.
Я устало ухмыляюсь ей.
– Как тебе всегда удается пройти через ужасы Пепельных Земель и выйти с другой стороны так, будто ты только что сошла с какой-то идеальной, прекрасной картины?
– Потому что в среднем я сплю на десять часов больше тебя, – взъерошивая свои черные как смоль волосы, заявляет она. – Серьезно, Оуин, тебе стоило бы хоть раз попробовать поспать ночью вместо того, чтобы постоянно патрулировать здешние улицы. Если бы ты это делала, выглядела бы еще лучше меня.
– Сомневаюсь.
Она одаривает меня суровым взглядом.
Я сдаюсь, пожав плечами, и заставляю улыбку остаться на губах, отгоняя мысли обо всем том, что заставляет меня патрулировать наши улицы. Страхи. Сожаления.
Чувство вины.
Вина за то, о чем знаю только я – об Эмберфолле и предшествовавших ему днях. О том, о чем я никогда никому не рассказывала – даже Брайар, – и, скорее всего, никогда не расскажу.
Мы оставляем лошадей в общественной конюшне и направляемся в Пепелище, проходя под аркой, опаленной драконьим пламенем. До той ночи пять лет назад здесь было выбито настоящее название этого района – Приют Странника, – но табличка с этим именем оплавилась напрочь. Да и этот район уже мало напоминает некогда относительно благополучное место, так что переименование вполне оправдано.
Стражники за аркой приветствуют нас:
– Как вы?
– Все еще здесь, – хором отвечаем мы с Брайар; это обычное, тихое и непокорное приветствие между теми из нас, кто называет это место домом.
Они отвечают уважительными кивками; наша профессия всегда пользовалась определенным уважением в этой общине, и мы, вероятно, самые успешные Пепельные Странники среди них – особенно теперь, когда большинство наших предшественников погибло.
«Королевы дерьмовой кучи», – часто шутит Брайар.
Обычно я подхватываю смех.
Но под этой шуткой я порой чувствую пустую ноющую боль там, где должны жить гордость и цель. И сегодня эта боль особенно остра. Я не знаю, стало ли тому причиной столкновение с лагерем Мурена – соприкосновение с таким отвратительным богатством, – но по мере того, как мы бредем по грязным улицам, наш дом кажется еще более отчаянным, чем обычно.
Пепелище получило свое имя честно; даже спустя пять лет следы гари видны повсюду, куда ни кинь взгляд. Почти всё несет на себе серый налет пепла. Он забился в трещины булыжников, пачкает выветрившиеся стены зданий. Воздух пахнет гарью и немытыми телами, кострами, в которых сжигают всё, что удается раздобыть на топливо.
Мимо нас проносится группа детей, их смех звучит жутко на фоне общего мрака. Они играют в какую-то игру со ржавым обручем, по очереди катя его по улице. У одной из них – девочки не старше семи лет – в груди хрипит кашель. Ее зовут Лира, она самая младшая в семье Корвейн. Ее отец пропал без вести в Эмберфолле, а старший брат позже скончался от травм, полученных той ночью.
В моей голове крутится слишком много подобных историй.
Я знаю слишком много матерей, которые не смогли бы вынести потерю еще одного ребенка.
Именно поэтому я мало сплю по ночам, и именно поэтому мое сердце сжимается при мысли о сокращенной плате, которую я взял в Ластлайте, вновь напоминая себе о том, скольким людям я способна помочь, как бы сильно ни старалась.
Большую часть этой урезанной платы мы оставляем в нашей штаб-квартире под опекой Гриера Торна. Когда-то Гриер сам был Пепельным Странником, пока во время одной из вылазок не получил травму, приведшую к потере большей части правой ноги. Теперь он часто ведет дела нашей организации. Он прямолинеен, остер на ум и зол, как дракон с пустым желудком, – что сослужит ему отличную службу, когда подручные Мавроса придут за деньгами. Пока делами заправляет Гриер, они не получат ни цента сверх того, что им причитается.
После посещения штаба мой кошелек ощущается удручающе легким, как и ожидалось. Я действительно закрыла глаза на то, как Брайар прихватила пару медицинских припасов из нашего груза в Ластлайте, и теперь я этому рада; по крайней мере, у нас есть кое-какие запасы, которые мы можем пожертвовать в небольшую импровизированную клинику неподалеку. Молодой врач, которой мы их передаем, настолько благодарна за пожертвование, что расплакивается.
Мы также заглядываем в торговую лавку. Несколько бродячих торговцев установили временные прилавки вдоль ее потертых столов. Немногочисленных; большинство вообще обходит Пепелище стороной, потому что здесь почти не на чем заработать. Но нам удается обменять кое-что из украденного Брайар и прикупить еще кое-что: мешок зерна, немного соленой рыбы, пару банок лампового масла.
Этого мало, но мы делимся всем, чем можем, с нашими соседями. Мы улыбаемся и стараемся поднять им настроение, раздавая вещи, а Брайар потчует некоторых из них приукрашенными байками о наших последних приключениях.
Но к тому времени, как всё это заканчивается, настроение у обоих портится. Мы словно сдуваемся. Даже Брайар не удается отшутиться от чувства, что мы сделали недостаточно.
Что этого никогда не будет достаточно.
Мы приходим в небольшую лачугу, которую делим с Мартой. Ее дома нет; она, скорее всего, сидит в мастерской вниз по дороге, чинит одежду и пытается соткать приличные наряды из любых обрезков, которые приносят ей люди. Делает всё возможное, чтобы помочь нам выжить, хотя ее старые руки настолько узловаты и отекли, что она уже едва может вдеть нитку в иголку.
Брайар бормочет прощальные слова, затем исчезает в своей крошечной комнате и закрывает дверь.
Я умываюсь и переодеваюсь в чистую одежду, мои движения медленны и методичны. События прошедшего дня продолжают прокручиваться в голове по кругу, пока я падаю на потрепанный матрас и натягиваю слегка пахнущее сыростью одеяло. Роятся вопросы. Отчаяние, словно мороз, прокрашивает сердце, убивая любое зернышко покоя, которое пытается прорасти.
Но я так устала, что ничто из этого не мешает мне уснуть.
Далеко за полночь мы просыпаемся.
Мы не тратим масло или свечи без крайней необходимости, поэтому в моей комнате царит кромешная тьма, пока я не нащупываю окно у своей кровати, отдергивая от него ветхую занавеску и позволяя лунному свету пробиться внутрь. Но даже тогда в темноте почти ничего не разобрать – не то чтобы там было на что смотреть. Ничего, кроме моего комковатого матраса, потрепанного комода, у которого не хватает большинства ручек, и полки, где я храню некоторые безделушки, сделанные из обрезков за прошедшие годы.
Впрочем, мне особо и не нужно видеть; я наизусть выучил количество шагов между всеми углами и краями в этой комнате, чтобы двигаться по ней быстро и легко даже с ограниченным восприятием глубины.
Пройдя в центральную комнату нашей лачуги – в помещение, которое служит кухней, мастерской и всем остальным, чем нам нужно, – я застаю Марту сидящей за меньшим из двух потрепанных столов и зашивающей рукав пальто. В комнате пахнет горячей лимонной водой, которую она постоянно пьет, а в углу, как обычно, громоздится стопка незаконченной одежды; в последнее время она двигается слишком медленно, чтобы успевать делать всё в мастерской.
– С возвращением в мир живых, – бросает она, не отрываясь от работы.
Я что-то невнятно бормочу в ответ, шаря по шкафчику в поисках чистой чашки и нашей маленькой, священной баночки с чайными листьями. Эти листья у нас на исходе, как и всё остальное. Я старалась растянуть их как можно дольше, но сегодня решаю позволить себе слабость; я не думаю, что смогу не уснуть, если не выпью чаю.
Огонь уже горит, чайник стоит рядом. Мне удается наполнить его без проливов, но подвесить над открытым пламенем оказывается непросто. После нескольких неудачных попыток Марта с кряхтением поднимается, подходит и отталкивает меня в сторону.
– Дай я сделаю это, пока ты себя не ошпарила, – ворчит она.
Обычно я терпеть не могу, когда мне помогают. Она и Брайар – единственные исключения, и то лишь потому, что я знаю: они не считают меня неполноценным из-за травмы; они просто нетерпеливы.
Пока она заканчивает возиться с моим чаем, я делаю ей одолжение в ответ – раскладываю по порядку стопку одежды вместе с ее разбросанными катушками ниток и иглами. Когда я перебираю вещи в беспорядочной коробке, где она хранит свои припасы, моя рука натыкается на одну из тех многочисленных безделушек, что я мастерила последние несколько лет: маленькое солнышко, согнутое из проволоки и расплющенной монетки.
Полагаю, в наши дни это ближе всего к настоящему хобби; собирать обрезки и переделывать их во что-то, отдаленно напоминающее искусство. Марта часто зовет меня Маленьким Вороном – обычно закатывая глаза при виде этой моей тяги подбирать блестяшки, которые большинство сочло бы мусором.
Это крошечное кривобокое солнышко было одной из первых вещей, которые я смастерила. Я слегка улыбаюсь, осознавая, что она хранила его всё это время.
Спустя пару минут она шлепает мою чашку на стол и со вздохом опускается обратно на свое место.
– К слову, это тебе пришло, – говорит она, выуживая из кармана помятый конверт.
Я беру его, усаживаясь на шаткий стул напротив нее и проводя пальцами по восковой печати, на которой изображена извивающаяся вокруг башни змея.
– Это же печать продажного барона Гренмира, верно?
– Мм. – Я срываю печать ногтем. – Продажного и богатого.
– Эти два качества слишком часто идут рука об руку на мой вкус. – Она откидывается назад, скрестив массивные руки на груди. Стул скрипит и стонет под ее внушительным весом. – Будь осторожна с кем связываешься, слышишь?
– Я справлюсь, – настаиваю я, вытаскивая и разворачивая письмо, которое оказывается предложением о работе – именно на это я и надеялась. Я быстро проглядываю текст до самого конца, где обычно указана предполагаемая оплата.
Мне приходится перечитывать эту часть несколько раз, прежде чем смысл доходит до меня.
Триста золотых марок.
Этого хватило бы, чтобы кормить всю нашу деревню неделями – и даже с лихвой.
Марта стучит по столу, привлекая мое внимание.
– Чего это у тебя такое ошарашенное лицо, а?
Я словно не могу подобрать слова, а в голове уже проносятся всевозможные мысли о том, что можно было бы сделать с такими деньгами. Я подвигаю письмо Марте и молча потягиваю чай, пока она читает.
Она выглядит куда менее впечатленной, чем я. Ничего удивительного; она обычно вообще самый невозмутимый человек в любой комнате.
– Что-то здесь нечисто, тебе не кажется?
И я не могу с ней не согласиться. В конце концов, это один из принципов, по которым живут люди моей профессии: если что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, так оно обычно и есть.
И тем не менее…
– Это заманчивое предложение, – пытаюсь я говорить как можно более непринужденно.
Марта не покупается на это.
– Ты в один прекрасный день укокошишь себя сама, берясь за любую сомнительную работу, которая подворачивается под руку. И какой тогда от тебя будет толк хоть кому-нибудь, хм?
Я продолжаю попивать чай без ответа. Марта возвращается к шитью, время от времени бормоча что-то себе под нос. Письмо лежит на столе между нами, словно тлеющий уголек, полный одновременно искушения и угрозы. Искра, которая может либо принести утешение, либо все сжечь.
Триста золотых марок.
Может, это и впрямь слишком хорошо, чтобы быть правдой.
А может, наша деревня просто заслужила немного удачи и неожиданной щедрости.
Я не могу сказать наверняка.
Но там, в темном тепле нашего тесного дома, рассеянно очерчивая пальцем край чашки, я позволяю чужому чувству овладеть мной – чувству, которому я в последнее время редко даю волю.
Надежде.
Допив чай и выслушав еще несколько суровых слов от Марты, я переодеваюсь из поношенной ночной одежды в уличную и выхожу в прохладную ночную темноту, аккуратно спрятав письмо барона в карман пальто.
Сомневаюсь, что мне придется долго искать Брайар. Пепелище – место маленькое, мест, куда она может пойти, не так уж много, да и сама она предсказуема.
Впрочем, она не единственная, кого неизменно тянет к теплу и шуму «Сажи и Уголька»; таверна гудит, как обычно.
Когда я переступаю порог, меня приветствуют взмахами рук, парой шумных возгласов «все еще здесь!» и пьяным, неряшливым поцелуем от одного из официантов – Финна. Его затянувшееся касание моей талии – это приглашение заглянуть к нему, когда он закончит с работой, если мне захочется.
Обычно я бы с радостью приняла это предложение.
Но сегодня я на миссии. Поэтому я протискиваюсь мимо Финна сквозь плотную толпу и дымную пелену. В одном из углов началось спонтанное музыкальное выступление – как это часто бывает здесь, – и множество потрепанных инструментов, многие из которых самодельные, наполняют помещение веселой мелодией. Пол вибрирует от того, как посетители притопывают в такт музыке.
В дальнем конце зала Брайар стоит на стуле, широко раскинув руки. Напротив нее балансирует на одной ноге на собственном стуле Коэн Мерсер, в левой руке у него покачивается кружка. Похоже, они устроили соревнование, подзадоривая друг друга принимать все более нелепые позы – к великому удовольствию хохочущей и подбадривающей их толпы вокруг. Ни один из них не выглядит особенно трезвым, что, честно говоря, делает их балансирование еще более впечатляющим.
Брайар замечает меня и машет рукой.
Я улыбаюсь в ответ, приподняв брови.
– Мы объявляем ничью! – заявляет она, тыча пальцем в сторону Коэна.
Он протестует, но она игнорирует его, отвешивая легкий поклон и с триумфом спрыгивая вниз. Коэн падает следом мгновение спустя, прямо в объятия хихикающих девушек. Похоже, их совершенно не волнует, что он только что окатил их остатками жидкости из своей кружки; они все равно заключают его в объятия. Брайар бросает на них быстрый, недобрый взгляд, но сохраняет самообладание и направляется ко мне.
– Значит, тебе удалось воплотить свои планы на этот вечер в жизнь, я вижу.
Она виновато улыбается мне.
– Он идиот, но с ним весело.
– Никакого осуждения с моей стороны, – уверяю я ее. – Но у меня есть кое-что важное тебе показать. Почему бы тебе не попросить твоего будущего сожителя провести нас в тихую комнатку в задней части?
– Уже бегу. – Она возвращается к Коэну, утаскивая его из круга поклонниц. Прижав его к стене и поцеловав достаточно сильно, чтобы другие девушки перестали хихикать, она продолжает о чем-то шептаться с ним. Коэн смотрит в мою сторону мгновение спустя, а затем машет рукой, подзывая следовать за ним, после того как снимает ключ с крючка за стойкой.
Его дядя владеет этим заведением. Этот же дядя часто помогает моим экспедициям, неизменно следя за тем, чтобы у меня были все необходимые для работы припасы. Коэн обычно координирует наши дела, а также бывает весьма полезен, когда нужно добыть информацию.
Он, как выразилась Брайар, колоссальный идиот, но у него лицо, которому люди доверяют, и смех, заставляющий практически каждого потерять бдительность и выболтать любые секреты. У него довольно доброе сердце, полагаю; я бы не подпустил его близко к своей лучшей подруге, если бы это было не так.
Взятый им ключ открывает небольшую кладовую. В одном из углов стоит стол, за который мы и усаживаемся. И он, и Брайар приносят свои напитки. Я отказываюсь, когда они предлагают мне мою порцию; в моем желудке слишком много нервной энергии, чтобы добавлять к ней алкоголь.
– Очередное предложение о работе, – говорю я Брайар, поднимая письмо.
– Уже? – Она не выглядит в восторге, но все равно тянется за ним.
– Слишком много работы и слишком мало развлечений, – журит меня Коэн. – Я предупреждал тебя об этом раньше.
Я мило улыбаюсь.
– Что ж, не все же могут зарабатывать на жизнь пьяными развлечениями, верно?
– У меня в этом деле определенно больше таланта, чем у большинства, это правда. Впрочем, я мог бы обучить тебя своим приемам.
– Пасс.
Брайар игнорирует нас, вглядываясь в послание и щурясь сквозь туман, который выбранный ею напиток – судя по всему, медовуха с виски – напустил на ее зрение. Когда она наконец поднимает на меня взгляд, на ее лице запечатлелось глубокое хмурое выражение.
– Ты хочешь отправиться в Меридиан? – Она массирует виски. – В тот самый заброшенный город, который известен как рассадник активности как драконов, так и мародеров? В город, который, как я слышала, буквально разваливается на части из-за провалов в грунте, поглощающих половину его зданий? Тот самый Меридиан?
– Да, именно в него.
– Ароуин…
– Это довольно простая работа. Забрать кое-какие архивы из зала старого магистрата, доставить их Гренмиру… и ты обратила внимание на оплату?
– Обратила. – Она все еще не выглядит убежденной.
Коэн берет письмо, перечитывает его сам несколько раз, прежде чем положить на стол, разгладить и откашляться.
– Чего тот мерзкий толстозадый барон не упоминает в своем письме, так это того, что за последний месяц из зала того магистрата уже отправили двоих Пепельных Странников за вещами. Они не вернулись.
Нервная энергия в моем животе скручивается во что-то более плотное. Во что-то более тяжелое.
– Откуда ты это знаешь?
– Потому что у меня есть уши, дорогая, – пожимает он плечами. – А слухи за последние пару дней были громче обычного. Без сомнения, в северо-восточном углу этого королевства замышляется что-то очень странное.
Не было ли это «что-то» также причиной усиленного присутствия Мурена?
Лагерь, который они разбили, находился недалеко от Меридиана…
Я ерзаю на стуле, находя равновесие, несмотря на то, что этот тяжелый груз оседает всё глубже в желудке.
– Я все еще считаю, что это стоит риска.
Коэн усмехается и делает еще один глоток своего напитка.
– А я считаю, что ты чертовски безумна.
– Как хорошо, что мне так наплевать на твое мнение тогда.
Он прерывается на полуслове, чтобы улыбнуться мне, его янтарные глаза сияют.
– Столько ненависти ко мне, моя прекрасная, дорогая Оуин. Не потому ли, что я разбил твое сердце много лет назад? Потому что мы можем попробовать еще раз, если хочешь – честно говоря, я даже не помню, почему мы расстались.
– Мы никогда не встречались, идиот.
– Разве? – Он поднимает глаза к потолку. Его взгляд застревает там на мгновение, пока он, по-видимому, пытается потереть друг о друга пару оставшихся трезвых клеток мозга в попытке выдать умный ответ. – Ну, наверное, оно и к лучшему, – тянет он наконец. – Сомневаюсь, что ты хороша в постели.
– По крайней мере, не с тобой, – говорю я. – Учитывая, что я понятия не имела бы, что делать с таким крошечным членом.
Брайар едва не давится своим напитком.
Я предлагаю ей извиняющуюся улыбку – в конце концов, она пытается уложить этого идиота в постель, – но она лишь смеется.
– По моему опыту, те, у кого маленькие, стараются сильнее, – подмигивая, произносит она.
– Вы оба можете катиться прямо в ад, – бросает Коэн.
– И мы встретим тебя, когда ты туда доберешься, Мелкочленный, – отвечает Брайар, поднимая в его сторону свою кружку.
Он закатывает глаза, но затем поднимает собственный бокал и чокается с ее чашкой.
Мы сидим вместе еще целый час, время от времени перечитывая письмо барона Гренмира и перебирая то, что знаем о Меридиане – как по слухам, так и наверняка. Тон беседы постепенно полностью смещается от сальных шуточек за счет друг друга к более серьезному, мрачному обсуждению возможных планов и маршрутов.
Коэн держится недолго; он оседает на стол, утыкаясь лицом в скрещенные руки, и мгновенно засыпает.
Брайар, напротив, начинает слегка трезветь. Достаточно для того, чтобы ее выражение лица стало задумчивым, и она хранит нехарактерное для нее молчание довольно долгое время, прежде чем поднять на меня свои сияющие глаза.
– Ты действительно рассматриваешь это, да?
Я сминаю и разглаживаю в руке письмо снова и снова; за последний час я проделала это столько раз, что бумага уже начинает рваться в нескольких местах.
– Этому городу нужны деньги, – говорю я ей. – А в Меридиане, скорее всего, найдутся припасы, которые мы сможем раздобыть по пути.
– Мы и так берем по несколько заказов в неделю.
– И этого все равно мало. Мы должны браться за такие крупные дела при любой возможности, пока нас так мало способных выполнять эту работу.
– Со временем к нам присоединятся новые люди, правда? У Гриера есть подающие надежды новички, которые выглядят многообещающе.
– А пока? – я качаю головой. – Ты сама видела, каким скудным был сегодня рынок. Все меньше и меньше торговцев добирается до Пепелища, а те, что доходят, дерут с нас всё больше и больше – нам как-то нужно иметь возможность платить по этим ценам. По крайней мере, пока мы не придумаем решение получше.
Ни один из нас даже не пытается гадать, каким могло бы быть это лучшее решение. Равно как и не упоминает о том, что у Гриера и раньше были «многообещающие новички», которые в итоге не оправдали надежд. Быть Пепельным Странником – значит ставить на кон свою жизнь с каждым выходом, и в последнее время это стало только опаснее. Немногие в конце концов по-настоящему отдают себя этой работе, и я не могу их за это винить.
Для Брайар эта стезя тоже не была предопределена судьбой; думаю, она занялась этим в основном ради меня и потому, что способных помочь рук оставалось совсем мало. Она мечтала стать учительницей – открыть первую нормальную школу прямо здесь, на Пепелище.
Но у этого мира есть привычка отнимать выбор, вырывая его из рук так же жестоко, как дракон раздирает свою добычу.
Тишина тянется между нами, нарушаемая лишь редким храпом Коэна.
Наконец Брайар вздыхает и говорит:
– Мне это не нравится. Но ты же знаешь, я с тобой, что бы ты ни решила.
– Это говорит алкоголь?
– Отчасти да. – Она сонной ухмылкой одаривает меня. – Но на этот раз я согласна с алкоголем. Хотя… – она умолкает, ее губы опускаются вниз. – Никаких попыток убить дракона в этот раз.
Образы кровавой воды и сломанных крыльев мелькают в моих мыслях, но каким-то образом мне удается вытеснить из головы мордочку драконьего детеныша.
– С меня хватит близких встреч с этими демонами.
– Клянешься?
– Клянусь нашей последней жестянкой с чайными листьями.
Она прижимает руку к груди в притворном шоке.
– Мало что для тебя священнее этого.
– Именно поэтому ты знаешь, что я говорю серьезно.
Она отвечает на мою кривую улыбку.
– Полагаю, тогда мы выходим первым делом завтра утром. – Она смотрит на Коэна и вздыхает, словно говоря: «Ну вот, а я надеялась». Я подумываю предложить ей насладиться остатком ночи с ним, если она хочет, но она поднимает чашку и поднимается на ноги. – За золото барона перед отправлением.
– И то верно, – соглашаюсь я.
Но когда позже тем ночью я забираюсь обратно в постель, мне снится вовсе не его золото.
Вместо этого мне видится золото глаз умирающего дракона, смотрящего на меня сквозь слои дыма, следящего за каждым моим движением, словно в ожидании того, что я сделаю дальше.
