Текст книги "Пламя (СИ)"
Автор книги: Ольга Корф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 52 страниц)
– Что это значит? – наконец прошептала Валуа.
В этот момент незнакомая женщина тоже зашевелилась. Когда она подняла голову, откидывая с лица копну огненных волос, Маргарита узнала в ней придворную даму своей матери – Веронику де Леве, состоящую в знаменитом "летучем эскадроне" Екатерины Медичи.
– Мой господин, что случилось? – растягивая слова, промолвила она, ластясь к Генриху, будто не понимая, кто пришёл.
Он же неотрывно смотрел на Марго.
– Что это значит? – ещё раз повторила она, уже громче, чуть ли не выкрикивая фразу.
– Боже, Марго... Я не знал, что ты приедешь! Клянусь, я могу всё объяснить! – всё же очнулся от поражённого оцепинения Генрих, начиная быстро тараторить.
– Не надо, – жестом остановила его королева Наваррская, руки которой дрожали, а лицо исказилось от боли. – Не объясняй. Ты ведь не знал, что я приеду. А объяснения не нужны, мне всё и без того ясно.
Она, поджав губы, глянула на демонстративно улыбающуюся Веронику. Гиз грубо скинул её руку со своего плеча, попутно вскакивая, вырывая из-под неё простыню и оборачивая её вокруг бёдер.
– Марго, прошу тебя, не уходи!
– А это поможет? – неожиданно надломленно спросила она.
Он остановился. Некоторое время длилось наэлектризованное молчание.
– Нам лучше поговорить позже, – неожиданно выдавил Генрих.
В сказках принцы, если и совершают проступок, на коленях вымачивают прощения у принцессы. Но Маргарита слишком сильно начала понимать, что сказки и жизнь никогда не имеют одного сюжета. Её принц даже не стал оправдываться, ведь и без того было прекрасно понятно, что эта женщина делала в его постели. Он ничего не сказал Марго, даже не попросил прощения, отпустив её.
А её просто слишком долго не было...
Нескольких месяцев хватило, чтобы она перестала быть для него незаменимой. Мужчины бывают очень забывчивы.
Покидала особняк Гиза Марго с ощущением, что её грубо переломили. Сначала играли, а потом сломали и выбросили, как ненужную куклу.
Но оставался вопрос: зачем он это сделал? Неужели им столько пришлось выстрадать, чтобы сейчас Гиз просто так закончил их историю из-за какой-то девицы лёгкого поведения, отпустив ту, что действительно его любила, со словами:"Поговорим позже".
А ведь "позже" может растянуться до конца жизни.
Но что тогда его слова и чувства? Неужели всё ложь?
Марго не могла больше оставаться в здании, здесь было так душно, что становилось трудно дышать.
Королева бросилась вниз и выбежала во внутренний двор. Там она нос к носу столкнулась с Екатериной Клевской.
"Только этого ещё не хватало!" – проскользнуло в сознании.
Женщина посмотрела на Маргариту холодным взглядом.
– Добрый день, мадам. Куда это вы так спешите?
– Вышла подышать свежим воздухом, – пытаясь изобразить непринуждённость, ответила девушка.
– Вы чем-то расстроены? – подметила Екатерина. – Узнали, что мой муж вам изменяет?
Фраза задела Наваррскую королеву за живое. Она вздрогнула и отвернулась. Это звучало так, что в любое другое время Марго рассмеялась бы, но сейчас было настолько не до смеха, что она едва сдерживала слёзы.
– Бедная... – продолжала герцогиня. – Обидно, не правда ли?
– Перестаньте! – выкрикнула Марго.
До этого они практически не общались, только на официальных мероприятиях. А сейчас она просто со злорадством выливала на неё желчь, явно наслаждаясь.
– Да неужели вы не понимаете, что он просто использовал вас? Ему всего лишь нужна была женщина, чтобы с ней спать. Уехали вы – он нашёл замену, – спокойно произнесла Екатерина.
– Вы так бесстрастно об этом говорите. Празднуете победу надо мной? Но вы ему ещё быстрее наскучили, чем я.
– А я привыкла. К тому же, не забывайте всё-таки, что он муж. Любовницы могут хоть каждый день меняться, а жена всё равно останется.
Маргарита отвернулась, продолжая высоко держать голову. Клевская пожала плечами и пошла прочь, но, не удержавшись, королева её окликнула.
– Сколько это длится?
Она лишь пожала плечами.
– Не имею привычки следить за своим супругом. Мне это не так необходимо, как вам, милочка.
Марго уже безумно устала от этой тупой боли. Тупой она была, потому что сил ощущать острую уже не осталось. Интересно, сколько ещё раз это повторится? Сколько раз её будут вот так вот опускать в грязь, прежде чем она, наконец, сможет хоть раз из этих ста подняться и сказать твёрдое «нет» раз и навсегда. Где её самоуважение? Есть ли оно вообще?
Генрих даже не пытался с ней поговорить, должно быть, решил, что стоит переждать. А может ему и всё равно. Кто знает?
Маргарита же напрасно ждала его. Она решила, что это её крест – любить его, она будет нести его дальше, преодолевая все преграды на их пути. Девушка была готова выслушать его и простить. Но он даже не удосужился прийти.
Ей оставалось лишь бесцельно шататься по коридорам Лувра, куда она не замедлила вернуться, заглядывая в каждое зеркало, попадающееся ей на пути и пытаться узнать в нём ту, кем она раньше была. Но видела лишь бледное отражение прошлой Марго, которая, увы, теперь медленно погибает, а её продолжают безжалостно растаптывать.
Боль и сожаления однажды сменяются бесконечной усталостью. Скоро это произойдёт и с ней. Что ж, по крайней мере, не придётся больше страдать.
За окнами дневное солнце сменялось багровым закатом, который сквозь витражные стёкла отбрасывал кровавые блики на каменные полы Лувра. Затем приходили ровные сумерки, в меру серые, в меру синие, которые медленно преображали предметы, стены, людей, встречающихся на пути. Всё это постепенно погружалось в темноту, тени становились всё больше и чернее. Наконец на улице совсем не осталось света. Тогда в коридорах зажгли факелы, в залах – свечи. А королева Наваррская продолжала идти, куда глаза глядят.
Должно быть, её кто-то приветствовал, пытался заговорить, но она не обращала внимания, находясь в странном оцепенении.
В конце концов, коридоры опустели, время близилось к ночи и она интуитивно почувствовала, что теперь одна, все разошлись. Не пора ли ей? Нет, не пора. Куда теперь торопиться? Её ведь никто не ждёт.
Марго прислонилась к стене в одной из галерей и прикрыла глаза. У Гиза, кажется, новая игрушка, Анри покинул её. Бросить всё и сбежать в Наварру? Но она же умрёт там от скуки!
В этот момент всё её существование вдруг показалось ей бесцельным. Для чего каждый день просыпаться, что-то делать, потом вновь отходить ко сну, и так по кругу, бесконечность дней и ночей. Какой во всём этом смысл?
Её предали. Предал тот, которого она безраздельно любила, которому бесконечно верила. А от неё самой что-нибудь осталось?
Стена была холодной. Оторвавшись от неё, Валуа пошла дальше, погружённая в свои горестные думы.
Она и не заметила, как дошла до жилой половины. Каменные полы под её ногами сменились мягкими коврами, коридоры стали уже, даже воздух здесь был теплее. Пахло в этой части дворца не сырой пустотой, а остатками ароматов духов, прошедших здесь придворных, тканями, людьми, теплом. Маргарита проходила мимо дверей и знала, что за каждой кто-то сейчас есть, сидит в своих комнатах в тепле и уюте. Она одна неприкаянная ходит по Лувру. Но ей не хотелось возвращаться в апаратаменты, хозяйка которых сейчас сама не знает кто она, не хотелось ложиться в холодную пустую постель, а на следующее утро в одиночестве просыпаться, понимая, что её ждёт очередной пустой день.
В конце концов, Марго дошла до покоев короля. Здесь она вдруг остановилась. Что дальше? Не может ведь она всю ночь ходить по дворцу.
И только сейчас одиночество приобрело гнетущий оттенок. Здесь не было совсем никого. От понимания того, что она совсем одна, королеве Наваррской стало не по себе. Когда она остановилась, по спине её резко пробежали мурашки. Сердце гулко застучало. А одиночество стремительно подбиралось к ней. Высокий потолок начал давить, стены будто бы сужаться, холодный воздух нетопленного помещения душить. Непонятно было чем вызвано беспокойство, но отчего-то стало страшно.
Марго схватилась рукой за стену, голова кружилась, ладонь касалась холодного камня. Она не может быть одна! Девушка зажмурилась, сжалась, задрожала, дыхание её участилось.
И вдруг среди её собственного душевного кошмара раздался тихий голос:
– Марго, что ты здесь делаешь?
У неё было такое чувство, будто её в чёрном мешке на голове возводили на эшафот, читая смертный приговор, а сейчас сдёрнули с глаз завесу и объявили свободной. И кем бы ни был оказавшийся здесь человек – он её голубое небо и свежий воздух.
Она поспешила поднять взгляд и увидела бледное лицо собственного брата. Какое-то время смотрела на него со смесью радости, что хоть кто-то пришёл, недавно пережитого испуга и удивления, что повстречался ей именно он. Генрике не совсем мог понять это странное выражение.
– С тобой всё в порядке? – спросил он, слегка касаясь её плеча, заглядывая ей в лицо.
У Марго было ощущение, что голос не поддаётся ей, она не могла вымолвить ни слова.
– Эй, ответь что-нибудь! – он уже начал беспокоиться.
– Я... – только и удалось выдавить ей.
И она замолкла, снова смотря на него.
И будто видела впервые. Эти тонкие черты, серьги в ушах, тёмные волосы, собранные в низкий хвост и изучающий взгляд тёмных глаз – всё это показалось ей новым, или же давно забытым, пришедшим из далёкого прошлого.
– Что-то случилось? – продолжал допытываться король.
Ещё ни разу не случалось такого, чтобы она не могла ничего произнести. К тому же, этот странный пустой взгляд не мог не обеспокоить, она всегда смотрела прямо живо, а сейчас как-то безжизненно.
– Нет, – наконец, взяла себя в руки Маргарита. – Всё в порядке.
– Тогда почему ты не спишь и ходишь здесь одна? – немного скучающе поинтересовался он, переставая вглядываться в её глаза, переводя взгляд на стену за ней.
Не то чтобы его это сильно беспокоило, хотя хождения среди ночи казались действительно странными.
– Ты тоже, – заметила она.
Действительно, Генрике шёл не из своих покоев, а в них.
– Мне не спалось.
– Мне тоже.
Повисло молчание. Сначала король хотел пожелать ей спокойной ночи и уйти к себе, но что-то его останавливало. Только сейчас он обнаружил, что его рука всё ещё лежит на её плече. Но убирать её он не спешил.
Они просто смотрели друг на друга, пристально, изучающе, хотя, кажется, каждый думал о своём. Так прошло несколько минут.
Генрике с непонятной жадностью разглядывал её. Марго, такая привычная, но, в то же время, что-то в ней изменилось. Он помнил её разной, но такой она ещё не была. Молодой человек будто чувствовал, что у неё в душе творится нечто неладное.
Но, святая мадонна, как же близко она сейчас была...
Когда в последний раз он мог стоять с ней в потёмках, просто молчать, смотреть, касаться её?
Она давно стала его наваждением. Когда это началось? Несколько лет назад. С тех пор он не мог излечиться. Где-то внутри, в подсознании всегда жил её образ, который ничем было не вытравить. Он въелся туда, как клеймо в плечо преступника. А клеймо ничем не вывести, только если вырвать вместе с кожей. Но Генрике заклеймили в самое сердце, а его достать ещё труднее.
Ему лучше уйти. Он явственно ощущал, что нельзя находиться так близко к ней.
– Мне пора, – промолвил он. – Не зайдёшь?
В глубине души он не желал, чтобы она соглашалась, поскольку сейчас хотел убежать от неё, но элементарная вежливость требовала предложить.
– Нет-нет, – поспешно отказалась Маргарита, наконец разрывая с ним зрительный контакт. – Я тоже пойду.
– Спокойной ночи.
– Да, тебе того же.
Он развернулся, намереваясь уйти. Но как же трудно было оставлять её! Прекрасная мечта или же ночной кошмар – неважно. Главное, что сейчас нужно найти в себе силы уйти.
Один нерешительный шаг, другой, третий. Но его остановили. Её ледяная ладонь вдруг коснулась его руки.
– Постой, – тихий шёпот, срывающийся с губ машинально.
Генрике резко повернулся обратно к ней. В её взгляде светилось удивление. Кажется, сама не поняла, зачем позвала.
В неровном свечении факелов её лицо показалось призрачным, белая кожа – ещё белее, тёмные волосы – ещё темнее. И чуть пухлые губы, приоткрывшиеся, будто замершие в желании что-то произнести.
– Что такое? – голос его дрогнул.
Теперь ему действительно нужно было уйти, поскольку он чувствовал, что сейчас не сможет держать себя в руках. Но Маргарита, как всегда, мучила, истязала.
Воздух между ними начал электризироваться, нагреваясь их тёплым дыханием и невысказанными мыслями. Они, как скульптурная композиция, замерли без движения, смотря друг другу в глаза и не решаясь пошевелиться.
Первым нарушил статичность король. Он протянул вперёд подрагивающую руку и провёл по контуру её лица. Марго невольно подалась вперёд, чтобы быть поближе к его холодным пальцам.
Её белая кожа, казалось, светилась в лунном свете полупрозрачно-голубоватым сиянием, а волосы, напротив, стали до предела чёрными, пронзительно, бесконечно, будто нескончаемость бездонной вселенной была заключена в них.
– Господи, какая же ты красивая, – сорвалось с его губ.
Эти слова отдались где-то в глубине её существа, поднимая необузданные эмоции, которым трудно дать название. Её затуманенное сознание вдруг перестало ощущать границы реального и нереального, видения и мысли слились с явью, оставляя лишь гудящую необходимость сделать хоть что-то, поддаться этому хриплому голосу и холодным пальцам.
– Я не могу так, – прошептал он. – Не могу себя контролировать, слышишь?
Маргарита всегда делала и говорила, а потом уже думала. И в половине случаев не думала вообще. Сейчас она поступила, как всегда, даже не поразмыслив, что говорит, немедля произнесла:
– Так не контролируй. Я не хочу сегодня оставаться одной.
И вот уже их бездна отчаяния стала общей, начиная засасывать, даже не дав времени подумать.
Сумасшедшая волна снесла Генрике, увлекая за ним и Марго.
Сдерживаться столько лет – это слишком. Постоянно усмирять внутри себя бурю – это медленно убивает. Но если однажды позволить буре выплеснуться – не убьёт ли это всё живое вокруг?
Его страсть была какой-то безумной, болезненной. Он стремительно приблизился к её губами, сминая их в таком диком поцелуе, какого у неё никогда не случалось. Горячий язык со вкусом огня оказался где-то в глотке. Это произошло мгновенно, но и воспламенилась Маргарита так же быстро. Её сознание полностью отключилось, она обвила шею брата руками с таким же бешеным пылом отвечая на поцелуй. Молодой человек грубо впечатал её в стену, продолжая неистово целовать, опускаясь от губ к шее, а по ней – к плечам. На её белой коже оставались багровые пятна, но сейчас это было неважно.
Его руки двигались по её спине, талии, сжимали так сильно, что казалось – ещё чуть-чуть и треснут её хрупкие кости.
Падать – так вместе, мгновенно, не раздумывая, оставляя позади всё, полностью отдаваясь тянущей в себя бездне.
Они оба сдались.
Однако не стоило оставаться в коридоре, где мог пройти кто угодно, где святые с картин на стенах из глубины веков глядели на отпрысков дверного рода, совершающих то, что никогда бы не простила церковь. Не отрываясь друг от друга, они двигались к дверям королевских покоев. Лишь на секунду, Генрике оторвался от Марго, чтобы открыть их и поспешно бросить уже задремавшим стражникам, чтобы они тотчас выметались вон. Лицо особы, пришедшей вместе с их господином, они даже не смели рассматривать. Хотя в данный момент двоим Валуа было всё равно. Пускай их видит хоть вся Франция!
Когда они остались одни, Генрике тут же набросился на неё прямо в прихожей, не в силах сдержаться и дойти до спальни. Она так страстно ему отвечала, что казалось они никогда не сойдут с этого места, так и умрут от разрывающих их изнутри чувств.
– Ты мой брат, – рвано прошептала королева Наварры между поцелуями.
– А ты моя сестра, – бросил король Франции в ответ.
– Это грех.
Как же смешно было слышать из её уст о грехе!
– В таком случае, ад – райское место.
Она издала стон, откидываясь назад, когда раскалённые губы прижались к её ключице, а крепкие руки скользнули вниз по спине.
– Не проси меня остановиться, уже поздно, я не смогу, – чуть не сходя с ума от её стона промолвил он.
– Не останавливайся, плевать на ад, – ответила она, пальцами зарываясь в его волосы.
Неправильно? Преступно? Как же это сейчас неважно!
Должно быть, мир видел и не такое.
В конце концов, кому они своей страстью причинят вред? Пускай это грех, пускай кровосмешение, но если они сейчас остановятся – их ждёт мгновенная гибель.
Марго начала толкать его к проходу в спальню, извиваясь в его руках, как язык пламени.
Генрике на ходу пытался расправиться с её корсетом. Не выдержав, он просто рванул ткань в сторону и в тишине, нарушаемой лишь их учащённым дыханием и стонами, раздался треск разрываемой материи. Та же участь постигла и колет короля, который легко поддался пальчикам девушки.
Одежда летела на пол быстрее, чем один вздох сменял другой.
Свечей в комнате не горело, поэтому всё вокруг не имело цвета, казалось лишь тёмными пятнами. В окружающей тьме они могли разглядеть лишь друг друга.
Чудом они всё-таки добрались до кровати. Генрике повалил на неё сестру, нависая сверху, нетерпеливыми руками задирая ворох её юбок. Она же острыми ногтями царапала его обнажённую спину, наверняка, вплоть до кровавых полос, отчего он издавал рык наслаждения.
Поцелуи перерастали в укусы, раскалённая лавина накрывала их с головой. На губах ощущался привкус крови, выплеснутой боли и отчаяния, смешанного с немеренной страстью.
У них было своё бесконечное "слишком", всё больше и больше распаляющееся и взрывающееся, улетая к вершинам вселенной.
В холодной королевской спальне с незажжённым камином пылал безумный пожар, который невозможно были ничем потушить.
Эти двое, так неожиданно сведённые судьбой в этот момент, позабыв обо всём на свете, перекатывались по шёлковым простыням, хватаясь друг за друга, как за последнее, что осталось в этом мире.
И в сумраке ночи они видели лишь лица друг друга, глядели в чёрные зрачки, расширенные страстью и стонали имена друг друга, срываясь на отчаянный крик.
========== Глава 74. Яд поцелуев ==========
Марго разлепила тяжёлые веки. Сделать это её заставило чувство холода, да такое сильное, что ей показалось, будто она покрывается и изнутри и снаружи коркой льда. Взору её предстал поначалу лишь утренний сизо-сероватый сумрак, затем начали проступать очертания комнаты, кровати, на которой она лежала. Не её.
Королева Наваррская вскочила, судорожно озираясь. Что произошло вчера вечером?
Кто-то пошевелился сбоку. Она почувствовала. Когда Маргарита увидела того, кто спал рядом с ней, она испуганно охнула, хватаясь за голову. В сознании тотчас прояснились все события, вызвав ощущение, будто ей на голову вылили ведро ледяной воды.
"Господи, что я наделала?!" – промелькнула мысль.
Она ощутила самую настоящую панику. Поспешно соскользнув с кровати, девушка подхватила с пола свою одежду, которая была совсем в неприглядном виде. Это даже невозможно было надеть! Единственное, что уцелело – один чулок. Второй ей найти не удалось. Недолго думая, Марго схватила одну из рубашек Генрике, неряшливо оставленную на кушетке возле кровати.
Проклятье. Она пахла им.
Маргарита бросала на брата взгляды, пробираясь к двери, пугаясь, что очередной звук разбудит его. Зловеще-багровый восход, проглядывающий сквозь портьеры, упал на его бледное лицо. В этом освещении немного издалека Марго вообще казалось, что себя она видит среди разбросанных подушек. И это ещё больше усугубляло ситуацию.
Её брат. Так похожий на неё брат. Носящий ту же фамилию.
Она была даже не в состоянии переосмыслить произошедшее, просто бежала отсюда так, будто за ней гнались бесы из преисподней. Одна босая нога, а вторая в чулке – обе ощущали холод каменных плит коридоров, тонкая рубашка не спасала от сквозняков, пронзающих дворец. Предки с портретов, висящих на стенах, будто взирали на неё с осуждением, в полутьме их нарисованные глаза, казалось, горели зловещим блеском.
"Кровосмесительница! Преступница! Предательница!" – слышалось ей шипение собственного внутреннего голоса.
Огонь погас. Остался лёд, сковывающий до ломи в костях, ужас, пробирающий насквозь.
Добежав до собственных покоев, Марго, уже пребывая в полуобморочном состоянии, ворвалась вовнутрь, тотчас падая на ковёр и издавая стон, даже не будучи в силах разрыдаться. Страсть, безумие, а затем всё усиливающееся чувство вины и страх сковали её, пустили по всему телу судороги.
Ей нужна была помощь, хоть капля света, хоть отсвет Бога. Ей нужно было спасение.
Маргарита в нерешительности остановилась перед входом в придворную церковь Сен-Жермен л'Осеруа. А имеет ли она право зайти в святое место?
Весь вчерашний день она пролежала в постели, а сегодня утром всё же решилась выйти. Благо, никто ей не повстречался. Сейчас самым большим страхом для неё было бы увидеть Генрике. Подобного она бы просто не выдержала.
Наконец королева Наваррская нерешительно скользнула во мрак церкви.
Каждый собор пах по-своему: Нотр-Дам – ладаном, сотнями сошедшихся в нём лет, вековым спокойствием, незыблемостью, Реймсский собор – величием, гордостью коронующихся там монархов, мирой, которой их помазывали, часовня в Фонтенбло – сладковатым ароматом летних диких цветов, которые росли в лесу, деревом, из которого были сделаны балки и солнцем, пронизывающим замок. А Сен-Жермен л'Осеруа, придворная церковь, пахла сыростью, но отчего-то этот запах нравился Марго. Она выросла в затхлости французского двора, она впиталась ей в кровь.
Теперь и сама Валуа ощутила, как затхлость полностью воцаряется в её душе. Уже практически ничего святого там не осталось. Самое страшное, что Маргарита уже не способна была контролировать себя.
Она опустилась на колени, устремляя взгляд на пустой холодный алтарь, освещаемый лишь полосками блёклого утреннего солнца через высокие витражные окна.
"Господи, помоги рабе своей!" – прошептала Марго.
Но едва ли ей теперь можно помочь. Казалось, эти каменные своды сейчас рухнул на неё, погребая под собой и бренное тело и греховную душу.
Её чистота была похоронена уже давно. Но с ней оставались хоть какие-то принципы, хоть какая-то мораль. Теперь же Марго ощутила свою окончательную сломленность.
Она способна на всё. Это внушало ужас и... Свободу?
Да, свободу. Только идущую не от Бога, а от дьявола. Свободу свернуть в ад, свободу нести тьму и разрушения.
Она не слышала, как вошёл Генрих. Он видел с утра, как она направлялась сюда, и последовал за ней.
Когда он встал рядом, внимательно смотря на неё, она, наконец, обратила на него внимание.
Следовало ожидать, что однажды он всё-таки захочет поговорить.
Молча поднялась, взглянула лишь мельком, прошелестела к ряду скамеек, присела на краешек одной. И больше не поднимала глаз.
Гиз чувствовал напряжение, сам ощущал учащённое дыхание.
– Всё по-прежнему, – произнёс он после недолгого молчания. – Давай забудем. Прошу, дай мне шанс. В тот вечер после очередного бала я был пьян. А она сама пришла ко мне. В конце концов, я мужчина, человек. Просто не смог воспротивиться искушению. Но это было всего один раз!
Она неопределённо качнула головой, белыми пальцами комкая ткань платья. Знал бы он, что шанс нужен, скорее, ей!
– Господи, Марго, я не стану оправдываться и врать, потому что это ниже моего достоинства, – воскликнул Генрих, восприняв её молчание иначе. – Просто скажу тебе одно: эта женщина ничего для меня не значит.
Марго прикрыла глаза, откидываясь на спинку.
– За твою способность говорить правду в глаза я и люблю тебя, – наконец промолвила она.
Да и что уж там, он не совершал страшных проступков. Провести ночь с какой-то куртизанкой – это ещё не измена, ведь к ней он ничего не испытывал, сделав это, скорее всего, просто в нетрезвом состоянии, руководствуясь лишь велением плоти. Простить она не могла себя. В отличие от Генриха, Маргарита была трезвая, совершала всё умышленно. А то, как она поступила по отношению к Генрике, вообще можно было назвать преступлением, даже если не говорить о кровосмешении. Это было преступлением, потому что поступила она так с влюблённым в неё мужчиной, который мучался вот уже который год, о чём ей было известно. Его страдания отражались в глазах, она сама чувствовала их. А то, как вчера он отчаянно целовал её, как желал, сходя с ума, говорило о многом. Она же просто использовала его, когда ей было плохо.
Маргарита чувствовала к Генрике лишь братскую любовь. Но откуда взялось столько страсти?
Она взглянула на Гиза. Виноватый вид, искреннее раскаяние в любимых глазах. Кажется, сейчас кивнёшь ему, обнимаешь, а потом всё будет, как прежде. Но нет, как прежде не будет.
Марго поднялась, сделала шаг, протянула руки, а затем кинулась к нему, отчаянно целуя. Но вчера, когда она целовала собственного брата, на губах её был яд. Сейчас же этот яд оставался и на устах Генриха. Они все теперь им заражены.
Генрих размашистой походкой вошёл в гостиную своего дворца. На губах его вновь играла улыбка, а лицо было расслабленным. Он был счастлив, что так легко ему удалось помириться с Марго. В конце концов, Гиз приходил в отчаяние от одной мысли, что от такой пьяной ошибки, как Вероника, он мог потерять любимую женщину.
Однако его улыбка стала чуть меньше, когда он обнаружил в гостиной неожиданного посетителя. Его брат нагло развалился на софе и, кажется, даже умудрился задремать.
– Карл? – изогнул бровь герцог.
Майенн тотчас встрепенулся, сразу натягивая на губы какой-то нелепый оскал.
– Я знаю, ты рад меня видеть и всё такое, – кивнул он.
Генрих лишь усмехнулся, опускаясь в кресло.
Карл умел раздражать с первых же минут пребывания в одной комнате.
– И что же ты здесь делаешь?
– А мне нельзя просто так проведать любимого брата?
Гиз тихо рассмеялся. Звучало весьма нелепо.
– Лучше выкладывай, что тебе нужно, – махнул рукой он.
Карл поджал губы.
– Ладно, – наконец сдался он. – Просто хотел кое о чём предупредить, – Майенский внимательно взглянул на брата. – Ты запустил колесо по наклонной. Но дальше оно начинает крутиться по инерции, даже если ты перестаёшь его толкать. Колесо не остановить, оно набирает скорость и обороты. И куда бы ты не отошёл, ничего уже не изменится. Так же и тут. То что ты начал уже не остановить. И, не подумай, я ни в коем случае не угрожаю, мы ведь братья, одна семья, Гизы, – эти слова он произнёс немного с насмешкой, – но я просто предупреждаю, что если даже ты по каким-то причинам захочешь остановиться – найдутся люди, которые продолжат то, что ты начал. Здесь тебе уже ничего не изменить.
Карл действительно боялся, что в совершенно отчаянных начинаниях Генриха может что-нибудь остановить. Он видел немало препятствий. Одно из них – чувства к сестре короля. Другие – присяга королю, честь, благородство. Этого в Генрихе было слишком много.
– Нет смысла предупреждать меня, Карл, – холодно отозвался Гиз. – Я сам всё это прекрасно понимаю и не собираюсь останавливаться ни по каким причинам. Да, король обезвредил Лигу, но мы на этом не остановимся. Поверь, я усердно работаю над положением. И у меня много планов, которые, я уверен, исполнятся.
Он всё же сделал выбор. И выбор этот заставил Карла удовлетворённо улыбнуться.
В конце концов, кажется, для Генриха закончилась юность с её максимализмом, идеалами, глупыми мечтами. Он принял жестокость мира, оказался сам способен стать полноценной частью этого мира и вступить в игру, отдав всё. Если бы необходимо было продать душу дьяволу – должно быть, он сейчас уже способен был бы это сделать.
Генрике скорчился на полу.
"Спасите!" – мысленно кричал он. Но с языка ни стона не срывалось.
Его снова убивали воспоминания. Та ночь, кажется, изменила его, стала точкой невозврата.
Генрике поднёс к носу коробочку с табаком, отчаянно вдыхая, но отчего-то это не приносило никакого облегчения.
Он вытянул вперёд длинные ноги, тяжело задышал, откидывая голову назад. Комната кружилась перед глазами.
Раньше ему думалось, что если вдруг когда-нибудь у него и произойдёт подобное с Марго, это хоть немного остудит его чувства, погасит безумную жажду. Но стало лишь хуже. Его кожа до сих пор ощущала лёд пустой постели, в которой он проснулся с утра. Разумеется, Маргарита сбежала. Разумеется, она пожалела о содеянном. Он увидел её лишь спустя три дня: она стояла с утра среди придворных, невозмутимая, с привычной улыбкой, которая отчего-то перестала светиться искренностью. Казалось бы, без тени испуга приседала перед ним в приветственном реверансе. Разве что взгляд, которым она смотрела на него, неуловимо изменился.
Но Генрике испытал истинную боль, куда сильнее, чем та, которую приходилось терпеть при получении военных ранений, когда рядом с Марго появился герцог де Гиз. Неужели они помирились?
Да, так оно и было. Снова этот смех, эти взгляды, эти будто незаметные прикосновения. Всё это было слишком заметно! А король чувствовал безжалостные удары наточенных кинжалов внутри.
И вот сейчас он в очередной раз заперся в своих покоях, приказав никого не впускать, потому что у него просто не было сил находиться на людях. Однако уже пожалел об этом, потому что в комнате всё ещё оставался Её дух. Будто бы она была здесь.
Опиум уже не действовал. Генрике пытался уснуть, забыться, но никак не получалось. Он давно перестал спать без опиума, но не спать и с ним – это было чем-то совсем новым.
Вдруг ему стало необъяснимо страшно. Самая настоящая паника поднялась в душе, король вскочил на ноги, ощущая, как комната сужается и душит его. Он больше не мог оставаться в одиночестве!
И именно в этот момент раздался стук в дверь. Генрике дёрнулся к ней, как к единственному спасению. На пороге появился Дю Га.
Миньон знал своего господина много лет, поэтому, увидев состояние комнаты с перевёрнутой мебелью, полом, на котором были разбросаны осколки бутылок из-под вина, которое также ничуть не помогло Генрике, он сразу понял, что творится что-то неладное. Тогда Луи шагнул ему навстречу, протягивая руки и обнимая.
Королю стало неожиданно спокойнее. Присутствие близкого человека хоть немного отогнало страх. Похудевшими руками он схватился за плечи Дю Га.
– Тише, успокойся, – прошептал последний.
Затем он подвёл Генрике к кровати и усадил на неё, пристраиваясь у его ног и заглядывая в глаза.
– Как же ты бледен, – выдохнул Луи. – И синяки под глазами, будто неделю не спал. Отдай мне это, – он выхватил из его рук табак, – в меру – замечательно, но ты не выпускаешь его из рук уже несколько дней. Это может тебя убить.
Услышав слово "убить" король взглянул на фаворита.
– Я уже внутри убит, – прошептал он.
