Текст книги "Последний фюрер рейха. Судьба гросс-адмирала Дёница"

Автор книги: Николай Малютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

 «Для того чтобы предоставить подлодкам максимальную возможность атаковать за день до встречи в более легких условиях, они получили координаты места, через которое противник должен был пройти приблизительно в полдень 16 июня. Так как ожидалась хорошая видимость, предполагалось, что зоной наблюдения станет область в 90—100 миль к югу и северу от маршрута противника. За этой зоной заслона из пяти лодок ближе к линии маршрута противника находилась еще одна лодка, так что можно было рассчитывать на то, что две лодки наверняка смогут атаковать, даже если караван пройдет и мимо остальных...».

 В то же время он направил субмарины из группы «Резинг» наперерез такому же маршруту важного каравана из быстрых пассажирских кораблей, включавшего «Куин Мэри» с австралийскими и новозеландскими частями численностью 26 000 человек, который направлялся на север от побережья Западной Африки.

 И оба этих плана, предназначенные, чтобы прибегнуть наконец к тактике концентрации, провалились из-за того, что место встречи галифакского конвоя было перенесено, а точный маршрут пассажирского каравана вообще никогда не был известен. Несмотря на эти неудачи, на заслон вышли отставшие и одиночные корабли. Подлодки атаковали их порознь, равно как и другие встретившиеся караваны, в результате за июнь было потоплено 58 судов с максимальным общим тоннажем за всю войну – 284 113, из которых счет самого Прина составил 66 587 тонн! Еще на 100 000 тонн кораблей потопили люфтваффе; мины, рейдеры на поверхности и быстрые торпедоносцы, действовавшие в районе Ла-Манша и у восточного побережья Англии, довели общий тоннаж почти до 600 000, то есть до той цифры, которую фон Холцендорф в Первую мировую считал решающей, после нее Великобритания в течение пяти месяцев должна была капитулировать; эти расчеты продолжали считать правильными.

 Как и весной 1917 года, казалось, что Англия близка к катастрофе. Это ясно понимали и в Белом Доме, в Вашингтоне. Рузвельт оказался в том же положении по отношению к мнению большинства американцев, как и Черчилль перед Мюнхеном по отношению к мнению большинства англичан. Он осознавал, что если Гитлер превратится в господина Европы, а Британская империя падет, то Соединенные Штаты станут следующей целью; он уже нарушал американский нейтралитет, осуществляя военные поставки, включая и эсминцы, для конвоя караванов, которые двигались к Англии; теперь он объявил, что его политикой будет «любая помощь, кроме войны»; он не мог идти слишком далеко впереди публичного мнения.

 Первой лодкой, воспользовавшейся средствами технического обслуживания в Лорьяне, была U-30 Лемпа, который привел ее туда 7 июля. В последующие недели за ним переместились туда и другие капитаны, таким образом выиграв дополнительное время в две недели за счет близости к зоне боевых действий, сократив долгий путь излома и вокруг Шотландии и таким образом слегка компенсируя потери, которые все еще превышали по числу новые, только что построенные лодки. Британцы откликнулись на это, переместив маршруты караванов с юго-западных подступов ближе к Северному каналу, между Северной Ирландией и Шотландией. Дёниц в ответ передвинул на север лодки. Он также организовал воздушную разведку из Бреста с местным командующим люфтваффе, но там было немного подходящих для этого самолетов, и даже эти не решались пересекать воздушное пространство противника в северном направлении; кроме того, возникали все сложности взаимодействия, особенно навигационные, которые уже выявились на довоенных учениях и превратили эту и так незначительную помощь в нулевую. Ежемесячный объем судов, потопленных подлодками, сократился до 200 000 тонн, а весь ежемесячный – до 400 000.

 В начале августа станция обслуживания в Лорьяне была достроена, и количество лодок, находящихся там, резко возросло за счет итальянской флотилии, для которой база была приготовлена в Бордо. Этой флотилией управляли итальянские офицеры, но за отсутствием опыта Дёниц послал их на менее патрулируемые участки, такие как Азорские острова. Затем 15-го числа неограниченная кампания, которая уже велась много месяцев, получила официальное выражение в виде прокламации о тотальной блокаде Британских островов и предупреждения нейтралов о том, что любое судно в указанной области рискует быть уничтоженным.

 Между тем министерство пропаганды обнаружило нового героя в лице капитан-лейтенанта Отто Кречмера, капитана U-99; на предыдущей неделе он вернулся в Лорьян с семью победными вымпелами, отражающими потопление кораблей на 65 137 тонн, наибольшее число за один рейд; на самом деле британское адмиралтейство записало за ним менее 40 000 тонн – такая разница объясняется тем, что три из его жертв были пустыми танкерами, которые не потонули. Редер слетал в Бретань, чтобы вручить ему Рыцарский крест.

 Хотя Кречмер и утверждал, что четыре его жертвы входили в караван, который он преследовал на западе, пока его не покинул конвой, передав кораблям внутренних вод, проблема обнаружения караванов оставалась основной трудностью для операций подлодок, по-прежнему малочисленных. Вот что записал Дёниц в дневнике 20 августа:

 «Подлодкам в Северном канале сильно мешают плохая видимость и мощные военные патрули. Их расположение постоянно меняется, чтобы у лодок было больше шансов ускользнуть от воздушных и надводных кораблей. Раньше субмарины располагались в линию с севера на юг, чтобы перерезать как можно больше маршрутов пароходов, шедших с востока на запад. Теперь, однако, мощные патрули вытесняют нас к линии восток—запад. Таким образом, наши подлодки могут двигаться от побережья с его естественно мощными патрулями. Угол между операционной линией лодок и трассой пароходов будет менее выгодным, но мы должны на это пойти ради большей свободы действия...»

 Редер в это время был занят спешными и явно любительскими приготовлениями к вторжению в Англию под кодовым названием «Морской лев». Как сказал с презрением глава Штаба оперативного руководства Гитлера генерал Альфред Йодль при допросе уже после войны, эти действия «были эквивалентны приготовлениям Юлия Цезаря». Сомнительно, что Гитлер воспринимал их всерьез; по словам его морского адъютанта фон Путткамера, он проявлял вялость в этом отношении с самого начала, частично из-за своего врожденного страха перед морем, через которое все операции и должны были проводиться. Кроме того, оставался вопрос с Россией; большую часть его внимания занимали крестовый поход против большевизма и весьма естественный страх перед его основными источниками нефти из скважин вокруг Черного моря.

 Редер знал это лучше кого-либо другого. В конце июля он приказал своему оперативному штабу составить меморандум по этому вопросу, и в нем признал, что вопрос поставок нефти решающий, и согласился, что путь в Англию идет через Москву.

 Несмотря на это и на полное нарушение его программы строительства, Редер честно выполнил инструкции Гитлера по подготовке «Морского льва». Частью этого грандиозного плана, касающейся подлодок, была разведка, призванная помешать королевскому флоту войти в зону вторжения. Чтобы облегчить себе контроль, Дёниц переместил свою штаб-квартиру в Париж. Возможно, его служба к тому времени была единственной, которая не была переведена туда уже давно и не занялась, как сейчас принято говорить, «шопингом».

 Магазины французской столицы блистали, как пещера Аладдина, после дефицита и урезанных рационов в Германии, а так как обменный курс для оккупационных частей был установлен весьма выгодным образом – 20 франков за 1 рейхсмарку, на 3 франка больше, чем в Берлине, то немцы могли закупать все роскошные вещи, которых они не видели в рейхе многие годы, и посылать их своим семьям.

 Нет сомнений в том, что Дёниц тоже использовал эту возможность, ведь Ингеборг оставалась дома, когда он переехал.

 Комплекс зданий, который он занял для своей штаб-квартиры и оперативного центра, находился на бульваре Сюше, и его окна выходили на Булонский лес. Этим он заметно отличался от бревенчатого барака, выходившего на луга в предместьях Вильгельмсхафена. Альберт Шпеер, который ходил сюда в гости из другой штаб-квартиры в Париже, которую он занял немного позже, при описании здания указывал, как разительно оно отличалось от показной роскоши в весьма экстравагантном стиле, которой окружали себя многие другие. Тем не менее, Дёниц тоже поддался развращающему влиянию: так, один старшина с подлодки, взятой британцами в плен в 1941 году, сообщил, что Дёниц захватил отель в Париже и реквизировал в нем все, включая 100 000 бутылок шампанского, которое было продано его же офицерам по 1/6 дойчмарки за бутылку, а не подводникам – за 6 марок. Таковы же были неофициальные продажи старшинам, один из которых сообщил допрашивавшим его британцам, что отпраздновал свое обручение покупкой 20 бутылок шампанского, которые он отослал семье вместе с 40 парами шелковых чулок.

 Возможно, именно в это время Дёниц пришел к идее собрать коллекцию морских пейзажей кисти старых мастеров; по крайней мере, он покупал картины в течение всего периода своего пребывания во Франции и увеличил собственное собрание ковров и гравюр.

 Но как бы Дёниц ни эксплуатировал побежденного врага и не потворствовал своим офицерам, особенно в своем комиссариате, которые делали то же самое, его внимание к работе и желание достичь потрясающего успеха при помощи подводного оружия оставались прежними.

 Каждое утро он вставал рано и быстро шел к 9 часам в оперативную комнату, где перед настенной картой оперативной области Атлантики его уже ожидал его штаб во главе с Годтом. Карта обновлялась каждое утро в 8 часов; булавки с разноцветными флажками отмечали положение каждой подлодки; другие разноцветные флажки показывали итальянские лодки и караваны.

 После изучения создавшейся позиции он выслушивал рапорт о происшествиях за ночь, о полученных сигналах, предпринятых действиях от первого офицера; второй офицер, А2, докладывал о патрулях и миноносцах вдоль маршрутов, используемых подлодками, которые покидали порт или возвращались; А3 – о полученных разведданных, радиоперехватах британских сообщений, проделанных B-Dienst, хотя они становились все менее полезными, так как британцы обнаружили, что их коды вскрыты, и сменили их. Однако по-прежнему можно было расшифровать большинство сообщений, просто это занимало больше времени, делая информацию устаревшей и ценной лишь для определения основных британских действий и моделей маршрутов.

 Кроме этого, приходили рапорты от разведки люфтваффе, но позиции и курсы, указываемые в них, часто были неточными. Рапорты от агентов в нейтральных странах едва ли были более конкретными и точными, чтобы можно было ими воспользоваться – на самом деле весь его разведотдел занимался рассмотрением докладов с его собственных лодок и телефонными переговорами с B-Dienst.

 Два других штабных офицера, А4, отвечавший за коммуникации, и А5 – статистика успехов и неудач, а также вопросы, которыми не занимались все остальные, – тоже выслушивались, после чего Дёниц и Годт решали, какие приказы отдать на сегодня. Имея так немного субмарин, у каждой из которых зона видимости была ничтожно мала и каждую из которых воздушные патрули вытесняли из Северного канала, было невозможно обеспечить полноценные боевые действия, и обычно они просто пытались угадать, что противник предпримет на этот раз. Часто в течение дня Дёница видели сидящим за столом перед настенной картой, с очками на носу, уставившимся на разноцветные флажки в глубокой задумчивости.

 Точно такая же игра типа «угадай-ка» разыгрывалась в зале отслеживания подлодок в комплексе под зданием Адмиралтейства в Лондоне. Здесь все сообщения о подлодках, полученные с кораблей и самолетов-разведчиков, рапорты от потопленных кораблей и перехваты радиосигналов с подлодок, полученные от цепи направление – обнаружение (D/F), обсуждались и анализировались, а затем все пытались понять намерения Дёница.

 Все предсказания отсылались в отдел торгового планирования неподалеку, где разрабатывались маршруты караванов. До сих пор результаты были плохими; коды немецкой «Энигмы» пока что не удавалось расколоть, цепь D/F, страдавшая до войны от недостатка средств, была все еше недостаточно широка, чтобы давать хорошие «зацепки», а пренебрежение экспертов межвоенного времени к разработке методов воздушной разведки над морем – как и сходное пренебрежение к разработке эффективного оружия поражения субмарин с воздуха или хотя бы с подходящего для этого самолета – принесло те же результаты, что получил и Дёниц от ожидаемого сотрудничества с люфтваффе.

 Из ошибок обеих сторон британское самодовольство после разработки «Асдика», пренебрежение защитой торговых перевозок и взаимодействием между службами были более серьезными факторами. Это было доказано той осенью, когда подлодки неожиданно стали всплывать в центре караванов и тренировки Дёница в групповой тактике начали приносить первые успехи. Неожиданность, на которую он рассчитывал, оказалась полной; для подводников наступил «праздник»; список асов, соревнующихся друг с другом в «войне тоннажа», рос. Пока первое место занимал Отто Кречмер, «король тоннажа» на U-99, второе – Гюнтер Прин, «бык Скапа-Флоу» на U-47, а третье – Иоахим Шепке на U-100.

 «20. 09. U-47 встретил караван во внутренних водах... Все лодки достаточно близко... приказано занять позиции для атаки на маршруте противника и действовать в соответствии с докладами ведущей преследование U-47.

 21.09. Первая лодка, вошедшая в контакт с караваном, U-48, потопила два парохода и приняла эстафету как преследователь. В течение дня U-99 и U-100 атаковали караван с успехом, а U-65 без успеха.

 22.09. Этим утром U-100 была отогнана эсминцем, который прибыл к каравану. Благодаря точным докладам преследователя этот караван был атакован в целом пятью лодками, которые изначально находились на расстоянии 350 миль от места первой встречи. Потоплено 13 судов. Этот успех достигнут благодаря: 1) раннему обнаружению каравана далеко на западе, пока конвой был еще слаб; 2) точному тактическому поведению лодок в качестве преследователей и их распределению широким охватом; 3) удачным погодным условиям...

 Действия последних нескольких дней продемонстрировали, что принципы, установленные в мирное время по использованию радиоприемников для контакта с противником и тренировки подводного флота в атаках на караваны, были правильными».

 Через месяц была проведена еще более ошеломительная демонстрация «волчьей тактики»: в ночь с 16 на 17 октября U-48 заметила караван, выходящий в Атлантику, сообщила об этом, затем атаковала, потопив два корабля до того, как два эсминца вынудили ее погрузиться и потерять контакт. На следующий день U-38 заметила караван, сообщила, преследовала и атаковала ночью. потопив один корабль и промазав по другому, прежде чем ее тоже заставили уйти под воду.

 В это время Дёниц приказал U-46, U-100, U-101, U-123 и U-99 образовать патрульную линию у Рокуэл-Бэнк на возможном маршруте каравана, и они вышли точно на эту группу вечером 19-го. При ярком свете луны – полнолуние было 15-го – все корабли были ясно видны, когда они прошли на парах в восемь колонн и всего с двумя эсминцами конвоя. Атака началась в 9 часов вечера и достигла своего пика около полуночи, когда караван обложили с обеих сторон и он был освещен пожарами с подбитых торпедами кораблей и осветительными ракетами, которые постоянно выпускали численно уступавшие и бесцельно кружившие два эсминца.

 Кречмер, который пробился на позицию впереди, затем отступил в самую середину каравана, чтобы атаковать линию кораблей по правому борту с близкого расстояния. На какой-то момент он оказался внутри колонны торговых судов: неясно, произошло это намеренно или случайно. Его спугнул грузовой корабль, развернувшийся, чтобы идти на таран, но через час он вернулся, и продолжал атаковать с поверхности до 1.30 ночи, и выпустил последнюю торпеду в отбившийся корабль незадолго до 4 часов. Это была его седьмая жертва, и он оценил общий тоннаж в 45 000.

 Конечно, в сумятице ночной битвы было невозможно проверить названия кораблей, общее их количества для него было шесть – так как один не затонул сразу, и его прикончила U-123, – и тоннаж достиг всего лишь 28 000. Так как всегда побеждала тенденция переоценивать успех, Дёниц получил явно завышенную картину победы – все равно «великой».

 По случайности следующей ночью другой караван был атакован Прином и еще тремя лодками, и Прин потом претендовал на восемь потопленных кораблей.

 Дениц торжествовал: «Таким образом за трое суток совместной атакой подлодок с обшим экипажем в 300 человек были уничтожены 47 кораблей с суммарным тоннажем 310 000 тонн, это потрясающий успех!»

 На самом деле их было 32 с суммарным тоннажем 154 661 тонна, и их потопили 11 субмарин: тем не менее, это был сокрушительный удар, особенно если учесть, что ни одна лодка не была потеряна за четырехдневную операцию. Выводы Дёница могли тогда показаться вполне обоснованными:

 «1) Операции доказали, что развитие тактики подводных лодок с 1935 года, тренировка, основанная на принципе противостояния концентрации судов в караване концентрацией субмарин, было правильным .. 2) Такие операции возможны лишь в том случае, если и капитаны и все экипажи им обучены... 3) Такие операции могут проводиться только тогда, когда имеется достаточное число подлодок в зоне действия. До сих пор такая возможность предоставлялась лишь изредка. 4) Чем больше подлодок в зоне действия, тем более часто такие операции будут возможными... 5) Более того, если бы тогда было больше подлодок, то английские маршруты поставок не были бы оставлены после атаки, так как на сегодня почти все подлодки были вынуждены вернуться, израсходовав весь запас торпед. 6) Успехов, подобных этому, нельзя ожидать постоянно. Туман, плохие погодные и другие условия могут сокращать их возможность до нуля время от времени. Главными всегда будут оставаться умение и навыки капитана».

 Успехи осени частично были достигнуты благодаря неожиданной концентрации подлодок, атакующих и уходящих от контратаки по поверхности, где «Асдик» не мог их найти и где они превосходили по скорости медленные эсминцы, а частью благодаря недостатку конвоев и самолетов и в целом неправильному обучению британцев. Например, конвойные корабли того каравана, с которым встретился Кречмер, никогда раньше друг с другом вместе не работали. Но неожиданность – преходящий фактор, также неизбежным было и то, что такие сокрушительные результаты заставят сконцентрироваться умы в британском адмиралтействе. Так и произошло. Более того, из отчетов антиподводного отдела следовало, что проблема хорошо понята и ее решение уже имеется под рукой и нуждается только в соответствующей доработке. Например, в октябрьском отчете англичан говорилось:

 «Были предприняты большие усилия для того, чтобы оборудовать конвоируемые караваны аппаратами для локализации подводных лодок на поверхности ночью, за пределами зоны видимости... Это новое оборудование также подходит для прибрежной и морской авиации. Оно способно обнаружить подлодку на поверхности с расстояния до пяти миль и особенно ценно для поисков ночью...»

 Это был примитивный радар; первые караваны, оснащенные им, испытали трудности отладки, но «мы не жалеем усилий для решения этих проблем и надеемся, что ASV скоро станет эффективным и будет использоваться нашими кораблями повсеместно».

 Столь же важным в тактическом поле – то, что Дёниц называл встречей концентрации подлодок и концентрации кораблей каравана, – были совместные тренировки капитанов конвоя. «Мы надеемся, что это приведет к образованию групп судов, каждая со своим лидером и каждая работающая как команда и имеющая опыт совместных тренировок».

 Важность авиации в деле «удержания под водой тех субмарин, которые ведут преследование вне зоны видимости днем, и обнаружения подлодок, которые приближаются ночью», тоже была признана. Кроме радаров ASV, морская авиация теперь была оснащена глубинными бомбами вместо неэффективных бомб, которые использовались против подлодок раньше.

 Однако должно было пройти некоторое время, прежде чем эти нововведения и тренировки союзников принесли свой результат; а пока у немцев продолжался «праздник», сознательно или бессознательно завышенные победы пополняли личные счета асов во все расширяющемся списке тех, кого наградили Рыцарским крестом, в то время как министерство пропаганды обеспечивало им статус кумиров всей нации.

 Для Дёница это было время свершений. Он переехал из Парижа в замок у Керневала, рядом с Лорьяном, после того, как в сентябре операция «Морской лев» была отменена. Из окон гранд-салона, через которые внутрь струились пряные запахи с берега и от рыбного рынка, он мог смотреть на простор Атлантики. За подступы, отмеченные буйками, за серо-каменный форт у Порт-Луи на дальнем берегу взгляд скользил к широкой полосе гавани Лорьяна и пристани, где стояли подлодки и где инженеры из «Организации Тодта» уже начали строить массивные бетонные укрытия для зашиты от авианалетов.

 Сегодня можно встать у больших окон салона или сразу за ними, где Дёниц любил прогуливаться, и поглядеть вверх по течению реки на нависающий, похожий на крепость бетонный памятник его надеждам, ныне вмещающий часть французского подводного флота, и проникнуть мысленным взглядом назад, в зиму 1940 года, когда вся Западная Европа лежала у ног завоевателя и то, что Великобритания склонится перед новым Карлом Великим, казалось только вопросом времени, и представить себе то состояние уверенности, смешанное с разочарованием (из-за того, что лодок оставалось по-прежнему мало, чтобы принимать решения) и гордостью, слышимое в отзвуках песен агрессивного и юного немецкого духа.

 Эхо этой песни различимо и в отчете о допросах первого из асов, взятого в плен, Ганса Ениша, командира U-32, которого глубинными бомбами выгнали на поверхность 24 октября: «Все пленные – фанатики нацизма и глубоко ненавидят Британию, что вовсе не было так ясно в предыдущих случаях. Они ратуют за неограниченные военные действия и готовы мириться с агрессией, насилием, жестокостью, нарушением договоров и другими преступлениями как необходимыми для того, чтобы немецкая раса поднялась и захватила контроль над Европой».

 Успехи немцев в течение 1940 года утвердили Гитлера в их умах не просто как бога, а как единственного бога.

 Тем не менее, промахи в войне за Атлантику уже ощущались. Та настойчивость, с которой Дёниц сзывал свои лодки обратно в порт, вызывала некоторую обиду, и офицеры признавали, что их нервы слегка поистрепались за время долгого плавания. Кроме того, потери лодок, хотя они и не были велики, все-таки создавали некоторый дефицит подводников: офицеров набирали с надводного флота после кратких тренировочных курсов и посылали на одно-два плавания с опытным командиром, а затем давали им под начало собственную лодку; старшины проходили сокращенные курсы, чтобы заполнить пробелы среди унтер-офицеров, и среди матросов U-32 «едва ли был кто-то, кто пошел на подводный флот добровольцем», большинство были «неопытные юнцы с малой или никакой подготовкой, которых мобилизовали, не спрашивая об их желании».

 Ожидая лучшего от своих офицеров и моряков на море, Дёниц делал для них все возможное по их возвращении. Специальный поезд, известный как «поезд подводного фюрера», провозил тех, кто отправлялся в отпуск в Германию, через Нант, Ле-Манс, Париж, Роттердам, Бремен и Гамбург; те, у кого время долгого отпуска еще не пришло, ехали в лагеря отдыха, известные как «подводные пастбища»; их поселяли на курортах, таких как Ла-Буль, вдали от военных бомбежек.

 В силу того что все состояли на довольствии, почти вдвое превышавшем их зарплату, они могли посылать домой французские деликатесы, вина и одежду, которую им продавали по сниженным ценам в особых магазинах только для них. Для офицеров были реквизированы роскошные отели, в которых они сбрасывали гигантское напряжение подводной жизни.

 Более важным, нежели материальные выгоды или лесть, с которой подводники сталкивались постоянно в средствах массовой информации, было то, как они искренне боготворили лично Дёница. Он завел себе правило посещать все выпускные парады каждого тренировочного курса и лично инспектировал как офицеров, так и матросов, глядя каждому в лицо своими «ясными, сияющими глазами». В подводном флоте не было того, кто бы не видел своего главного командира, многие даже обменивались с ним словами. У него была чрезвычайно цепкая память, и он специально запоминал то, что они ему говорили. Все важные семейные новости, такие как рождение ребенка, он передавал по рации на лодки в море. И он также старался лично проводить и встретить каждую лодку, насколько это позволяло его расписание.

 – Хайль, U-38!

 – Хайль, господин адмирал! – в унисон отвечали бородачи, выстроившиеся в грязной одежде на палубе, покрытой ржавчиной.

 Каждый ощущал на себе его взгляд, когда он проходил мимо шеренги, как всегда, чрезвычайно подтянутый и осанистый. Он поворачивался к ним лицом и говорил: «Моряки, ваша лодка потопила вражеских кораблей на 100 000 тонн за три плавания. По большей части это произошло благодаря вашему прекрасному командиру, капитан-лейтенанту Либе, которого фюрер награждает Рыцарским крестом. Я имею честь вручить его вам».

 Он равным образом любил неожиданные слова и действия под влиянием вдохновения. Во время возвращения одной из лодок, которая и после плавала много раз, он остановился напротив главного механика, не имевшего офицерского звания, и спросил, в скольких боях в Атлантике он участвовал.

 «В десятке или дюжине», – был ответ.

 Дёниц хлопнул его по плечу: «Я принимаю тебя в рыцари!»

 Такое поведение было бы невозможным для адмиралов старой школы, таких как Редер, так же как и употребление фамильярного «тебя». Хотя и закрытый по натуре, он умудрялся заражать многих своей пылкой преданностью службе и убеждать в своей личной заинтересованности каждого, кто с ним общался, и офицера, и простого матроса. Они знали, что он от них требует только лучшего из возможного, но и они платили ему благоговением. Его штабные офицеры называли это любовью, но не страхом. Страх пришел позже. Они называли его «Дядя Карл» или «Лев». Безусловно, у него была харизма.

 Конечно, харизма – это двусторонний процесс. Тогдашние юнцы, одурманенные нацистской пропагандой, многие из них и в старости не могли признать ни одной ошибки их бывшего подводного фюрера, за которого они готовы были отдать свои жизни. Читая отчеты о допросах команды Ениша, этих «фанатичных нацистов», которые «глубоко ненавидят Британию», задаешься вопросом: насколько это было отражением общего настроения в Германии после изумительных успехов 1940 года, а насколько выражением собственного крайнего отношения Дёница и его стиля руководства? Почти нет сомнений в том, что и то и другое имело огромное значение; тем не менее, они были молодыми людьми со всем пылом и идеализмом юности, заторможенные нацистским воспитанием, и возникает вопрос: а сколь многого они требовали от него? Многое ли признавали они в железном вожде, для которого их готовили со школы, как многое сознательно или бессознательно отвечало в нем их идеализму в его устремлении к высшей степени развития воинского духа?

 В любом случае, безусловно, развитие боевого духа в подводном флоте и чувства принадлежности к элите армии было его целью с самого начала, и пиком в достижении этого был конец 1940-го и начало 1941 годов.

 Британец, ведший допрос экипажа U-70, которую протаранил и потопил голландский танкер в битве с караваном в феврале 1941 года, заметил: «Боевой дух и офицеров и матросов высок, нет никаких следов военной усталости, и обычная непереваренная пропаганда повторялась ими слово в слово до тошноты (verbatim ad nausea)».

 В следующем месяце U-100 также протаранили и потопили, и ее капитан-ас Шепке был убит на мостике; его выжившая команда «выказала высокий боевой дух, несмотря на пережитый страшный опыт (под взрывами глубинных бомб) и общую несокрушимую уверенность в решительной победе Германии в этом году».

 В той же битве ас из первых, Отто Кречмер, был вынужден всплыть на поверхность и захвачен вместе с экипажем. На британского офицера контрразведки произвел большое впечатление их боевой и командный дух и профессионализм; единственное, что ему не понравилось, – так это «...преувеличенная идея об их собственной важности и достоинстве; эти самодовольные чувства были вызваны, безусловно, чрезвычайной лестью общественного мнения, к которой они привыкли. Специальные самолеты и букеты цветов на вокзалах уже давно стали частью их жизни на берегу».

 Сам Кречмер отличался большей задумчивостью, чем большинство его конкурентов за первенство, и был лучше образован. Он признался на допросе, что устал от войны некоторое время назад и перестал получать удовлетворение от уничтожения кораблей одного за другим и «его политические взгляды были не столь крайне нацистскими, как считалось ранее».

 Равным образом интересным для британского офицера, ведшего допрос, оказался его первый помощник, в прошлом лейтенант на флагмане Дёница, Ганс Йохен фон Кнебель-Дебериц, из юнкерской семьи в Восточной Померании. «На поверхности он казался совершенным нацистом, но на самом деле стыдился многих методов нацистов и большинства их вождей. Он поддерживал видимость преданности режиму, тогда как в реальности оставался верен своему классу и своей стране...».

 Два мичмана, которые поступили на службу в 1939 году, были «типичными нацистами, непоколебимо уверенными в победе Германии в 1941 году и твердившими обычные пропагандистские фразы при обсуждении любой темы».

 В том же марте 1941 года три другие подлодки, включая U-47 Прина, также не вернулись в порт и были признаны пропавшими без вести, хотя лишь 26 апреля против U-47 в списке были поставлены три звездочки, обозначавшие потерю, и о гибели Прина сообщили народу. Он, вероятно, был самым любимым из капитанов Дёница, Кречмер был другим, и потеря трех асов за один месяц оказалась тяжелым ударом. Утверждают, что обычная закрытость и отчужденность Дёница оставили его, когда речь зашла о столь близких его глубинным чувствам переживаниях. К началу лета высокомерие, свойственное предыдущему году, начало развеиваться.

 После утренней работы и завтрака со своим штабом Дёниц любил часок вздремнуть. Затем в сопровождении своего адъютанта и одного-двух штабных офицеров, которых он приглашал, со своим эльзасским псом, которого он купил в начале войны, по кличке Вольф, он выезжал на «мерседесе» за город, где прогуливался часа два или больше. Вышагивая по бретонским полям – а тогда это было безопасно для немецкого офицера, – он иногда останавливался, чтобы обменяться парой слов с местными жителями, и все это время пытался прояснить свои идеи, проговаривая их вслух и вытягивая аргументы у своих офицеров. Они знали, что ему нужно их настоящее мнение, и отвечали открыто. Порой дискуссия становилась острой и честной. Он мог погрузиться в мрачное настроение, когда дела шли плохо, и от напряжения замыкался, но в обычные дни ничто так не любил, как яростный обмен мнениями и честный спор со своим штабом.