Текст книги "Мертвый принц (ЛП)"

Автор книги: Лизетт Маршалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

Я заперла дверь?

Я замерла на краю кровати, и моё дрожащее дыхание стало единственным оглушительным звуком в тишине.

Конечно, я её заперла. Я всегда так делала. Эта комната не так уж отличалась от той, которую Пол устроила для меня, и запирать ту было привычкой… но, возможно, в темноте ночи и суматохе этого чужого места я забыла?

Я поднялась, выскользнула из штанов, затем на цыпочках прошла к другой стороне комнаты. Мои пальцы нащупали стену, другую стену… а затем – петли.

Дерево.

Ручка.

Я повернула её, металл был холоден в моей ладони. Дверь не поддалась.

Видишь? – сказал Ларк у меня в голове, и я снова увидела его, раскинувшегося нагим в моих одеялах. Он бы вляпался в такие неприятности, если бы Аранк нашёл его там, проводящего ночь в постели другой птицы… и всё же он пришёл, всё же занимался со мной сладкой любовью, всё же терпел мои бесконечные сомнения и навязчивости. Я же говорил, нечего бояться. Иди сюда и поцелуй меня, ведьмочка.

– Нечего бояться, – прошептала я в темноту.

Кроме того, что бояться нужно было всего.

Я действительно проверила эту дверь как следует? Может быть, её просто заклинило. Может быть, я на самом деле не тянула за неё, слишком отвлечённая воспоминанием о Ларке и зияющей пустотой горя, выедавшей мой живот… может быть…

Мои пальцы снова нашли ручку.

Короткий, резкий рывок. Никакого движения.

Вот. Пора ложиться спать. Я поспешила обратно к другой стороне комнаты, снова ударилась пальцем и проглотила ещё одну волну ругательств. Сейчас было бы так просто зажечь свет. Дагаз, Совило, самое лёгкое заклинание в мире, если бы только кто-нибудь не мог открыть дверь и увидеть…

Нет, я же заперла её.

Разве нет?

Чёрт. Чёрт, чёрт.

Было поздно. Я была измотана. Восемь дней в тюрьме и ночь почти без сна; завтра мы выезжаем рано, и впереди ещё один долгий день в седле. Мне нужно было спать, а вместо этого я снова, пошатываясь, шла к двери в кромешной тьме, железные обручи страха всё туже сжимали лёгкие и живот. В последний раз, значит, в последний раз, и на этот раз я должна сделать всё правильно, на этот раз я должна быть уверена…

Я потянула.

Никакого движения.

Тогда ещё два последних раза.

Три. Четыре. Ладонь стала влажной на холодной металлической ручке.

Пять и, чёрт возьми, можно ли вообще повредить замок, если дёргать его слишком часто? Я ведь могла сама себе вырыть могилу, дёргая дешёвый трактирный замок снова и снова, пока он не сломается – что если этот пятый раз стал последней каплей, и механизм сдастся на шестой проверке…

Я попробовала в шестой раз.

Ничего не сломалось.

Я должна была остановиться. Я должна была спать. Я знала, я знала, я знала и всё же тревога продолжала дрожать в каждой моей жилке, бесконечная мгла неуспокоимых сомнений; я проверяла замок снова и снова, пока почти не расплакалась от усталости, и когда наконец рухнула на колючий соломенный матрас, далеко за полночь, мои сны были ярки от яростного оранжево-золотого пламени огнерождённых.

Я проснулась на рассвете. Даже недели недосыпа не могли сдвинуть укоренившиеся за всю жизнь ритмы моего тела.

Замок всё ещё был заперт.

Конечно, был – осознание этого навалилось на мои конечности, словно тяжесть многодневной усталости. В тусклом утреннем свете, просачивающемся между дверью и порогом, казалось почти немыслимым, что могло быть иначе.

Ты и твои навязчивый идеи, ведьмочка…

Я выругалась про себя, натягивая штаны и собирая ножи, голова затуманена усталостью. О чём я вообще думала? Пережить ещё один день в компании Дурлейна и так будет непросто; сделать это, поспав всего четыре часа, – куда, куда хуже. И ради чего? Теперь, когда я рассматривала всё это здраво, было кристально ясно, что Беллок мог бы прожечь эту дверь одним движением руки, с замком или без и, к слову о Беллоке…

Нам нужно было убираться отсюда к чёрту.

Не время медлить и корить себя; этим я смогу заняться позже. Сначала нужно убедиться, что к тому моменту, как мы доберёмся до горы Гарно, всё ещё будет принцесса, которую можно спасти.

Внизу Дурлейна не было видно, зато Фроде уже суетился между мечами и мёртвыми оленями, гладко выбритый и модно одетый, как и прошлой ночью. Лорд Гиврон купил мне новую лошадь, сообщил он, чтобы заменить ту, что, к сожалению, сломала ногу накануне. Я должна отнести своему хозяину завтрак и поесть сама, а затем меня ждут в конюшнях, чтобы подготовить наших коней.

Мой хозяин.

Я даже не смогла выжать из себя должного чувства злобы. Облегчение было слишком сильным, по крайней мере, не придётся ещё один день быть прижатой к нему в седле.

После того, что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью, эта извращённая пародия на близость была бы, мягко говоря, неловкой.

Кухарка смерила меня мрачным взглядом, когда я проскользнула на кухню, явно не умиротворённая тем объяснением, которое Кьерсти дала моему отсутствию. У двери меня уже ждал большой поднос. На нём стоял завтрак, достойный королей – хлеб с мягким сыром и укропом, два яйца с жидкими желтками, небольшая тарелка ягод, а рядом стояла миска каши, комковатой и водянистой, без единой ложки мёда.

– Для тебя и его милости, – сказал мне рыжеволосый брат Кьерсти, глядя извиняюще, когда передавал еду.

Я выдавила улыбку.

– Спасибо.

Я ведь не сопротивлялась.

Я терпела. Я подыгрывала. Единственный способ выжить в мире, где само моё существование было преступлением и где шансы всегда и везде были против меня… и затем я толкнула незапертую дверь в комнаты Дурлейна и обнаружила, что они пусты; из-за двери ванной доносился звук льющейся воды.

Его горячие ванны.

Его маленькие роскоши.

Та самая причина, по которой я застряла здесь, таская его завтрак, спя на неровных соломенных матрасах, покорно улыбаясь людям, которые обращались со мной как с грязью, и ярость вспыхнула в моих жилах с такой внезапной яростью, что я едва не задохнулась.

Я с грохотом опустила поднос на стол, достаточно сильно, чтобы тарелки и ножи зазвенели. Похоже, никто не услышал; как акт неповиновения, это было жалко недостаточно.

Это было глупо. Непростительно глупо. Если ты дашь отпор, они сделают тебе ещё больнее – я знала, я знала, и всё же…

Я застыла, уставившись на шкафы и ничего не видя, пока мои мысли переворачивались вверх дном.

И всё же прошлой ночью я попыталась подыграть и Дурлейн за это меня осадил. Я извинилась, когда решила, что должна была, вчера утром и он велел мне прекратить. Я позволила ему взять поводья с того самого момента, как он вытащил меня из тюрьмы Свейнс-Крик, и вместо того чтобы оценить мою покорность, он заявил, что я должна вносить свою долю.

Выходило, что моё отсутствие сопротивления раздражало его ничуть не меньше, чем нож, который я приставила к его горлу. И если это было так…

Я посмотрела на поднос.

Я посмотрела на дверь ванной.

Я взяла свой завтрак тихо, осторожно и сбежала.

К чёрту всё это. Если Дурлейн будет удивлён, обнаружив на своём столе лишь миску безвкусной каши, когда выйдет из ванны, что ж, это исключительно его проблема.

Глава 10

Новая лошадь оказалась пятнистой серой кобылой по кличке Пейн, и один жизнерадостный конюх сообщил мне, что это сокращение от «Заноза в заднице». Она понравилась мне сразу.

К тому времени, как Дурлейн появился внизу, Смадж и Пейн уже были осёдланы, а дорожные припасы уложены; он выглядел, как всегда, по-гивронски, в своём роскошном чёрно-фиолетовом сюртуке. В его весёлости чувствовалась раздражительная нотка, наводившая на мысль о жестоком похмелье, но он едва взглянул на меня, расплачиваясь; когда Фроде поинтересовался, пришёлся ли ему по вкусу завтрак, о каше не было сказано ни слова.

Это одновременно успокаивало и тревожило.

Я всё ещё ощущала вкус ягод на задней части языка, когда мы садились в седло. Хуже того, я всё ещё чувствовала это тревожное, сбивающее с толку возбуждение от того, что устроила неприятности, и, несмотря на всю глупость, несмотря на нервное предвкушение, стягивавшее мои внутренности в узел, это неразумное воодушевление было почти столь же притягательным, как декадентская сладость моего завтрака.

Дурлейн не произнёс ни слова, пока мы не оставили трактир на несколько улиц позади, пока высокая дубовая фасада и её зелёные стеклянные окна не исчезли из виду за рядами соломенных крыш. Лишь тогда гордые, надменные линии выражения Гиврона сошли с его лица, уступив место холодной решимости, к которой я была куда более привычна, и все следы его вымышленного похмелья исчезли разом.

Я приготовилась.

Но всё, что он сказал, его отточенный профиль резко вырисовывался в бледном утреннем свете, было:

– Мы направляемся в поместье Одайн. Есть предложения?

Ни слова о каше.

Это звучало как ловушка.

И всё же он, наконец, рассказывал мне больше о месте назначения, которое должно было удержать его сестру вне досягаемости его отца, и это, по всей видимости, означало, что он не собирается сбросить моё мёртвое тело в канаву у дороги?

– Под поместьем Одайн, – осторожно сказала я, не до конца веря, что мне удалось так легко выйти сухой из воды, – вы имеете в виду усадьбу, в которой последние пару лет жил тот дезертировавший генерал Аверре, я полагаю?

– Мондрен. – Его заострённое произношение имени не предполагало сердечного союза между соратниками-мятежниками. – Та самая усадьба, да.

– И именно у него вы хотите узнать о вашем отце и Лескероне?

– У его жены, – рассеянно поправил Дурлейн, его взгляд скользил по роскошным особнякам по обе стороны дороги. – Если у вас есть соображения относительно наилучшего способа туда добраться, позвольте предложить поставить их выше этого допроса. Мы почти у ворот.

Я проглотила несколько неприятных замечаний, включая то, что мы были ещё далеко от окраины города, и выдавила более-менее вежливое:

– Я бы предпочла ехать на юг. Обычно я шла северной дорогой с Ларком, и…

– Нас уже и так слишком многие узнают, – закончил Дурлейн, не пропустив ни удара. – Хорошо. Поедем южной дорогой.

Словно мы путешествовали вместе уже много лет.

Словно прошлой ночью я не приставляла к его горлу клинок смерти.

Теперь, когда со всеми практическими вопросами было покончено, разве не должна была последовать какая-нибудь жестокая расплата? Но мы ехали через Эленон в молчании, мимо огнерождённых особняков и маленьких человеческих жилищ, мимо залитого кровью тюремного мощения и свисающих петель на рыночной площади… Вокруг нас костлявые путники и дети с запавшими глазами служили живыми напоминаниями о зиме, которую мы оставили позади. Чуть впереди, различимые лишь при дневном свете, испарения городских горячих источников тянулись к бледно-серому небу – источников, что с самого основания города первым старостой, призвавшим огонь к поверхности земли, были кипящими бассейнами кислоты, но, по крайней мере, их тепло защищало жителей от худшей стужи зимы.

Мы без труда прошли через ворота. Взгляды стражников холодом ложились на мою кожу, но никто не закричал о ведьмах. Никто не двинулся, чтобы остановить нас. Даже Дурлейн не придержал своего коня, чтобы выдать меня стражам Эленона и холодно усмехнуться, глядя, как меня уводят.

Мне понадобилось доехать за первый гребень холма, чтобы поверить, что у нас получилось. Что я посмотрела Беллоку Эстиэну в глаза и пережила эту встречу.

Пока что.

Эта мысль прозвучала странно похоже на голос Ларка.

Вокруг нас склоны были унылы и бесплодны – сначала перемежаясь редкими участками пахотной земли, затем становясь всё более пустынными, пока лишь изредка искривлённые деревья и самые выносливые горные травы цеплялись за каменистую почву. Ветер усилился, принося с собой едкий запах серы от источников, которые мы оставили позади. Я съёжилась в седле; моя туника вдруг перестала казаться такой тёплой без огнерождённого принца, прижатого к моей спине. Не то чтобы я собиралась произносить это вслух или даже думать об этом дольше, чем требовалось, чтобы снова задавить эту мысль.

Дурлейн ехал заметно быстрее, чем накануне.

Возможно, это и была единственная причина, по которой он не свёл счёты после своего завтрака, с тяжёлым чувством в животе подумала я, его более насущные тревоги о сестре. Возможно, это объясняло и то, почему он ещё не взыскал свою долю нашей сделки… но я сомневалась, что такой человек, как он, способен забыть о причитающемся долге хотя бы на мгновение, и на короткий, пропитанный виной миг я почти поймала себя на том, что надеюсь: загадочная жена Мондрена не скажет ничего обнадёживающего.

Затем я вспомнила, что без Киммуры не будет Ларка, и проглотила эти мысли так поспешно, что едва не подавилась ими.

Поместье Одайн стало для меня сюрпризом.

За годы службы у Аранка я повидала десятки подобных усадеб – одни принадлежали человеческим дворянам на их родовых землях, другие огнерождённым пришельцам, обосновавшимся в прежних домах погибших сторонников Сейдринна. Независимо от обитателей, все эти дома, как правило, выглядели одинаково: грубый, прочный каркас, выдающий старую сейдриннскую архитектуру, более или менее удачно обновлённую под моду, принесённую огнерождённым вторжением. Мраморные фасады, скрывающие гранитную кладку. Галереи и башенки, налепленные на стены. Узоры змей и драконов там, где прежде двери и окна были обрамлены рунической резьбой, и стекло, вместо тех простых магических плетений, что когда-то удерживали холод снаружи.

Я не ожидала ничего иного от генерала Аверре, дезертир он или нет, но силуэт, возникший из сумерек, когда мы наконец пересекли границу Одайна, при всём желании нельзя было назвать традиционным, ни для какой традиции, когда-либо существовавшей на этих берегах.

Он… расползался.

Сердцем сооружения всё ещё оставался старый сейдриннский зал, построенный ради тепла, а не красоты, и предназначенный вмещать целую деревню вместе с их скотом во время самых суровых зимних бурь. Но с восточной стороны этого зала под неловким углом выдавалось удлинённое двухэтажное крыло, совершенно новая кладка, но неплохая имитация старомирского стиля. Здесь был настоящий ров, перекинутый несколькими большими, на вид древними арочными мостами. С западной стороны, в нескольких десятках ярдов от основного здания, из каменистой земли поднималась приземистая башня, как незваный гость, не приглашённый сидеть вместе с остальными; строение соединялось с домом низкой закрытой галереей и было увенчано из всего на свете медным куполом.

Когда мы последовали по дороге, описывающей широкий круг вокруг дома, оказалось, что часть северной стены была разобрана, чтобы создать большую стеклянную оранжерею. Уже одно это должно было стоить баснословных денег, и она выделялась на фоне всего остального, как жемчужина в свином навозе… и всё же, вопреки окружающему безумию, каким-то образом выглядела странно очаровательно.

Дурлейн едва слышно вздохнул, когда мы подъехали ближе, пробормотав себе под нос что-то про бельмо на глазу.

Я ожидала, что он поведёт нас к конюшням которые, по странности, были выстроены как изящное сооружение из мрамора и золота, но вместо этого он остановил Смадж у неприметной рощицы и кивнул мне, предлагая тоже спешиться. Дальше мы пошли пешком, направляясь не к внушительным главным воротам, а к небольшой двери в восточном крыле. Она оказалась не заперта; Дурлейн распахнул её так, словно это была дверь в его собственную спальню.

– После вас, – сообщил он отрывистым тоном, не оставлявшим места ни возражениям, ни даже замечанию о том, что нас, насколько мне известно, сюда не приглашали.

В последней попытке сохранить здравый смысл я начала:

– Вы уверены, что…

Он поднял на меня нетерпеливую бровь в стремительно сгущающейся темноте.

– Я похож на человека, который не уверен, Трага?

Не был.

Не имея лучших идей, я проскользнула внутрь, держа руку на рукояти Уруз и молясь хотя бы о том, чтобы там не оказалось крыс.

Узкий проход был кромешно тёмным, и лишь когда Дурлейн закрыл за собой дверь, в его израненной ладони вспыхнул маленький огонёк освещая крутые ступени, стены, затянутые паутиной, и, хвала всем богам, никаких крысиных экскрементов. Я пошла первой, поскольку места не хватало даже, чтобы нам разойтись. Это означало, что я так же первой добралась до незапертой двери, находившейся на верху и ведущей в …

О, чёрт.

В спальню.

Я замерла на пороге, моргая с нарастающим беспокойством, глядя на пространство, раскрывающееся передо мной. Там стояла широкая, аккуратно застеленная кровать. Незаконченная картина на мольберте, туалетный столик, за которым могли бы разместиться сразу три женщины. Каждая деталь комнаты говорила о том, что это жилище знатной дамы, а благоразумные люди не вламываются в дома знатных дам; благородные семьи, как правило, куда более яростно реагируют на потерю чести, чем на простую кражу кошелька.

Я сглотнула и попыталась:

– Возможно, нам не стоит…

Дурлейн проскользнул мимо меня, всё ещё держа огонь в руке, и широкими, резкими шагами пересёк комнату. Прежде чем я успела его остановить, его свободный кулак поднялся и трижды резко постучал в то, что, по-видимому, было соединяющей дверью в соседнее помещение.

Наступило мгновение совершенной, оглушающей тишины.

Затем дверь распахнулась, и в проёме возник высокий, широкоплечий силуэт ещё одного огнерождённого мужчины – светлые волосы острижены коротко, левый рог обломан на кончике, синий сюртук наполовину надет на одну руку. Его черты были изрезаны тем особым образом, что свойственен людям, слишком долго прожившим среди серных облаков. При виде Дурлейна эти складки вокруг его губ и глаз не разгладились; если уж на то пошло, лицо незнакомца ещё больше напряглось, когда он замер на пороге, его рука наполовину поднялась в нечто, что могло бы обернуться огненным шаром, летящим в глаза, будь мы какими-нибудь другими незваными гостями.

Дурлейн даже не дрогнул.

На один удар сердца никто не шевелился в полутёмной комнате, пока оба мужчины рассматривали друг друга в этой странной, напряжённой тишине. Лишь спустя несколько долгих мгновений я осознала, что мои собственные, неосознанные руки уже готовы сплести шипы, и поспешно разжала их, но светловолосый мужчина даже не взглянул в мою сторону, когда наконец опустил руку, сделал один шаг назад в свою комнату и произнёс с оттенком насмешливой вежливости:

– Ваше Высочество.

Значит, он знал Дурлейна под его настоящим именем.

Что было интересно – тем более он, казалось, вовсе не был в восторге от знакомства с многоликим принцем.

– Мондрен. – Тон Дурлейна оказался безупречно созвучен в своей едва заметной неприязни, но подчеркнуто вежливой ровности. – Надеюсь, вы в добром здравии?

– В ваше отсутствие я чувствовал себя великолепно, благодарю. – Лишь тогда другой мужчина бросил на меня быстрый взгляд – его обветренные черты не изменились, пока он оценивал мои ножи и повреждённые запястья, после чего без комментариев вернул взгляд к стоящему перед ним принцу, созданному смертью. – Я также безмерно рад видеть Ваше Высочество в добром здравии. И, в стремлении сохранить это положение дел, позвольте поинтересоваться, есть ли какая-то особая причина, по которой вы в данный момент стоите в спальне моей жены?

Это была угроза?

Если да, то Дурлейна она нисколько не тревожила.

– Всего лишь обычные дела, рад сообщить. Надеюсь, госпожа может нас принять?

Взгляд, которым Мондрен одарил его, поразительно напоминал тот, каким Дурлейн несколькими минутами ранее оценил новенькую оранжерею, и содержал примерно столько же расположения. Не сказав ни слова, мужчина отвернулся, натянул вторую половину сюртука на плечи и зашагал прочь слегка неровной походкой, выдававшей старые раны. Лишь когда за ним захлопнулась следующая дверь, мы услышали, как он повысил голос:

– Вай! У тебя гости – сюрприз!

Дурлейн начал зажигать свечи по комнате огнём, который держал в руке, выглядя при этом так, словно это был совершенно обычный визит к паре старых, любимых друзей.

– Мы не могли просто позвонить в дверь? – прошипела я, всё ещё стоя у узкого проёма и не испытывая ни малейшего желания отходить от самого быстрого пути к отступлению из всей этой ситуации. В ретроспективе, возможно, делить трактир с Беллоком было не так уж плохо. – Уверена, они бы не с большей вероятностью попытались тебя убить, если бы ты…

– О, Мондрен не станет пытаться причинить мне вред, – холодно заверил меня Дурлейн, даже не оборачиваясь, когда он погасил пламя в ладони и подошёл к окну, чтобы задёрнуть шторы. – Он не любит проигрывать драки. Не могли бы вы закрыть дверь? Сквозняк.

У меня не было сил возражать.

Политика Эстиэна была мне знакомой игрой: громкая преданность собственной фракции, открытая враждебность ко всем остальным и кровавое насилие как вполне приемлемый способ уладить разногласия. Что бы, чёрт возьми, ни происходило в Аверре, это, похоже, не выражалось ни в дружбе, ни во вражде и я не имела ни малейшего понятия, где именно это располагалось на шкале опасности. Следовало ли мне ждать немедленного обострения? Или уютного приглашения на ужин?

Я закрыла дверь.

Я проверила свои ножи.

Я проверила свои ножи ещё раз.

К тому моменту, как я начала третий круг, болезненно ощущая на себе взгляд Дурлейна, по коридору поспешно застучали быстрые шаги. Я как раз успела резко отдёрнуть руки от бёдер, когда дверь распахнулась и хозяйка дома вплыла в комнату – выглядя дорого, несомненно величественно и, более всего, полной противоположностью тому, как, по моим представлениям, должна была выглядеть любая знакомая Дурлейна.

Она, прежде всего, была человеком.

И к тому же была облачена в облако пышных юбок, настолько широких, что они едва проходили в дверной проём; драгоценности сверкали на каждом открытом участке кожи. Медово-светлые волосы буйно вились вокруг её круглого лица. Её макияж представлял собой буйство красок на её рыжевато-коричневой коже, в нескольких шагах от чрезмерности, общий эффект был настолько вызывающе мелодраматичным, что даже придворные дамы пришли бы в замешательство. Если Дурлейн напоминал мне ворона, то она вызывала в воображении павлина, наряжающегося на главный праздник года… за исключением, пожалуй, её глаз.

Лишь один взгляд она бросила на меня, ловко закрывая за собой дверь. Но это был жёсткий, целенаправленный взгляд, и у меня возникло смутное ощущение, будто мне дали им пощёчину.

Её взгляд на Дурлейна был немногим мягче. Повернувшись к нему, она опустилась в реверанс, настолько преувеличенный, что с тем же успехом могла бы показать ему язык, затем изобразила томный вздох и произнесла:

– Ваше Высочество. Боюсь, вы выбрали крайне неудачное время.

Святые небеса.

Человеческая женщина, в таком платье, почти прямым текстом посылающая огнерождённого принца к чёрту, что вообще здесь происходило?

Дурлейн, поразительно, не выглядел удивлённым этим выпадом, ограничившись лишь едва заметным поднятием брови, когда он прислонился к массивному туалетному столику.

– Я буду весьма рад закончить быстро, если это вас хоть как-то успокоит. Что вам известно о текущих делах в Гарно?

Ни приветствия. Ни представления. Даже банального «как вы поживаете?», чтобы смягчить удар.

В его тоне не было той кислоты, которой он потчевал меня все последние дни, и не было в нём и отвратительной весёлости Гиврона. Там была лишь пустая, почти безразличная ровность, нечто настолько холодно-прагматичное, что не оставляло места вежливостям, странным образом напоминая мне наше бегство из тюрьмы Свейнс-Крик, или, по крайней мере, те первые минуты, прежде чем я едва не убила нас обоих своим несвоевременным поиском ножей. Дурлейн Аверре за работой.

Или Дурлейн Аверре, боящийся за жизнь своей сестры.

Если жена Мондрена и рассчитывала на более учтивое приветствие, она этого никак не показала. Опустившись на край кровати вместе со своими пышными юбками, она запрокинула голову и с видом женщины, цитирующей любимого драматурга, произнесла:

– Скажите, разве кто-либо, во все века, когда-либо по-настоящему знал, что происходит в Гарно?

– Вай. – В этом одном слоге звучало предупреждение. – Сейчас не время для театра. Речь о Мури.

Она напряглась при этих словах.

– Где Мури?

– Не имеет значения. – Наглая ложь, и он даже не моргнул, произнося её ледяным тоном. Значит, союз не настолько близкий. – К утру я вас больше не побеспокою, но дело срочное. Я был бы весьма признателен за вашу помощь.

Это прозвучало скорее как требование.

Он также пригласил нас остаться на ночь, с болезненным уколом смущения осознала я, и всё же другая женщина даже не нахмурилась в ответ. Притворные манеры исчезли, как дым.

– Что вам нужно?

– Переговоры Аверре, – медленно, тщательно произнёс Дурлейн, словно зачитывая вслух мысленную заметку. – Если у нас есть хоть какое-то понимание того, о чём именно ведутся переговоры, почему и кем это было бы крайне полезно знать. В противном случае, если мы не сможем получить эту информацию так быстро, как мне хотелось бы, возможно, мне придётся разослать пару воронов.

– Понятно. – Она снова вскочила с кровати, юбки взметнулись вокруг её бёдер. – Хорошая новость: Одра здесь. Плохая – она уже неделю не бывает трезвой, но я посмотрю, смогу ли вытянуть из неё хоть что-то внятное. Вы ели?

Я ожидала, что он ответит на этот вопрос изрядной долей сарказма – чем-нибудь вроде: по мне не видно, что я только что с пикника? или, по крайней мере: должно быть, я пропустил множество кулинарных заведений, которыми славится Одайн. Но Дурлейн лишь медленно выдохнул у окна и сказал:

– Нет.

– Ладно. Не спускайтесь вниз – слишком много людей, которые вас узнают. Я велю подать еду в кабинет и попрошу поговорить с Одрой. – Она развернулась, затем остановилась, положив руку на дверную ручку, и повернула ко мне светловолосую голову. – И ради всего ада под нами, покажите своей беглой спутнице дорогу к гардеробной, хорошо?