Текст книги "Мертвый принц (ЛП)"
Автор книги: Лизетт Маршалл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)
Глава 27
Я подождала, пока дверь спальни Эррика не щёлкнула, закрываясь по ту сторону площадки. Затем наложила на свою собственную быстрые чары наудиз и ансуз – лишение, звук – и снова выскользнула в тёмный Дом Рассвета.
Я смогу поспать, как только с Ларком будет покончено.
Я поднялась по лестнице, босые ступни тихо ступали по холодному мрамору, руки находили дорогу на ощупь. Я знала план этого этажа так же, как знала запахи древесного дыма и свежего материного хлеба, воспоминания столь древние, что дремали в самом костном мозге. Резной дверной косяк, деревянная дверь… и вот, наконец, ручка. Ещё одно приглушающее заклятие и я на цыпочках скользнула в тёмную комнату за ней, не издав ни звука.
С кровати поднималось медленное дыхание, неглубокое и ровное.
– Дурлейн? – прошептала я.
Ответа не последовало.
Повышать голос казалось ужасной идеей: это была комната прямо над комнатой Эррика, и я сомневалась, что старый страж уже снова задремал. Мне вовсе не нужно было, чтобы он задумался, что я делаю, прокрадываясь ночью в спальню Его Высочества. Поэтому я подкралась ближе к кровати, ориентируясь лишь по слабому контуру окна, и попыталась снова. – Дурлейн?
Его дыхание всё так же не сбивалось. Я подавила ругательство и осторожно вытянула руку, нащупав край матраса, затем мягкое шерстяное одеяло. Выше, к подушке… Мои блуждающие пальцы нашли простыни, ещё одеяла и, наконец, мраморно-гладкое тепло обнажённого плеча. Я слегка потрясла его.
– Дур…
Рука сомкнулась вокруг моей верхней части руки.
Жёсткий, отработанный рывок швырнул меня на кровать, вихрь теней и конечностей двигался слишком быстро, чтобы я успела даже вскрикнуть. Я ударилась о шерсть и пух. Инстинктивно попыталась повернуться. Горячая тяжесть обрушилась мне на спину прежде, чем я успела пошевелиться, колено прижало моё бедро, ладонь легла между лопаток – его тело вдавило меня лицом в матрас, в то время как холодные, безошибочные пальцы скользнули под линию моей челюсти.
Готовые вызвать огонь.
Я судорожно втянула воздух и прошипела:
– Подожди! Это я!
Его рука замерла.
– Трага? – его голос был совсем рядом с моим ухом – скорее дыхание, чем голос, горячо и грубо касающееся моей шеи. Давление на спине слегка ослабло, но не исчезло. – Какого чёрта ты здесь делаешь, ты потрясающая маленькая дурочка?
Потрясающая.
Он это сказал?
Он всё ещё спал?
Я тяжело сглотнула, чувствуя непреклонное давление его пальцев на своей челюсти.
– Нужно было с тобой поговорить. Я думала…
– Я должен рассказать тебе о поразительной концепции стука, – перебил он, тихо, но язвительно, и совсем не звучал так, будто спит. Хотя, возможно, он и во сне говорил с сарказмом – я могла бы представить и более невероятные вещи. – Я мог бы обуглить тебе горло прежде, чем ты успела бы вымолвить хоть слово, ты это понимаешь?
– Не хотела, чтобы семья услышала, – процедила я сквозь зубы, пытаясь стряхнуть с себя его вес. Безуспешно. Все мои попытки лишь прижали меня к нему ещё плотнее, его бедро, твёрдое как камень к моему, моя ягодица прижалась к…
О, нет.
О, сладкая смерть и забвение, нет.
На мне была только ночная сорочка. Один-единственный слой шёлка, и по ту сторону этой хрупкой преграды что-то быстро и недвусмысленно становилось твёрже, горячо и жадно упираясь мне в поясницу.
Я резко перестала шевелиться.
Слишком поздно. Всё уже было сделано. Я уже почувствовала всё, что можно было почувствовать, и он тоже. Свидетельство, твёрдое и тяжёлое, упиралось в мой позвоночник, прикосновение более интимное, чем его дыхание у моего уха. И всё же его вес не оторвался от меня. Но его пальцы застыли у моего горла, и, казалось, он больше не дышал, словно он тоже понял внезапную опасность сделать ещё одно лишнее движение.
– Ты… – мой голос сорвался на хрип. – Ты… голый?
– Я спал, как новорождённый младенец, в собственной дорогой постели, – едко сообщил он мне, но в его тоне было слишком много скованности, чтобы достичь привычной остроты. Тяжесть его тела была клеймом, обжигающим кожу. Вдавливающим меня в одеяла, удерживающим, лишающим возможности двигаться… и всё же страх отказывался вспыхивать в моей груди. – Как бы странно это ни звучало, я обычно не готовлюсь к полуночным засадам со стороны рунных ведьм. Можем договориться, что это не станет привычкой?
Я едва слышала последние слова.
Мой разум был чистым листом. Пульс бился сбивчиво, толчками, разгоняя по венам расплавленный, униженный жар. Он становился ещё больше, ещё ощутимее прижимаясь ко мне, и уже не имело значения, как отчаянно я пыталась убедить себя, что это жжение – злость, или унижение, или стыд… потому что это было не так.
Чёрт возьми, это было не так.
– Что? – выдохнула я, слишком поздно осознав, что он мне что-то спросил.
– В следующий раз, когда захочешь со мной поговорить. – Как бы тихо ни звучал его шёпот, напряжение в его голосе, стиснутом сквозь зубы, было невозможно не услышать. – Я могу не распознать тебя так быстро во второй раз. Так что пообещай, что будешь просить как следует, хорошо?
Попросить меня.
Как следует.
Не было никакой причины, чтобы эти слова скользнули по моему позвоночнику так, как они это сделали, словно горячий, тягучий мёд. Не было причины, чтобы моя кожа выворачивалась наизнанку в каждом месте, где он прижимался ко мне, чтобы нервы тянулись, жадно, к его руке у моей челюсти. И всё же…
Блять.
Это было возбуждение? Это было желание? Или это просто я билась о прутья своей клетки, одурманенная днями одного потрясения за другим, отчаянно желая доказать самой себе, что свободна от оков лжи?
– Обещаю, – выдавила я, бездыханно, словно лишённая костей. – Я постучу. А теперь ты слезешь с меня, или мне придётся укусить, чтобы донести эту чёртову мысль?
Его плоть дёрнулась у меня за спиной.
Лишь эта одна непроизвольная реакция, мгновение утраченного контроля, столь краткое, что я не была уверена, почувствовала ли его вообще и затем он скатился с меня, его вес исчез с моей спины, и мир вокруг вдруг стал таким пустым, что мне захотелось взреветь от раздражения.
– Хорошо. – Он звучал немного запыхавшимся. – Рад, что мы это прояснили. Так о чём ты хотела поговорить настолько срочно, что не могла позволить мне спать сном невинного хотя бы до времени, чуть более близкого к рассвету?
Он всё ещё был голым.
Он разговаривал со мной, на кровати, менее чем в футе от меня, и он всё ещё был голым.
Если бы у меня была хоть малая доля его придворной выдержки, хоть капля той же сдержанности, которую я слышала в его полушёпоте, я, возможно, смогла бы сосредоточиться на деле. Но ощущение его тела отпечаталось у меня на спине, мой разум был жив воспоминанием о его обнажённой, изрезанной шрамами груди в той купальне Колрис, и тишина длилась мучительно долгий миг, пока я пыталась собрать мысли. Холодный ночной воздух. Эррик. Флакон.
Ларк.
Чёрт.
Это было изменой? Вот так заводиться под прикосновениями другого мужчины, когда любовник, которому я когда-то отдала своё сердце, мёртв – и, возможно, никогда не вернётся?
А если это так… было ли это более или менее предательством, чем то, что он брал меня, притворяясь, что не является близким другом вражеского принца?
Сосредоточься, чёрт побери. Мне нужно было сосредоточиться, и именно поэтому я сюда и пришла, из-за этих бесконечных кругов, этих вихрей мыслей. Поэтому я, с опозданием, перевернулась на одеялах, прочь от Дурлейна, от его невидимого, но настойчиво обнажённого тела, и с трудом выдавила, задыхаясь:
– Мне нужна твоя помощь.
– А. – Я почувствовала, как он двинулся в темноте, как подо мной изменилось углубление в матрасе. Тихие, босые шаги, и затем шелест ткани. – Ты поела?
– Что? – Мой суп казался бесконечно далёким. – Да, но…
– Замечательно, – сказал он, и за его голосом последовал звук пальцев, шарящих по деревянной поверхности в поисках чего-то. – И пахнешь так, будто ты ещё и ванну приняла. В целом, я назову это значительным улучшением.
– Говорила ли я тебе, – сказала я, одновременно каким-то образом раздражённая и странно взбудораженная, – что встречи с голодными дикими кабанами были куда приятнее любой беседы, которую мне когда-либо доводилось вести с тобой?
В его ладони вспыхнуло маленькое пламя, приглушённое, но достаточно яркое, чтобы на мгновение ослепить меня. Когда мои глаза привыкли, я обнаружила, что на нём небрежно наброшен халат, что должно было бы принести облегчение, но почему-то его не принесло. Он зажёг свечу на прикроватном столике, затем погасил свою магию и сказал:
– И всё же ты здесь.
– Я в отчаянии, – сказала я. – Как ты однажды выразился – я перефразирую – средний пьяница сделал бы более разумный выбор.
Он уставился на меня. Я ухмыльнулась в ответ, вспомнила, что не должна смеяться, вспомнила, что тот совет, возможно, тоже был неискренним, и почувствовала, что моё лицо вот-вот треснет надвое.
– Твоя проблема, – сказал он, аккуратно устраивая подушки вокруг себя, усаживаясь на кровати, скрестив ноги, – в том, что ты тревожно хорошо замечаешь слабости. Полагаю, привычка выживания.
– А ты предпочитаешь думать, что у тебя их нет? – предположила я.
– Я коварный убийца, Трага. Не дурак. – Он наконец поднял взгляд, подушки были выверены и точно уложены у него за спиной, тёмные кудри растрёпаны сном вокруг лица. В мерцании свечи трудно было сказать, не показалось ли мне лёгкое движение в уголке его губ. – Тем не менее, ты находишь раздражающе много из них. Ты всё ещё хочешь поговорить о своём срочном отчаянии или ты здесь лишь затем, чтобы оскорблять меня?
О.
Да.
Моё срочное отчаяние.
У меня не было никакого права чувствовать себя здесь уютно, сидя на кровати с многоликим принцем при свете единственной дрожащей свечи, ни один из нас не был толком одет, а ощущение его тела, возможно, отпечаталось у меня в позвоночнике на всю жизнь. С другой стороны… у меня не было права и слушать о его запутанных семейных отношениях. У него не было права слушать мои рассуждения о рунах, а потом запомнить каждую незначительную деталь.
Так что, возможно, «право» больше не имело к этому никакого отношения. Возможно, «неправильно» было не менее разумным, и, возможно, именно поэтому слова так легко сорвались с моих губ:
– Мне нужно, чтобы ты хранил кровь Ларка для меня.
Он напрягся.
Его взгляд метнулся к моей груди, и мне не следовало бы испытывать желание чуть придвинуться ближе – наблюдать, как его глаза цепляются за меня. Потрясающая маленькая дурочка.
– Прошу прощения? – сказал он.
– Я не могу держать её у себя на шее. – Это уже даже не было вопросом. Что-то в спокойном, глубоком голосе Эррика стёрло все сомнения и спутанные чувства – простая стратегия, и это был краеугольный камень, на котором должно было строиться всё остальное. – Я не могу так мыслить. То есть – я могу думать, но думаю и его мыслями тоже, а этого я уже сделала слишком много. Так что мне нужно избавиться от него на время, пока я не разберусь, что говорит мой собственный разум.
Дурлейн смотрел на меня.
Просто смотрел, лишённый слов.
Хорошо замечаешь слабости, сказал он – и, да смилуется над нами обоими ад, это была слабость в его взгляде. Что и почему – я не имела ни малейшего понятия. Но что-то раскрылось в чернильной глубине его глаз, что-то смягчилось в линии его бровей… и на одно короткое мгновение мне показалось, что он отведёт взгляд, свернётся на кровати и признается в худших из своих преступлений, в какой-то тайне, о которой даже сам себе ещё не говорил.
Вместо этого с его губ сорвалось:
– Я не самый надёжный человек, Трага.
– Смело с твоей стороны, – сказала я, – думать, что я этого не заметила.
Теперь он всё-таки отвёл взгляд, хотя и недостаточно быстро, чтобы скрыть дрожь на губах.
– И всё же ты с радостью доверяешь жизнь своего любовника мне, пусть он и никчёмный лжец? – произнёс он.
Я пожала плечами.
– А кого ещё мне просить?
– А. – Он на мгновение задумался. – Да, понимаю твою точку зрения.
– Это всего на несколько дней. Максимум – на несколько недель. – По крайней мере, я на это надеялась, но ведь хоть какая-то ясность должна прийти ко мне рано или поздно? С тех пор как мы покинули Свейнс-Крик, прошла едва ли неделя, ради всего святого. Оказывается, такие вещи могут происходить быстро. – Но сейчас во мне слишком много вопросов, и я не хочу принимать никаких решений, пока не найду на них ответы. Поэтому мне нужна твоя помощь.
И ведь не было никакой нужды усложнять это больше, правда?
Мы всё равно будем связаны друг с другом как минимум до тех пор, пока не доберёмся до горы Гарно и камеры Киммуры. Скорее всего, к тому времени я уже приму какие-то решения. Найду ответы. Так что даже если мне не следовало бы ему доверять, я могла спокойно доверять тому, что он и кровь Ларка будут рядом, когда я пойму, что делать и он должен был понимать это так же, как и я.
И всё же он выглядел сомневающимся.
Ещё одна слабость, если подумать. У человека без совести не было бы причин колебаться.
– Дурлейн… – обращение к его совести. Как мы вообще дошли до этого? – Помоги мне. Пожалуйста?
Его бровь взметнулась вверх, и уязвимость мгновенно исчезла.
– О, только не смей умолять, мой шип.
– Я не умоляю. – Это прозвучало резче, чем я собиралась, потому что внутри у меня что-то странно, мучительно скрутилось от этих последних слов, и я скорее разбудила бы полдома, чем позволила ему это заметить. – Я пытаюсь попросить как следует. Помнишь, как ты заставил меня пообещать?
Пока вдавливал меня в свои одеяла.
Пока его возбуждение превращалось в сталь у меня за спиной.
Судя по едва заметному расширению его глаз, это было совершенно не то, что следовало говорить – или, возможно, именно то. Какая теперь разница?
– Мы оба знаем, что ты излишне увиливаешь от сути, – добавила я, прежде чем он успел ответить, потому что давить, пока у меня есть преимущество, было просто разумной стратегией. – Я отдаю это тебе не потому, что доверяю. Я отдаю это тебе потому, что ты оказался рядом, и позволить тебе хранить это – куда удобнее, чем закапывать в лесу и потом выкапывать обратно. Что здесь, собственно, такого сложного?
Сложного.
О, сладкий ад под нами. Это тоже было не то слово.
Он моргнул, чуть слишком резко, словно пытаясь стереть что-то с внутреннего взгляда.
– Нужно ли мне напомнить тебе, что мы рушим нашу сделку, Трага?
– Что ты…
– Ты должна была освободить Мури. Я – оживить Ларка. – Его губы скривились в той самой полуусмешке, по которой я, кажется, почти начала скучать – направленной, как мне показалось, скорее на самого себя, чем на меня и мои просьбы. – Так кем это делает нас теперь? Ты понимаешь, что у тебя не осталось ни единой причины помогать мне грабить подземелья Лескерона, если вдруг окажется, что ты больше не хочешь возвращать этого ублюдка в свои объятия?
Это был веский довод.
Настолько веский, что я не понимала, как могла не увидеть его раньше.
Эта мысль казалась чужой слишком хорошей, чтобы быть правдой. Я могла просто… уйти? Покончить с придворными интригами. Покончить с огнерождёнными королями. Найти заброшенную пастушью хижину у моря, стащить пару коз и кур, освежить свои навыки рыбной ловли и зарабатывать себе на жизнь до конца своих дней. Это не так уж сильно отличалось от будущего, которое я представляла себе, убегая с горы Эстиэн; всё, что от меня требовалось – отказаться от Ларка, от последней надежды, что, возможно, он всё это время любил меня.
Смогу ли я это?
Хочу ли я этого?
Я должна была бы сомневаться. Должна была бы вспомнить солнечный свет в его волосах, искру в его глазах, должна была бы чувствовать отчаяние при мысли, что больше никогда не услышу его голос… и всё же страх, царапающий края моего сердца, не имел никакого отношения к Ларку.
Потому что мне пришлось бы уйти и отсюда.
Мне пришлось бы уехать из Дома Рассвета и его щедрых трапез или уйти пешком, возможно, потому что Дурлейн купил Пейн, и у него не было ни малейшей причины расставаться с ней ради меня. Мне пришлось бы отвернуться от дома, который мог хранить тайны моей матери. Мне пришлось бы отказаться от мечты о людях, которым не всё равно, прежде всего от подмигивания Эстегонды и морщинок у глаз Эррика. Мне пришлось бы забыть о дрожащих плечах Дурлейна.
Мне пришлось бы как-то перестать заботиться о девушке, которую он любил до смерти и за её пределами, и которая всё ещё гниёт в подземельях жестокого короля.
Глупая мысль.
Но альтернатива казалась возвращением на колени.
– Думаю, у меня есть множество причин, – услышала я собственный шёпот, и ночь вокруг нас вдруг стала очень тихой. – Но спасибо, что помог мне это понять.
Его ноздри раздулись.
– Трага.
– Да?
– Даже не думай делать всё это ради меня. – Его голос был тихим и режущим, спутанным, как колючие заросли. – Ты знаешь, чем это кончается. Ты…
– Почему? – сказала я.
– Потому что я не хороший человек, – резко ответил он, – и рано или поздно я тебя подведу. Тебя уже предавали слишком многие. Не делай себя уязвимой для этого снова.
Значит, ему было не всё равно.
Что, вероятно, вовсе не было тем выводом, к которому он стремился. Он всё ещё пытался оттолкнуть меня, даже если я больше не могла его ненавидеть, даже если он спасал мне жизнь десятки раз; он всё ещё воздвигал между нами те стены изо льда и кислоты, как делал с самого начала. Но вначале я думала, что он защищает себя. Свои лжи, свои замыслы, свои тайны.
И только теперь я поняла, что эти стены, возможно, были возведены ради меня.
Потому что ему было не всё равно. Потому что он не мог позволить себе это чувство – и ненавидел себя за это.
– Я не уверена, что ты не хороший человек, – сказала я.
Его губа скривилась в выражении, похожем на настоящее отвращение.
– Избавь меня от этого, Трага.
– О, ради всего ада. – Я бросила на него мрачный взгляд, главным образом потому, что Эррик, вероятно, заглянул бы сюда, если бы я начала размахивать кулаками. – Если тебе так хочется страдать по этому поводу… Ты плохой человек, но по уважительным причинам. Так лучше?
– «Лучше» – слишком сильное слово, – пробормотал он, отводя взгляд и потирая виски длинными, паучьими пальцами. Он выглядел по-настоящему взбудораженным. Почти тревожным. – Жизнь была куда проще, когда ты просто называла меня бездарным убийцей собственной жены и хлопала дверями у меня перед носом.
Проще.
Когда в последний раз кто-то действительно пытался ему доверять?
– Как пожелаешь, бездарный убийца собственной жены, – сказала я, стягивая кожаный шнурок через голову, не сводя с него взгляда. Он всё ещё не смотрел на меня. Но я бросила фиал на одеяла между нами, и его взгляд тут же метнулся к нему – словно капли крови могли прорваться сквозь стекло и задушить его. – Тогда вот предложение: я помогаю тебе спасти Киммуру, а ты либо возвращаешь Ларка к жизни, либо, если я решу, что не хочу этого, находишь мне безопасное и удобное место, где я смогу прожить остаток своей жизни. А пока ты хранишь этот флакон. Согласен?
Его губы приоткрылись.
Прошло застывшее мгновение, и он не сказал ни слова.
Вместо этого он осторожно протянул руку к блеску стекла между нами, изрезанные шрамами пальцы остановились в полудюйме от гладкой поверхности. Словно оно могло разбиться от первого же прикосновения. Словно он сдерживал себя, чтобы не разбить его этим прикосновением.
Затем, движением столь быстрым, что я едва его уловила, он схватил флакон с кровати и задвинул его в изящный ящик прикроватного столика. Лёгкий стук стекла о дерево, глухой звук закрывающегося ящика и его не стало. Ни крови, ни Ларка. Я моргнула, глядя на внезапную пустоту, с чувством, которое не смогла бы назвать, даже если бы от этого зависела моя жизнь: ноющая скорбь, пустая ярость.
И немедленное, невыразимое облегчение.
Дурлейн протянул ко мне руку, прежде чем я успела что-либо сказать, бледные, тонкие пальцы вытянулись в приглашении, и это выглядело как испытание. Возьму ли я её, когда Ларка больше нет рядом? Потребую ли вернуть флакон, не в силах всё-таки довериться ему?
– Согласна? – сказал он.
Я вложила свою руку в его.
Правильный выбор. Неправильный выбор. Я больше не могла различить.
Его ладонь была мягкой, руки аристократа, без мозолей. Его кожа всё ещё излучала тепло от вызванного им огня. Его пальцы сомкнулись вокруг моих с удивительной осторожностью, как у человека, боящегося раздавить бабочку; кончики его пальцев едва коснулись внутренней стороны моего запястья с почти невесомой мягкостью. А затем я наткнулась на края его шрамов, на рваные порезы на внутренней стороне его пальцев, и холодная боль заставила меня вслух вдохнуть – вдохнуть, но не отпустить.
Потому что он держал меня.
Не сковывая. Не нападая. Просто держа легко, успокаивающе, и именно в этот момент я поняла, что Дурлейн Аверре никогда раньше не прикасался ко мне нежно.
Он должен был отстраниться.
И я тоже, пожалуй.
Сделка была заключена. Смысл был ясен. И всё же наши руки не разжались, так и оставшись переплетёнными, кожа к коже, тепло к холоду. Кончики его пальцев задержались у основания моей ладони, выжидая, вопрошая, пробуждая каждое нервное окончание под невесомым прикосновением.
Я поняла, что задержала дыхание.
Его дыхание в абсолютной тишине ночи, освещённой свечой, стало чуть быстрее.
Отпусти, – настаивали мои мысли, пока мой взгляд цеплялся за наши переплетённые руки, за тени, скользящие по его длинным, тонким пальцам. Отпусти, потому что это должно было быть всего лишь рукопожатием. Отпусти, потому что он не хороший человек. Отпусти, потому что что-то разворачивается в этой всепоглощающей осознанности его кожи на моей, в этом тонком прикосновении, которое, казалось, проникает прямо в кости, и я уже по первому его движению знала – этому никогда, никогда нельзя будет увидеть свет.
Но голос, который всегда останавливал меня, исчез из моей головы.
И мой большой палец сам двинулся, медленно и нерешительно, движение без мысли, один лишь инстинкт – скользя по тыльной стороне его ладони, по этой бледной, гладкой, как мрамор, коже, в жесте, который одновременно был исследованием и невыразимым вопросом.
Дурлейн не пошевелился.
Он не отстранился.
Когда я подняла взгляд, его глаз потемнел. Потемнел так, словно поглотил свет единственной горящей свечи, превратив его лицо в худую, голодную маску.
Он должен был меня остановить. Мы оба знали, что он должен был меня остановить. Но если он собирался, то уже должен был сделал это, и именно это простое обстоятельство повисло в бездыханном воздухе между нами, удерживая нас на грани необратимых ошибок. Он не остановил. Не остановил.
Вместо этого…
Вместо этого его пальцы почти незаметно сжались вокруг моих.
И с медленной, мучительной неторопливостью его большой палец повторил моё движение в мягкой, намеренной ласке.
Почти неощутимое прикосновение и всё же оно разразилось, как молния, в каждом нерве моего тела, пробежало дрожью вдоль позвоночника, сжалось тугим узлом внизу живота. Я снова почувствовала его вес на своей спине. Почувствовала шероховатость его дыхания у моего уха, касание его пальцев, едва уловимое движение его…
Чёрт.
О чём я вообще думала?
Мой палец всё ещё выводил медленные круги на тыльной стороне его ладони, круг за кругом, впитывая шёлковую гладкость его кожи. Дрожь мышц под ней. Стеклянную остроту его шрамов, холодных и твёрдых, как алмазы.
Он не отрывал от меня взгляда, когда тихо, хрипло произнёс:
– Трага.
Возможно, это было предупреждение. Возможно, вопрос. Мои пальцы дрогнули от звука его голоса, не в силах или не желая отпустить.
– Прости, – выдохнула я. – Прости, я…
Что-то мелькнуло в чернильной глубине его глаз.
– О, ты уверена?
Ненужные извинения.
Вспышкой пронеслась мысль, что он сделает, если я скажу «да»? Если выдержу его взгляд, этот предупреждающий, вызывающий взгляд, и извинюсь снова, нарочно, намеренно оттолкнёт ли он? Ответит? Ударит в ответ?
Ещё одна дрожь. Хочу ли я узнать, как отвечает Дурлейн Аверре?
Да.
Нет.
Чёрт. Что я делаю?
Перехожу границы. Пытаюсь восполнить. Как ребёнок, впервые напившийся до беспамятства, я попробовала вкус свободы и начала жадно поглощать её целиком: больше не вслушиваться в мнения Ларка, больше не позволять вине выжившего пропитывать каждую мысль, и вот уже изгиб губ Дурлейна занял их место. Провокация в его взгляде. Те угрожающие шёпоты, когда он говорил, что я, чёрт возьми, буду сражаться, грубые, раздражающие, и всё же теперь они всплывали в памяти, переплетаясь в пьянящем клубке воспоминаний, пока его рука лежала в моей мягко, но крепко.
Я не была уверена.
Я ни в чём больше не была уверена.
– Я больше не понимаю, что делаю, – прошептала я жалкие слова, застревающие в горле. – И что я должна делать.
Его пальцы напряглись, почти незаметно.
– Держаться подальше от таких, как я, – первое, что тебе следует делать.
Это был отказ?
Или просто… совет?
Чёрт бы всё побрал. Я выставляла себя полной дурой.
Чего я ожидала, если поддамся этому безумию сейчас – даже если он этого хотел, даже если он с готовностью довёл бы меня до полного забвения? Нам всё равно пришлось бы завершить наше дело. Нам всё равно пришлось бы смотреть друг другу в глаза каждое утро. И что бы ни произошло между тем, мы всё равно разошлись бы, когда всё закончится – потому что он хочет корону, а я не хочу больше никогда в жизни даже смотреть на короны.
Моя рука выскользнула из его пальцев, как побитая собака, отползающая обратно в тень. Ночной воздух коснулся моей кожи – холодный. Пустой.
– Я последую твоему экспертному совету, – услышала я собственный голос, и он казался не моим – слишком бодрым, слишком разговорным для этого приглушённого круга свечного света.
– Мудро. – Он подстроился без малейшего колебания, хотя его заострённая улыбка не коснулась глаз. – Есть ли ещё что обсудить?
Словно мы не стояли на краю пропасти всего мгновение назад. Словно глубина всё ещё не манила нас из-под ног.
Словно он не провёл подушечкой большого пальца по моей руке так мягко, так намеренно, и след этого прикосновения до сих пор не покалывал мою кожу.
– Нам, наверное, стоит завтра снова отправиться в путь, – сказала я, и мне уже было всё равно, не слишком ли резок мой голос и не разбудит ли он Эррика, спящего этажом ниже. Мы ведь не делали ничего такого, что не выдержало бы дневного света, чёрт побери. – Моя голова уже гораздо лучше. И, думаю, мне будет полезно заняться делом.
Чем-то, что не связано с тобой.
Чёртова задница смерти, мне бы сейчас не помешала пара стрел в лицо.
– Как пожелаешь. – Его тон был тщательно нейтральным. – Хотя я бы посоветовал тебе всё же выспаться после всех этих волнений. Я пока займусь подготовкой к дороге, и мы сможем выехать ранним днём.
Разумный план.
Разумное решение.
И всё же спустя несколько минут я лежала в своей холодной, пустой постели, глядя на искусно вырезанные своды потолка, и чувствовала себя величайшей дурой на свете.
