Текст книги "Мертвый принц (ЛП)"

Автор книги: Лизетт Маршалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

Глава 26

– Тебе нужно что-нибудь поесть, дорогая, – сказала Эстегонда.

Словно она не говорила того же самого утром, когда вычистила миску с нетронутой кашей, которую Нанна незаметно поставила на мой ночной столик. Словно Дурлейн не говорил того же самого прошлой ночью, сидя на краю моей кровати с тарелкой сырных пирожков с тимьяном и луком в руках и с выражением невыносимой тревоги на лице.

Я ответила тем же, чем отвечала в те разы, ничем.

– Между нами говоря, – добавила Эстегонда, ничуть не обескураженная, украшения тихо звякнули, когда она наклонилась, чтобы поставить на мой столик новую тарелку с хлебом и сливовым вареньем, – ужасные мужчины редко стоят того, чтобы морить себя голодом. Задушить их во сне обычно куда более удовлетворительно в долгосрочной перспективе.

Против воли я моргнула.

Она подмигнула мне, повернулась и вышла из комнаты, шелестя мшисто-зелёными юбками, аккуратно закрыв за собой дверь. Оставив меня наедине с моими мыслями – и с этим проклятым хлебом, который был свежим и ароматным и от которого меня снова тянуло вывернуть наизнанку.

Ужасные мужчины.

Ларк ужасный мужчина?

По всей видимости. Очевидно. Если бы кто-то другой рассказал мне эту историю о лжи и обмане и обо всех тех способах, которыми он меня не спас, я бы вышла из себя от ярости из-за них. Я знала это, и всё же ярость не приходила ко мне, сколько бы я ни смотрела в потолок сухими, пустыми глазами, потому что если бы эту историю рассказал кто-то другой, мне, по крайней мере, не пришлось бы одновременно чувствовать боль в их груди.

Я любила его.

Люблю ли я его до сих пор?

Он хотел меня спасти? Ему было хотя бы стыдно за ложь? Увёз бы он меня от жестокости Аранка, если бы я просто любила его лучше?

Одни и те же вопросы, одни и те же круги, снова и снова. Я даже не была уверена, хочу ли знать ответы, не сделают ли они всё ещё хуже.

Я не хотела задушить его во сне.

Я просто хотела, чтобы он вернулся и снова был в безопасности.

Ко второму закату слёзы наконец пришли.

Я плохо умела плакать. Это ощущалось как кровотечение как потеря частей себя, которые не должны покидать моё тело. Но, свернувшись под одеялами, маленьким комком несчастья вокруг флакона с кровью, зажатого в моём кулаке, что-то внутри меня сдалось; я рыдала и рыдала, казалось, часами, моя скорбь, мой стыд и мой гнев солёные и липкие на щеках, пока даже эти слёзы не иссякли, и я снова не стала пустой и беспомощной.

Дурлейн нашёл меня такой, спустя часы, мой ужин нетронутый на ночном столике. В темноте он был не более чем теневым призраком, его повязка на глазу зияющей дырой в лице, и даже тогда он умудрился смотреть на меня с чем-то, опасно близким к тревоге.

– Трага.

Я не ответила.

Я смотрела на арки окна, на вырезанные листья и цветы, и позволяла миру стекать с меня, как вода с перьев лебедя.

– Трага, посмотри на меня.

Я не собиралась подчиняться, позволять ему утянуть меня так далеко обратно в «здесь и сейчас», в моё собственное тело и во всё то, что я не хотела чувствовать. Но в его тоне вновь был каждый дюйм огнерождённого принца. Он сел на подоконник, прежде чем я успела отвести взгляд. И правда проклятая, неоспоримая правда заключалась в том, что на Дурлейна Аверре было до невозможности легко смотреть.

В лунном свете он казался сделанным из серебра, существом, сотканным из звёздной пыли и стали. Узкое лицо россыпь осколков. Гибкое тело изящное, почти хрупкое. Вырез его рубашки был ниже, чем прежде, и над чёрным шёлком шрам, пересекающий его горло, мерцал серебристыми оттенками льда, выглядя ещё резче в полуночной темноте.

Вокруг него тонкие белые занавески колыхались от несуществующего ветра. Он сидел между ними неестественно неподвижно, вытянув ноги, глядя на меня, и я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Оставь меня в покое, – пробормотала я.

Он это обдумал.

– Нет.

Ублюдок.

Больше ничего не последовало. Только этот взгляд, пригвождающий меня на месте, разбирающий меня на бесполезные части, пока я лежала, дышала и пыталась не существовать.

– Чего ты хочешь? – пробормотала я наконец, когда стало ясно, что он не исчезнет, если я просто буду достаточно долго его игнорировать.

– О, многого. – Он откинул голову на окно, один рог тихо стукнулся о заколдованное стекло. – Для начала я был бы значительно счастливее, если бы ты съела тот суп, который Нанна для тебя приготовила.

Я проигнорировала и суп.

– Жаль, что я здесь не для того, чтобы делать тебя счастливым.

– Не для этого, – согласился он с пугающей покладистостью. – Так кого ты сейчас пытаешься сделать счастливым, Трага?

Вопрос повис в воздухе, мягкий и простой, и в то же время коварный, как манящие трясины.

Мне не следовало начинать говорить. Теперь у нас каким-то образом завязался разговор, а разве разговоры с Дурлейном хоть когда-нибудь делали что-то лучше?

И всё же последние его слова невозможно было вычеркнуть из моей головы.

Кого я пыталась сделать счастливым? Само это предположение казалось абсурдным. Ларк не любил меня возможно, никогда бы и не полюбил; меня дёргали за ниточки, как куклу, обвели вокруг пальца, как ребёнка, и я даже не поняла этого, пока не стало слишком, слишком поздно. Если годы счастья рядом с ним были иллюзией, то с какой стати мне вообще верить, что само понятие счастья существует?

Пора было перестать быть такой доверчивой, такой уязвимой. И если безопасность делала меня несчастной, тогда пусть…

– Знаешь, – тихо сказал Дурлейн у окна, – я никогда не думал, что Лорн меня убьёт.

Мои мысли резко оборвались.

Лишь мгновение спустя я поняла, что он больше не наблюдает за мной с той мучительной внимательностью его глаз был закрыт, тёмная голова всё так же откинута к окну. Его ресницы были непозволительно длинными. Я не знала, почему раньше этого не замечала и почему, чёрт возьми, замечаю это сейчас.

– Прости? – сказала я.

– Совершенно не ожидал. – Горькая, ломкая улыбка тронула уголки его губ. – Не уверен, что вообще когда-либо кому-то это говорил.

Меня это не должно было зацепить.

Меня это не должно было зацепить. Он просто снова пытался втянуть меня в один из этих зыбучих разговоров. Многоликий принц, плетущий вокруг меня свою паутину – мне это было совершенно ни к чему, большое спасибо. И всё же…

Это выглядело до боли искренним этот намёк на самоиронию на его лице.

– Ты говорил, что они оба тебя ненавидели, – сказала я и тут же захотела пнуть себя.

– О, так и было. Мы никогда этого не скрывали. – Он сделал паузу, явно подбирая слова. – И я не удивился тому, как Нал это сделал. День без пыток – день впустую, как он с удовольствием напоминал мне всякий раз, когда ему надоедало моё общество.

Я прищурилась.

– Полагаю, это случалось регулярно.

– Почти ежедневно, – сказал он, и едва заметная дрожь его губ показалась мне странно приятной наградой. – И я знал, что Лорн однажды тоже попытается от меня избавиться, но всегда думал, что он уговорит отца отправить меня на какую-нибудь невыполнимую миссию и дождётся, пока меня прикончит кто-то другой. Такой уж Лорн, понимаешь. Безжалостный ублюдок, но всегда действует прагматично.

Я почти не видела принцев, когда они приезжали на гору Эстиэн. У меня хватило ума держаться как можно дальше от семьи, убившей мою мать. Но я знала, что Налзен за те несколько недель переспал едва ли не с половиной придворных служанок, не все из них были согласны, и что, насколько смог разузнать Рук, Лоригерн вместо этого тратил каждую свободную минуту на укрепление дипломатических связей с Аранком, Пол и другими родственниками по материнской линии.

Прагматично, действительно.

– Пытки, как правило, ужасно непрактичны, – сказала я и постаралась не поморщиться при воспоминании об Эстиэне, Аранке, Кестреле.

– Именно. – Дурлейн открыл глаз, чтобы бросить на меня взгляд. – Поэтому я и не ожидал этого.

В этом была своя логика, надо отдать ему должное. И я больше не ощущала себя расплывшейся лужей жалости к себе, что было неожиданно; всё ещё несчастной – да, но это уже было то несчастье, которое закаляет сердце, а не выедает его изнутри. То несчастье, которое заставляет вонзить ножи в кого-то другого, а не в себя.

Я чуть выпрямилась среди нелепого количества подушек.

– Так зачем ты мне это рассказываешь?

Он щёлкнул языком.

– Потому что чувствовал себя таким гребанным идиотом.

О.

Точки начали складываться сами собой.

– Я месяцами винил себя после этого, – добавил он, глядя в своды потолка, губы искривлены в том слабом выражении отвращения при воспоминании. – Не следовало думать, что они будут действовать поодиночке. Не следовало делать себя таким уязвимым. Не следовало искать опасность не там.

Не следовало любить его. Следовало любить его лучше.

– Да, – глухо сказала я. – Я это понимаю.

Он бросил на меня ещё один взгляд.

– Я знаю.

Ублюдок.

– Но вот в чём дело, – продолжил он, прежде чем я успела сказать ему засунуть свои самодовольные взгляды куда подальше. – И, прошу заметить, мне понадобилось несколько месяцев, чтобы прийти к этому выводу – но в конце концов это ведь они меня убили, не так ли? Лорн был тем, кто превзошёл мои ожидания относительно собственной безнравственности. Так какого чёрта я делал, сваливая всю вину на свои собственные мёртвые плечи, когда была пара проклятых убийц, которых следовало винить вместо этого?

Вот оно.

Он расставил ловушку, и, как всегда, я шагнула прямо в неё.

Не следовало быть дурой, но как насчёт того, кто меня обманывал? Не следовало любить его, но как насчёт тех нежных лживых слов, что он шептал мне на ухо? Не следовало делать себя уязвимой, но как насчёт обещаний, предупреждений, того, как он намеренно и бесчестно снимал с меня броню?

Кого ты пытаешься сделать счастливым, Трага?

На моём подоконнике сидело, возможно, чудовище, и мир был резким и кристально ясным в серебристо-белом лунном свете.

– Ты хочешь сказать, – пробормотала я, впервые ощущая холод ночи, – что, пока я виню себя, я тем самым снимаю с Ларка ответственность.

– Да. Или, по крайней мере, ты берёшь на себя куда больше вины, чем следует, пытаясь оградить его от неприятных последствий его собственных поступков ценой собственного рассудка. Тогда как, насколько я могу судить, а судить я могу довольно далеко, – суть в том, что он причинил тебе боль.

Когда я разговаривала с Ларком, каким-то образом я всегда выставляла себя неправой.

И ужасное, опасное в Дурлейне было то, что он делал обратное. Каким-то образом он всегда делал меня правой, очевидно правой, как бы я ни думала прежде.

– О, – сказала я.

– Именно. – Он оттолкнулся от подоконника плавным, лёгким движением и отодвинул в сторону колышущиеся занавески. – Так что съешь свой суп, моя колючка. Подыши свежим воздухом. Прими ванну или побей стены, или покричи в подушку какое-то время. А когда сделаешь всё это советую тебе потренироваться давать сдачи.

Я съела свой суп.

Я приняла ванну.

А затем села на край своей кровати в чистой ночной рубашке, с полотенцем на волосах и одеялами на плечах, и уставилась на флакон с кровью в своей ладони.

Кровь Ларка. Жизнь Ларка. Ключ к вратам Нифльхейма, который удержал меня от того, чтобы броситься на собственные ножи, когда я нашла его тело, который помог мне продержаться в те первые ужасные дни рядом с Дурлейном… и теперь я смотрела на него, маленький и хрупкий в моей руке, и он больше не ощущался союзником. Он больше не ощущался поддержкой. Скорее, чувство, поднимающееся во мне, было чем-то вроде…

Настороженности?

Ужаса?

Ты снова всё безнадёжно портишь, ведьмочка.

– Нет, это ты всё, блядь, испортил, – сказала я каплям крови, прилипшим к тонким стеклянным стенкам, и это принесло больше облегчения, чем разговор с бутылочкой вообще должен был приносить. Я попыталась представить лицо Ларка, если бы он это услышал, и поняла, что не могу – потому что я никогда не говорила ему ничего подобного.

Он бы рассмеялся? Пожал бы плечами? Повернулся бы ко мне спиной и игнорировал бы меня днями?

Он бы дрался?

Флакон, разумеется, драться не мог, и, возможно, именно поэтому я сидела так, казалось, часами, пытаясь понять, что делать потому что как вообще дать отпор, когда на тебя не нападают? Ларк причинил мне боль, да. Но даже если бы я хотела причинить боль ему в ответ, что само по себе звучало по-детски, как я могла бы это сделать? Он был мёртв. Если бы я в приступе ярости швырнула флакон в стену, он всё равно остался бы мёртв и, вероятно, даже не заметил бы разницы.

А я вообще хотела, чтобы он оставался мёртвым?

Это звучало ужасно. Словно убить его снова. Разве стоит убивать его из-за горстки лжи, какой бы разрушительной она ни была? Разве не лучше было бы вернуть его и столкнуть лицом к лицу с теми тайнами, которые я узнала, или вернуть его, сломать ему нос в паре мест и посмотреть, станет ли мне от этого хоть немного легче?

Если я верну его, возможно, окажется, что он всё-таки любил меня.

Может быть объяснение всему, что он сказал и сделал. Может быть, я ошибаюсь. Что, если я разрушу свой единственный шанс на любовь в приступе разбитого сердца? С другой стороны… что, если он вернётся, рассмеётся мне в лицо и назовёт меня дурой? Переживу ли я это унижение?

Я столько узнала, и всё же, чем дольше я смотрела на этот маленький стеклянный пузырёк в своей ладони, тем меньше я понимала.

Мне нужно было двигаться.

Этот дом был слишком красив. Он казался ложью, сном, который мог закончиться в любой момент и вернуть меня на порог настоящего мира, а я не могла принимать решения, основываясь на снах, правда? Мне всё равно придётся жить с собой, если через два месяца я окажусь в какой-нибудь вонючей подворотне, избивая других за свой ежедневный хлеб. Мне всё равно придётся понимать, почему я сделала то, что сделала, если следующей зимой я снова буду спать на сеновалах, без чьих-либо рук, обнимающих меня, чтобы согреть.

Свежий воздух, сказал Дурлейн, и, возможно, этот ублюдок был в чём-то прав.

Снова повесив флакон на шею, я на цыпочках спустилась по лестнице, нашла в прихожей пальто и накинула его поверх ночной рубашки, даже не проверяя, чьё оно. Мои собственные сапоги ждали под вешалкой, так что я надела и их. Дверь была заперта, но ключ торчал в замке. Когда я повернула его, он не издал ни звука.

Ночь была достаточно холодной, чтобы заставить меня прошипеть ругательство. Ничего, по крайней мере, это помогло мне почувствовать себя бодрой и живой, а сейчас мне ясность была нужнее, чем комфорт.

Хорошо.

Куда идти?

Куда-нибудь, где Ларк не сможет за мной последовать. Я ощущала его присутствие, как жернов на своей шее, делая первые шаги по садовой дорожке, словно человек, которого я любила и которому доверяла, всё ещё таился под землёй, слышал каждый мой шаг, ждал, когда я присоединюсь к нему в туманных залах ада. Он бы знал, не так ли, что я ещё не умерла?

Он был бы горд? Нетерпелив? Зол? Флакон у моей груди ощущался как все эти чувства сразу и ещё больше, и я не могла понять, были ли они моими или лишь воображаемой атакой сердца, которое больше ничего не чувствовало.

Дать отпор.

Прежде чем я успела решить, куда именно должна привести эта борьба, за моей спиной щёлкнула дверь.

Я обернулась, ещё не до конца осознав звук, инстинкт добычи, отточенный даже в этом тихом, безопасном месте. Мои руки взметнулись вверх. Пальцы изогнулись, формируя шип. И тут я узнала высокую, мощную фигуру, ступающую на садовую дорожку позади меня, тихо, как кошка, несмотря на свою силу и массивность – серебряная борода, серебряная коса. Эррик.

Он узнал меня в тот же миг. Его шаги замедлились, хотя он не убрал руку с меча на бедре.

– А, – низкий, тихий голос. – Уже встала?

Это, конечно, был не вопрос. Ответ он и так видел. Вопрос был в том, куда я иду и зачем и стоит ли ему меня отпускать.

Он был в ночной рубашке, поверх которой поспешно натянул штаны и пальто, сапоги на ногах не зашнурованы. Я была очень, очень тихой, и всё же, должно быть, разбудила его. Что делало его отличным стражем и ещё той занозой сейчас, потому что как, чёрт возьми, мне объяснить всё это человеку, с которым я обменялась, может, двадцатью словами? Не волнуйся, Эррик, я просто пытаюсь понять, как спасти своё разбитое сердце. Может потребоваться косвенное убийство, но, впрочем, это едва ли худшее из того, что я делала…

– Мне нужно было выйти на свежий воздух, подумать, – сказала я. – Прости, что разбудила.

– Это моя работа. – Его обветренное лицо оставалось тревожно непроницаемым в полосе лунного света. – Тебе нужна компания, пока ты думаешь?

Я едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

– Нет, спасибо.

Он остался стоять на месте – обветренная, суровая скала человека, – не подавая ни малейшего признака, что услышал меня, и ни малейшего намерения вернуться в свою тёплую постель.

– Я в порядке, – сказала я, уже с нажимом, хотя флакон с кровью жёг мне грудь, как клеймо, а мир вокруг был очень, очень тёмным. – Я просто немного пройдусь и вернусь. Я правда не хочу выгонять тебя из постели.

– Благодарю за заботу, – сказал он тем медленным, глубоким голосом и остался неподвижен.

Чёртовы яйца смерти.

– Понятно, – сказала я, прикидывая, сколько у меня будет проблем, если я наложу на его ноги замедляющее заклятие и рвану. Слишком много, чтобы оно того стоило, пожалуй. – Значит, это был не вопрос?

– Это был вопрос, – невозмутимо заметил он.

Моё фырканье повисло в холодном ночном воздухе блестящим облачком.

– Да, но ты собираешься слушать ответ?

– Не обязательно, нет. – Выражение его лица было нечитаемым, но в тоне голоса будто проскользнула тень улыбки. – Ты не ела два дня, а теперь выходишь в ледяную ночь, не сказав ни слова. Я бы предпочёл не найти тебя утром у подножия утёса.

Чёрт.

Самое худшее – как легко он мог оказаться прав, как близко я была в Свейнс-Крик, ожидая, когда виселица вернёт меня к Ларку.

Белая фигура выросла из темноты прежде, чем я успела ответить. Мохнатая, размером с лошадь. Если у меня ещё оставалась надежда рвануть влево, то при виде этого она быстро исчезла, потому что я, возможно, смогла бы оторваться от человеческого стража, замедленного рунами, возможно, смогла бы скрыться от человеческих глаз в этих тёмных лесах, но я была почти уверена, что никогда не убегу от адской гончей.

– Я правда в порядке, – слабо сказала я.

Эррик лишь чуть наклонил голову, лунный свет скользнул по туго заплетённому серебру его волос.

– Рад это слышать.

И всё же он не проявил ни малейшего намерения отступить.

О чём ты думаешь, ведьмочка? – потребовал Ларк у меня в голове тем голосом, где едва сдерживалась ярость, который он использовал только тогда, когда я подвергала себя опасности. Ты знаешь, какие они. Ты знаешь, что они делают с такими, как ты. Я не смогу защитить тебя, если ты не будешь держаться рядом со мной…

Призрачные прутья.

Была ли я когда-либо в опасности или просто слишком близко подошла к краям клетки?

К чёрту.

Дурлейн доверял Эррику. Эстегонда доверяла Эррику. Он знал, что я руническая ведьма, и всё равно пошёл за мной, чтобы спасти мне жизнь. Конечно, возможно, что всё это какая-то сложная, изощрённая схема, чтобы воспользоваться мной в далёком и туманном будущем… но разве не могло быть правдоподобным, или даже вероятным, что этот сдержанный, связанный долгом человек просто пытается помочь?

Я приняла решение на одном вдохе.

– Ты ведь кое-что знаешь о драках, да? – сказала я.

Если Эррик и удивился такому повороту разговора, он этого не показал.

– У меня есть некоторый опыт в этом, да.

Мужчины, говорящие о своих боевых навыках с такой сдержанностью, всегда оказывались самыми опасными. Жизнь меня этому научила. Они не давали мне единственного преимущества перед их безрассудными, грубыми, самоуверенными собратьями, они не совершали ошибки, недооценивая меня.

– Представь, что у тебя есть противник, – сказала я, плечи сжались от холода, – и тебе, возможно, придётся однажды с ним сразиться, но ты не уверена. Ты также не уверена, хочешь ли с ним сражаться вообще. Возможно, тебе лучше просто избегать его до конца жизни и быть счастливой, живя порознь, или, наоборот, бой причинит тебе больше боли, чем ему.

Его выражение не изменилось.

– Дилемма, да.

– Именно. – Я сглотнула. – Так что же делать в таких гипотетических обстоятельствах?

– Ничего, – сказал он, словно это был самый простой ответ в мире. – Время всегда приносит ясность в подобных случаях.

Я моргнула, глядя на него.

Это совсем не походило на ответ воина.

– Разумеется, – добавил он с такой непостижимой терпеливостью, что я почти подумала, не демонстрирует ли он нарочно свою мысль, – нужно убедиться, что противник не в состоянии причинить вред в течение этого ожидания. Я бы никогда не посоветовал сдаваться лишь для того, чтобы избежать неудобства выбора. Но когда защита обеспечена, когда есть время подумать без давления постоянной бдительности. К чему спешить с решением, если может появиться лучшее?

Не в состоянии причинить вред.

Флакон тяжело лежал у меня на груди, как палец, вдавливающийся в грудину. Кровь Ларка. Слова Ларка, его вздохи, его ругательства всё ещё звучали у меня в голове, его взгляд всё ещё чувствовался у меня на затылке.

Когда защита обеспечена…

Я снова моргнула.

И в тот же миг поняла, что должна сделать.

– Конечно, – хрипло сказала я. – Спасибо. Спасибо. Это действительно имеет смысл.

На этот раз я всё-таки заметила его улыбку, лишь лёгкое смятие у глаз, когда он снова наклонил голову.

– Рад был оказаться полезным. Может, вернёмся внутрь, если у тебя больше нет срочных вопросов? Моя ночная рубашка не рассчитана на такие температуры.

Я едва услышала последние его слова.

– Да. Да, конечно. Прости, что вытащила тебя. Я сразу вернусь в постель, обещаю.

Более или менее, по крайней мере.

Мой план был готов… и вдруг каждая секунда с этим грузом на плечах казалась вечностью.