Текст книги "Мертвый принц (ЛП)"
Автор книги: Лизетт Маршалл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 36 страниц)
Лизетт Маршалл
Мертвый принц
Сага о рунной ведьме – 1
Друзья, важная информация!
Этот перевод создан с любовью к книге исключительно для ознакомления и обсуждения в кругу совершеннолетних читателей (18+).
Все права на оригинальное произведение принадлежат его законному владельцу. Если вы являетесь обладателем этих прав и возражаете против публикации, напишите нам (в сообщения сообщества), и мы сразу же всё уберем.
Наши скромные просьбы:
Пожалуйста, не копируйте руссифицированные обложки и текст в социальные сети (TikTok, Pinterest, Facebook, Instagram и др.).
Нам важно ваше мнение!
Будем рады почитать ваши мысли о книге в обсуждениях. А лучшей благодарностью автору произведения будет ваш честный отзыв на сайтах вроде Goodreads (только, пожалуйста, без упоминания того, что это был любительский перевод).
Авторское право © 2025 Лизетт Маршалл
Все права защищены. Эта книга или любая её часть не может быть воспроизведена или использована каким-либо способом без прямого письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рекламных текстах и/или книжных рецензиях. Использование данного произведения для обучения технологий генеративного искусственного интеллекта не допускается. Это художественное произведение. Любое сходство с реально существующими людьми, живыми или умершими, либо с реальными событиями является чистым совпадением.
Редактор: Эрин Грей, The Word Faery
Дизайнер обложки: Фэй Лейн
Чарли,
с благодарностью,
и всем остальным моим невротичным девочкам —
Вы не странные.
Вы не ошибаетесь.
Пока они могут причинять нам вред,
мёртвые не умирают.
Элисон Стоун, «Наследие»
Глава 1
Между прутьями моей камеры я едва могла различить успокаивающий силуэт виселицы.
Девять часов до конца.
Девять часов до быстрого, чистого конца. Девять часов до того, как я больше никогда не буду бояться. Девять часов прежде всего до того, как я наконец воссоединюсь с Ларком в туманной темноте Нифльхейма и признаю, что он, как всегда, был прав в ту безлунную ночь в дворцовых садах. «Ты и недели без меня не проживёшь, Трага …»
С тем же успехом это могли быть девять лет.
Я позволила голове бессильно откинуться назад к холодной каменной стене и закрыла глаза, вдыхая вонь сена, пота и древесного дыма, желая, чтобы наступление сумерек хоть раз поспешило.
Пустая надежда, конечно. В Свейнс-Крик, за целую неделю пути от любого цивилизованного места, ничего не происходило быстро. Старосте деревни понадобилось три дня, чтобы вынести свой очевидный вердикт, и ещё два, прежде чем его дружки удосужились назначить мою казнь. Петля без дела висела за моим окном, и всё же эти ублюдки настояли, чтобы подождать положенную неделю, прежде чем положить конец моим мучениям …
Восемь дней я каждую минуту боялась, что у них есть другая, более опасная причина откладывать неизбежное. Теперь, когда до казни оставалось девять часов, наконец стало казаться, что…
Замок заскрежетал.
Я напряглась на покрытых сеном плитах.
Грубые голоса донеслись по коридору, приглушённые толстой древесиной двери. Затем глухие удары тяжёлых сапог, звон ключей.
Ужин?
Нет, как бы ни хотелось моему урчащему желудку в это поверить, то, что сходило здесь за ужин, мне подали несколько часов назад – миску рыбного бульона и кусок хлеба такой чёрствый, что им можно было проломить череп. Охранник, который швырнул его в меня, тоже не бросил на меня никаких необычных взглядов. Ничего, что указывало бы на то, что он или его товарищи – долбоебы могут вернуться за мной, но теперь они подходили всё ближе и ближе, по меньшей мере четверо, а камер в этой маленькой деревенской тюрьме было не так уж много.
Каждый мускул в моем теле напрягся, готовясь к схватке.
Возможно, они планируют то, что, казалось, всегда делают мужчины их сорта. Беспомощная девушка, обречённая на смерть. Грех не воспользоваться. А может, будет хуже, и именно эта возможность не позволяла мне дышать десять, двадцать ударов сердца, пока их грохочущие голоса становились всё громче за дверью моей камеры …
Они могли послать весточку Аранку.
Возможно, именно поэтому они бесконечно откладывали мою встречу с петлей. Возможно, они ждали ответа своего короля.
Если он нас поймает, это будет хуже смерти, ведьмочка…
Я слишком хорошо знала, каким становится Аранк в одном из своих мстительных настроений. И не думала, что он захочет вернуть меня обратно – не после того, как я вырвалась из его когтей, да ещё и по пути убила одного из его самых многообещающих учеников. Так если они написали ему, сказал ли он им, кто я такая? Что я такое? Эти стражники идут сюда со своими ножами и бритвами, готовые отрубить мне пальцы и сбрить волосы, погрузить меня на телегу и…
Лязгнул дверной засов.
Я отпрянула, пальцы дрожали на тяжелых стальных цепях… А потом петли заскрипели, дверь распахнулась, и хриплый голос рявкнул:
– Просто засуньте его туда! Камера скоро и так освободится.
Его.
Туда.
Туманы заберите меня. Новый заключённый.
И это всё?
Дрожащий выдох вырвался у меня, когда я обмякла у неровной стены, кожа внезапно стала липкой, сердце сбивчиво колотилось от облегчения. Значит, никаких ножей. Никаких бритв. Просто ещё один жалкий кусок дерьма, запертый здесь в ожидании своей скорой смерти …
Снаружи раздался глухой удар, звук удара кулака о плоть. Вновь прибывшего втолкнули в темнеющую камеру.
Мое сердце снова замерло.
Он не был похож на жалкий мешок дерьма.
Он выглядел – все, что я смогла придумать за долю секунды между его первым шагом и следующим, – как обреченный на гибель.
Он даже не пошатнулся от этого сильного толчка между лопаток, шагая в холодную камеру так, словно сам был королем этого проклятого места. В тёмной одежде. Долговязый. Выше даже медвежьих размеров мужчин, спешащих за ним следом, хотя и не вполовину такой широкий – весь из острых углов и развевающейся чёрной ткани рядом с их покрытой мехом мощью, смутно напоминая мне падального ворона, окружённого стадом быков.
Однажды я видела, как ворона выколола быку глаз во время одной из моих миссий, и этот ублюдок, хоть и безоружный, держался точно так же.
Охранники догнали его через три шага. Схватили за плечи и оттащили к стене напротив меня. Заключенный подчинился так легко, что это выглядело почти издевательством: он протянул руки к цепям, не дожидаясь подсказки, и рухнул в пыльное сено на полу, когда один из охранников ударил его по коленям, и даже тогда ему удалось сделать вид, что он просто решил сесть в подходящий момент.
– И ноги тоже? – спросил охранник у остальных.
– Я бы и вокруг его чёртовой шеи цепь обмотал, если бы мог, – пробурчал тот, что пнул его, и раздались смешки, пока они принимались за дело, дёргая ноги заключённого к себе, защёлкивая кандалы вокруг его высоких чёрных сапог.
Он не пошевелился ни разу за всё это время, ноги лениво вытянуты перед ним, голова чуть склонена набок, словно он говорил: как мило. В сгущающихся тенях тёмный капюшон скрывал всё, кроме нижней половины его лица … но едва заметный изгиб губ выглядел почти, почти как улыбка.
Это была не из приятных улыбок.
Это была такая улыбка, что скользнула по моей коже, как могильный холод.
Это сверхъестественное, неестественное веселье не угасло даже тогда, когда сапог ещё раз врезался ему в бок, достаточно сильно, чтобы сдвинуть всё его тело на несколько дюймов в сторону. Оно не дрогнуло и тогда, когда один из стражников с усмешкой бросил: «увидимся на эшафоте». Дверь щёлкнула за их широкими спинами, железный засов снова со скрежетом прошёлся по дереву, и даже тогда он улыбался – выражением, в котором была одна механика, без намека на сердечность.
Задница смерти.
Виселица никогда не казалась более заманчивой перспективой.
У меня всё ещё были пальцы, отчаянно напомнила я себе. Это была хорошая новость. Девять часов осталось, и, по всей видимости, никто не сообщил тюремщикам Свейнс-Крика о рунической метке на моём плече, которая раскрывала всё, а этого должно было быть достаточно, чтобы я почувствовала облегчение, и всё же мой пульс никак не хотел успокаиваться, пока я сидела у твёрдой, неровной каменной стены, как будто часами, стараясь не двигаться, не смотреть и не дышать слишком громко.
Король Аранк Эстиэн не научил меня ничему, кроме инстинктов добычи, и прямо сейчас каждая косточка и сухожилие в моем теле кричали о хищнике.
Одежда безымянного мужчины была слишком роскошной. Чёрные сапоги до колен. Кожаные перчатки на меховой подкладке. Тот тяжёлый войлочный плащ, фиолетовая вышивка по подолам, золотая брошь с аметистом у горла – не одежда простолюдина, но что, во имя всего на свете, дворянин, одетый для огнерождённых дворов, делает в таком месте, как Свейнс-Крик? Что он делает в камере? Чтобы староста маленького городка запер лорда с таким пренебрежением к его положению …
Должно быть, это было ужасно. И люди, которые однажды перешли черту, редко сдерживаются во второй раз.
Я больше не чувствовала голода. Теперь мои внутренности скрутило узлом по совершенно другим причинам, холодный пот стекал по затылку, несмотря на пронизывающий холод весенней ночи. Рано или поздно деревня погрузится в сон. Стражники будут пить свой мёд у ворот на другом конце тюремного двора. Если он попытается дотянуться до меня …
Достаточно ли длинные его цепи, чтобы пересечь ширину камеры?
Трудно сказать, не взглянув на него слишком очевидно, а смотреть на него казалось ещё опаснее, чем сама неопределённость. Они могут быть достаточно длинными. Он может дотянуться до меня. Сколько силы скрыто под этим тяжёлым чёрным плащом, как легко я смогу сбросить его с себя ударом?
Если я закричу, кто-нибудь услышит?
Если бы только эти ублюдки не забрали мои ножи …
Чёрт. Неправильная мысль. Я поняла это в тот же миг, как она возникла, почувствовала, как знакомый, настойчивый импульс вонзает зубы в мои мышцы, прежде чем я успела оттолкнуть источник. Их не было, моих ножей. Даже ножны исчезли, я знала, что они исчезли, и всё же мои пальцы тянулись с потребностью убедиться в этом по-настоящему, по-настоящему наверняка – пройти этот успокаивающий порядок проверок ещё хотя бы один раз. Эваз. Уруз. Иса. Что было нелепо. Я знала, что это нелепо, и всё же…
Моё дыхание учащалось.
Ты и твои навязчивые идеи, ведьмочка …
Я могла быть сильнее этого. Я должна была быть сильнее этого, потому что привлеку внимание, если пошевелюсь, а внимание было последним, что мне сейчас нужно – запертой в маленькой комнате без свидетелей с мужчиной, который вполне мог ждать, когда я допущу единственную ошибку. Но это желание превращалось в невыносимое напряжение под кожей кончиков моих пальцев. Расплывчатое, неопределённое ощущение опасности сжималось вокруг моей груди, и если бы я только могла просто проверить свои чёртовы ножи …
Возможно, я смогла бы сделать это очень, очень тихо.
Возможно, улыбающееся, похожее на ворона существо напротив меня уже задремало. Я даже не могла разглядеть его глаза под этим капюшоном. Возможно…
– Давно здесь? – пробормотал он, нарушая тишину так, словно прочитал эти мысли у меня в голове.
Я снова замерла, и паника замерла вместе со мной.
Теперь мир был почти полностью погружен во тьму. На стене снаружи, в нескольких шагах от моей камеры, горел единственный фонарь с китовым жиром; теплый отблеск света, падавший через окно, был единственным, что освещало заостренный подбородок моего сокамерника и угрожающий изгиб его губ. Если бы я не видела, как шевелятся губы, я могла бы подумать, что мне почудился звук его бархатистых мягких слов.
Они прозвучали … заинтересованно.
То немногое, что я успела о нём понять, совсем не создавало впечатления человека, озабоченного испытаниями и тяготами чужого тюремного заключения.
Но он спрашивал. Игнорировать его было более опасным вариантом. Если ты будешь сопротивляться, они причинят тебе еще большую боль – и, черт возьми, по крайней мере, вмешательство остановило спираль моих мыслей, успокоило мое сердце, смягчило боль в пальцах.
– Восемь дней, – выдавила я.
Мой голос был хриплым из-за долгого молчания. А может, из-за всех криков, которые я издала, прежде чем совсем перестала им пользоваться.
Он негромко хмыкнул.
– За что ты здесь?
Я пожал плечами и почувствовал боль в позвоночнике от этого движения, жесткость моей пропитанной грязью и потом туники.
– Убила дюжину солдат.
Убийц. Дюжину убийц.
В мерцающем огненном свете его губы разомкнулись, на одно мгновение дрогнули – удивление, конечно, потому что удивление бывает всегда. Ты? Такая хрупкая девчонка? Никогда бы не подумал, что ты способна убить даже паука, не говоря уже о…
– Интересно, – сказал он прежде, чем я успела закончить эту мысль, и в его голосе мелькнула тень … чего-то. Чувство, слишком слабое, чтобы его назвать. – Большинство людей стараются отрицать такие вещи.
О.
Другое удивление.
– Они поймали меня, когда с моих ножей еще капала, – сказала я ровным голосом. – Я умею распознавать проигранную битву, когда вижу её.
Да и победа в той битве меня особенно не интересовала. Уже нет. Не с пустыми глазами Ларка, выжженными в моей памяти, не с пустой хижиной некроманта, не с бесполезным флаконом крови у меня на шее.
Моя рука поднялась, чтобы прикоснуться к нему сейчас, уже бездумно, рефлекторно, даже спустя всего несколько дней. Как уместно, что именно туда должна была попасть петля.
Если мужчина в капюшоне передо мной и заметил этот жест, он никак этого не показал.
– Так какой был приговор?
Его акцент был едва заметен. Либо он научился ему позже, либо усердно тренировался, чтобы избавиться от него. Но это было там, намек на эту ритмичную интонацию, на это чрезмерно тщательное произношение – то, как люди говорили при дворе, и сам звук этого вызывал у меня желание задушить его его собственными гребаными цепями.
– Если ты пытаешься завести дружбу, – пробормотала я, не смея отвести глаз, – советую забыть об этом. Она будет недолгой.
Его губы изогнулись.
– Насколько недолгой?
– Восемь часов, плюс-минус.
– Довольно недолгой, – признал он, и интонация не изменилась. Ни веселья. Ни сострадания. Только та шелковистая тихость, тонкая, паутинная ниточка звука в темноте. – Сожалею это слышать.
– Правда? – сказала я, и мой голос стал ещё ровнее.
Тогда он наконец замолчал.
Я осторожно пошевелилась в сене, цепи тёрли кожу там, где лежали на ней уже больше недели, туника липла к спине и груди. Мужчина напротив меня не двигался. Никаких попыток наброситься; никакой заметной злости из-за моего недвусмысленного отказа. Навязчивый импульс постепенно покинул мои конечности за время нашего разговора – маленькое благословение, хотя благодарить его за это я не собиралась.
Безопасно ли будет вздремнуть?
Казалось бессмысленным пытаться урвать ещё несколько часов отдыха перед вечным сном. С другой стороны, это хотя бы немного ускорит ожидание.
Я только успела прислонить голову к самому гладкому участку стены, какой смогла найти, как лорд Скрюченные Губы выпрямился, и шорох сена стал моим единственным предупреждением перед тем, как он снова заговорил.
– Я тут подумал, не видела ли ты поблизости одного моего друга.
У тебя есть друзья?
Я проглотила этот спонтанный ответ.
– Маловероятно, – вместо этого проворчала я, снова поднимая голову, чтобы смотреть в тени там, где должны были быть его глаза. – Я не устраивала здесь особенно много прогулок по территории.
Снова уголки его губ поднялись вверх, и этот жест скорее подчёркнул линии его челюсти, чем смягчил их. Удивительно выразительный рот – тонкие, но твёрдые губы, и самую малость слишком чувственные для этого отточенного лица.
– Из твоей камеры видно виселицу.
Значит, и это он тоже заметил.
Я с опозданием поняла, что совершенно не представляю, за что он здесь.
– Видно, – пробормотала я, не желая помогать, но и игнорировать его не решаясь. – Твой друг похож на человека, который может закончить там, болтаясь на верёвке?
– Хм. Возможно.
Короткая пауза, словно он взвешивал свои варианты; затем он добавил:
– Его зовут Бьярте.
Я нахмурилась.
– Бьярте Вигдиссон?
Тишина обрушилась, как удар молота.
Она разбила последнюю из натянутых улыбок безымянного дворянина – уголки его рта опустились так резко, что это можно было бы назвать триумфом, если бы в тот же миг не напряглось всё его тело. Заострилось, как у хищной птицы, выпускающей когти.
У меня было одно короткое мгновение на чёрт и не надо было этого говорить, а затем он наклонился вперёд, руки сжались по бокам из-за чего его капюшон впервые сдвинулся, и огненный свет скользнул по лицу, которое прежде скрывали тени.
Он напоминал кинжал больше, чем следовало бы любому человеческому существу.
Прямой, острый нос. Угловатые скулы. Блестящие чёрные пряди, падающие волнами на всё ещё наполовину скрытый лоб … а затем были его глаза.
Вернее, глаз.
Левая глазница была закрыта бархатной чёрной повязкой, плотно лежащей между острым краем скулы и резкой линией брови. Но правый глаз был цел и здоров, блестел в огненном свете, и в его прищуренной темноте было нечто такое, от чего моё сердце стало холоднее ночи за стенами – взгляд изголодавшегося зверя, почуявшего кровь.
Словно он собирался вонзить зубы во что-то, и я не была уверена, окажусь ли этим «чем-то» я или несчастный Бьярте Вигдиссон.
– Он был здесь? – его голос стал ещё тише. Осторожный, даже – осмотрительный самым зловещим образом. – Ты встречала его?
Мне стоило всех сил не попытаться вжаться назад сквозь толстую каменную стену за моей спиной.
С этим человеком было что-то очень, очень не так. Надвигающаяся погибель, подумала я раньше – и теперь снова подумала то же самое, пойманная притяжением этого одноглазого взгляда, не в силах оторвать глаза от изуродованного, отмеченного совершенства его лица. Он вовсе не был красивым. Совсем не привлекательным. Но он был бесспорно прекрасен – так, как прекрасен хорошо выкованный меч. Завораживающе, как может завораживать свернувшаяся змея.
Это была та жестокая, отточенная красота, от которой разумные люди держатся очень, очень далеко … а я была прикована к ней цепями в одной камере.
Моё горло стало тяжёлым, когда я сглотнула.
– Его имя объявили перед казнью, – выдохнула я, отчаянно пытаясь придумать, что ещё сказать. Бьярте Вигдиссон, объявил чиновник, а затем раздался знакомый скрип дерева, хруст сломанной шеи; после восьми долгих дней эти звуки снились мне. – Три дня назад, кажется. Может, четыре.
Его пальцы в перчатках дёрнулись у него сбоку.
Значит, его друг был мёртв. Хуже того – именно я сказала ему, что его друг мёртв, а я слишком хорошо знала, что делают мужчины, когда их друзья мертвы – о чём я вообще думала, когда открывала рот?
– Я … – я прочистила горло. – Мне жаль, что я принесла дурные вести.
Его взгляд не смягчился.
– Правда?
Нет.
Мне было жаль Бьярте. Он был одним из немногих, кто умер с достоинством за те дни, что я провела здесь – тихо и быстро, не умоляя, не прося, не стеная, как многие другие, когда их тащили на эшафот.
Но человеку передо мной я не собиралась рассказывать ничего подобного.
Вообще-то мне не следовало говорить больше ни слова, если можно было этого избежать.
– Если вы не против, – вместо этого пробормотала я – задерживая дыхание, когда отвернулась и снова свернулась у стены, молясь, чтобы он решил, что я вне досягаемости, если я просто притворюсь такой, – я собираюсь поспать. Завтра большой день.
Он не ответил.
И это было каким-то образом хуже, чем если бы он вскочил на ноги и бросился на меня через всю камеру. Хуже, чем если бы он выругался, зашипел и загремел своими цепями. С нападением я могла бы справиться – или хотя бы попытаться. С ожиданием нападения …
Моя рука скользнула к бедру прежде, чем я успела её остановить. Эваз. Нет.
Бедро. Уруз. Нет.
Другое бедро. Иса. Нет.
Каунан. Вуньо. Эйваз. Ни одного из них. Я знала, конечно. Я знала, и одной проверки должно было бы хватить, чтобы изгнать это беспокойное напряжение из моих вен – но мягкоголосый дворянин со змеиным глазом всё ещё мог наблюдать за мной с другого конца камеры, и тревога туманила мой разум, путала мысли и учащала дыхание. Возможно, я проверила неправильно. Возможно, если я попробую снова, они окажутся там – Эваз, Иса, и чёрт, это был неправильный порядок…
Что-то щёлкнуло на другой стороне камеры.
Тихий щелчок, словно упала булавка, но в присутствии этого опасного незнакомца он мог бы быть и ударом грома.
Моё сердце подпрыгнуло к горлу. Рука замерла, натянутая силой навязчивого импульса. Я задержала дыхание, открывая один глаз, затем второй … потому что в сене, освещённый отблеском огня, друг Бьярте Вигдиссона сидел, согнувшись над кандалами на своей лодыжке, с длинной узкой булавкой между пальцами в перчатке и осторожно водил ею в замке.
Я моргнула. Картина не изменилась.
Чёрт возьми.
Мне не следовало издавать ни звука. Я должна была благодарить свои счастливые кости за то, что он нашёл себе другое занятие, что-то, что не было моим горлом или самым быстрым способом обхватить его руками … но если это было то, чем казалось, я могла оказаться в очень, очень серьёзной беде.
Восемь часов.
Почему всё это должно было случиться со мной именно сейчас?
– Что … – я прочистила горло от хрипоты, готовясь к очередному из его свирепых взглядов. – Что ты делаешь?
– Сбегаю.
Он даже не поднял головы от своей работы. Его голос изменился с угрожающего на просто мрачный – словно безумие предыдущего мгновения рассеялось или, скорее, превратилось в сосредоточенное действие.
– А что ещё?
Сбегаю.
Как будто это так чертовски просто.
Выбраться из этой камеры – да, это было просто, или по крайней мере было бы просто для меня. Я не знала, как именно он собирается это сделать; он, похоже, был уверен, что найдёт способ. Но потом будут стены. Стража. Собаки, и ещё стража …
Может быть, для него это не казалось таким большим риском; если его поймают, он сохранит свои пальцы и всё равно будет быстро и чисто повешен через несколько дней. Никто не станет раздевать дворянина догола, чтобы провести его по улицам. Деревенские дети не будут десятилетиями играть костяшками его пальцев.
Низкая цена за неудачу. Но если он неожиданно преуспеет …
Обвинят ли стражники меня?
Они будут в ярости, а его уже не будет рядом, чтобы на нём сорвать злость – тогда как я останусь беззащитной, безвредной и всё равно направляющейся к виселице. Они могут снова обыскать меня, на этот раз тщательнее. Они могут «обыскать» меня, если им понадобится немного развлечься, чтобы забыть о своей неудаче. А если мне совсем, совсем не повезёт, если они найдут метку …
Мой живот свело.
Что я могла сделать? Поднять тревогу?
Мне это ничего не принесёт. Но, по крайней мере, и ничего не отнимет – а на большее я не смела надеяться уже очень давно. Мой сокамерник, конечно, может попытаться остановить меня – та булавка выглядела достаточно острой. Но удар в сердце ничуть не хуже падения в петлю, и если это избавит меня от агонии ведьминой смерти…
– О, да чёрт бы всё побрал, – пробормотал ублюдок на другой стороне камеры, полностью игнорируя и меня, и мой вихрь мыслей, когда отбросил булавку, отвернулся от кандалов на лодыжке и начал стягивать перчатки.
Руки, появившиеся из жёсткой чёрной кожи, были бледными. Тонкими. Не такими когтистыми, как я ожидала от его вороньего облика, и…
Мои мысли запнулись.
Моё сердце остановилось в груди.
И они были покрыты шрамами.
Мне понадобилось мгновение – долгое, бездыханное мгновение с приоткрытым ртом – чтобы поверить собственным глазам.
Потому что его шрамы не были обычными человеческими шрамами, такими, какие покрывали всё моё тело. В темноте я бы не смогла их различить. Эти отметины … они были белыми. Холодного, серебристого, полупрозрачного белого цвета, словно туман застыл там, где когда-то была рана – словно его тело было разбитой фарфоровой вазой, собранной заново кристально чистой смолой.
Они лежали неровными кольцами вокруг основания его пальцев, по пять на каждой руке.
Шрамы некроманта.
Я смотрела на эти руки, когда они снова принялись за работу с замком, и больше не чувствовала собственной холодной кожи. Не чувствовала ничего, кроме веса маленького флакона крови, лежащего у меня на груди, словно кончик пальца.
Ларк.
Ларк.
Восемь часов осталось, и вот он – шанс, которого я искала – в запертой тюремной камере, за решётками, и готовый навсегда ускользнуть из моей хватки.
К чёрту тревогу.
К чёрту то, чтобы держаться от него как можно дальше.
– Можно мне пойти с тобой? – выдохнула я. – Пожалуйста?
Кандалы на лодыжке распахнулись с коротким, чистым звоном. Некромант даже не остановился, не поднял взгляда на меня, стряхивая его.
– Значит, всё-таки хочешь завести дружбу?
Я тяжело сглотнула.
– Ты смертью созданный.
– Очень наблюдательно.
Он повернул закованную ногу к окну и падающему через него огненному свету, и его узкое лицо стало лабиринтом резких теней.
– О, не утруждайся подробностями – я знаю эту историю. Кто-то умер. Ты отчаянно по нему скучаешь. Ты сделаешь всё, чтобы поговорить с ним ещё один раз, предложишь мне золото и несметные богатства – образно говоря, конечно, потому что у тебя нет ни того, ни другого – и не буду ли я так добр, по великодушию своего сердца, воскресить его? Я правильно описал?
Я смотрела на него, и мой рот был сух, как пепел.
Тогда он поднял взгляд и подарил мне одну из тех своих ледяных улыбок.
В этом сердце нет никакой доброты, говорила эта улыбка. И вообще сомнительно, есть ли у него сердце.
Что-то во мне сморщилось.
– Почему…
– Я скажу тебе один секрет, – перебил он, теперь говоря чуть медленнее, но в темноте его голос по-прежнему звучал по-паучьи мягко. – Ты его не примешь, потому что только те, кто видел ад, способны понять эту истину – но можешь взять его с собой на виселицу как утешение. Смерть – это конечная точка. Конечный пункт назначения. У мёртвых есть причина быть мёртвыми, и лучше так и оставить. Не тревожь туманы, потому что ты будешь разочарована.
Те, кто видел ад.
Он продолжал работать булавкой, не сбиваясь в наступившей тишине. Тихие щелчки, в неровном ритме, когда пружины замка вставали на место.
– Ты однажды был мёртв, – сказала я онемевшим голосом.
Тихое хмм.
– И ты вернулся.
На этот раз ответа не было.
Он и не был нужен. Я знала эти истории. Все смертные должны умереть … но иногда Смерть возвращает одного из них назад.
Мост между мирами. Существо, одновременно мёртвое и живое.
Второй кандал на лодыжке открылся, и некромант нетерпеливо пнул его в сырое сено, уделяя больше внимания своим сапогам, чем моему рвущемуся, измученному сердцу.
У мёртвых есть причина быть мёртвыми – о, к чёрту его и его так называемые секреты, это безжалостный яд, поданный тем пугающе мягким, пугающе добрым голосом. У Ларка была причина быть мёртвым. Этой причиной была я, и к чёрту то, чтобы всё оставалось так; я была ему должна, должна ему свою жизнь и своё рассудок и каждую каплю радости, которую мне удалось выжать из жизни под властью Аранка, и кого волнует, если в конце я буду разочарована? Я бы поменялась с ним местами, чтобы вернуть его в этот мир, если бы пришлось. Он заслуживал быть здесь. Он был смелым, сильным, непоколебимой скалой рядом со мной; он был солнцем и летом, а я…
Я и так умирала уже много лет.
Если я сделаю последний вдох ради него, по крайней мере, это будет что-то значить.
– А если мне всё равно? – сказала я хрипло.
– Тогда ты дура.
Слова прозвучали достаточно бесстрастно, но оттенок едкой насмешки под ними был язвительным. Первый поворот булавки в следующем замке был резким.
– Точнее, дура, которая умрёт через восемь часов.
Да.
И этого нельзя было допустить. Не если у меня ещё был шанс исправить то, что я натворила.
– Тогда чего ты хочешь?
Было время для гордости и достоинства – и сейчас было не оно. Если он захочет увидеть меня на голых коленях, умоляющую, я буду умолять.
– Назови цену. Должно быть что-то, что я могу сделать, чтобы…
– Я не вижу, какой мне от тебя может быть прок, – сказал он, едва шевеля губами, и это пренебрежительное отношение резало больнее любого оскорбления. Его единственный глаз был направлен на кандалы на запястье, булавка двигалась в замке. – Если понадобится, я и сам прекрасно справлюсь с тем, чтобы перебить горстку солдат.
Почему-то я без труда этому поверила.
– А ты будешь знать, где спрятаться после побега? – прошептала я. – Я хорошо знаю земли Эстиэн. Если тебе нужно будет оторваться от преследования…
Он раздражённо вздохнул, стряхивая третий кандал.
– Трогательное предложение, не требуется.
– Ладно. Я … я ещё знаю языки!
Цепи натянулись на моих запястьях и лодыжках, когда я подалась вперёд, пытаясь поймать его взгляд. Это было слишком близко к правде? Но это всё ещё не была вся проклятая правда, и я могла придумать объяснение. Наверное.
– Я, например, умею читать на древнем сейданна. Так что если тебе понадобятся переводы …
Это его пальцы на мгновение замерли?
Наверное, мне показалось. Он даже не удостоил предложение ответом, продолжая работать над последним замком, и его кристально-белые шрамы блестели в темноте – тихий щелчок, ещё один, и тяжёлый железный браслет раскрылся вокруг его запястья.
Он поднялся, даже не взглянув на меня. Прошёл мимо так, как проходят мимо нищего на улице, стряхивая соломинки с плаща, направляясь к двери. Его шаги были бесшумны на грубых каменных плитах.
Он и правда собирался уйти.
На кону была моя жизнь, на кону было моё сердце, а он выйдет из этой камеры и ни разу не оглянется.
– Пожалуйста, – прошептала я.
Никакого ответа.
– Пожалуйста.
Я с усилием подалась вперёд, к нему, железные края впивались в мою холодную, стёртую кожу.
– Просто дай мне что-нибудь – что угодно. Я буду носить твои письма! Я буду травить твоих врагов! Я буду стирать тебе бельё до конца твоей жизни! Только…
– Заманчиво.
Он не обернулся ко мне, высокий и неподвижный, растворяясь в тенях в своём длинном чёрном плаще. Я услышала, как в двери камеры открылось маленькое окошко. Увидела, как он протолкнул через него что-то – короткий кусок верёвки, завязанный петлёй.
– Но не стоит усилий тащить мёртвый груз через тюрьму.
– Я не мёртвый груз!
– Нет ничего, что ты могла бы сделать, чего я не мог бы сделать сам.
Снаружи у двери камеры громко щёлкнуло – железный засов, который сняли с крюка.
– Боюсь, по определению это делает тебя мёртвым грузом. Ещё что-нибудь? Я выйду отсюда через мгновение.
Оставляя меня умирать.
Оставляя меня убить Ларка во второй раз – если только я…
Нет. Нет, о чём я думаю? Лучше умереть, чем раскрыть этот секрет. Лучше умереть быстро и с минимальной болью; выбор, который я делала снова и снова в эти восемь бесконечных дней, каждое мгновение, когда я не разорвала эти цепи, каждое мгновение, когда я не выбила эту дверь. Цена неудачи была слишком высока. Если я скажу ему сейчас – если он расскажет стражникам или выдаст меня в следующей деревне, через которую мы пройдём …
