Текст книги "Невеста против (СИ)"
Автор книги: Лика Вансловович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц)
Пролог
Лучше воевать за исполнение своей мечты и в войне этой проиграть несколько сражений, чем быть разгромленным и при этом даже не знать, за что же ты сражался. (Пауло Коэльо)
Мечты бывают разные, лично я еще маленькой придумала свою классификацию для них – разделена на две большие подгруппы.
Каждый человек умеет мечтать. Я тоже умела, например, о сахарном петушке или вкусном столичном прянике с росписью на белой глазури, мечтала о новом нежно-голубеньком платьице и о больших таких же голубых бантах, которые я бы вплела в свои волосы!
Таких мечтаний у меня было много, такие мечты кто-то, наверное, назовет глупыми, ведь, в конце концов, у дочери отставного офицера, а ныне простого помещика были в гардеробе различные платья и банты, да и в сладостях ей не отказывали.
Но дело в том, что мечтать о чем-то большем я боялась: страшно становилось от этих мыслей, а еще обидно и больно.
Мои самые заветные мечты были несбыточными, хотя вам они наверняка покажутся самыми обыкновенными, но я… я-то ведь знала, что ничего не изменится!
Можно мечтать о том, что папа когда-нибудь меня полюбит – но это бессмысленно! Он не изменится – это он еще в детстве мне внушил, старательно так, не скупясь на выражения, удары ремня или другие не менее приятные наказания.
Можно мечтать о принце, который приедет, увидит меня и заберет к себе, и там-то я буду любима и счастлива! Но нет, папа давно дал понять, что единственная польза, которую можно получить из рождения дочери – это выгодно отдать ее замуж! Какова же вероятность того, что при этом он спросит мое мнение или хотя бы задумается о моей судьбе?
– Нееет, вероятнее всего его будут интересовать связи и доход того самого супруга! А если учесть, что связи в наших краях в основном приобретаются только с годами… да, скорее всего, это будет какой-нибудь жирный мужлан, ровесник моего милого папочки.
Еще я хотела бы мечтать о лучшей судьбе для моей Алиски, чтобы вот хотя бы у нее все было хорошо, пусть бы только меня били, наказывали и отдавали за нелюбимого! Но, увы, папа презирал нас обоих, а значит…
Я ненавидела мечтать: проще забивать голову тряпками и пряниками, ей богу, чем надеяться неизвестно на что.
Часть 1. Глава 1
– Риа, Риа-а-а! Ну хватит, Ри, сейчас начнутся занятия – Пэтр уже пришел! Ты же знаешь, нам нельзя опаздывать! – Алиска стояла у подножия лестницы и конючила свое, зазывая меня на уроки по танцам. Сама она дико боялась высоты, и темноты, и даже пыли – она вообще всего боялась и ни за что бы не полезла за мной на сеновал.
Но мне все равно пришлось слезать: сестра права, Пэтр тут же нажалуется отцу, а тот… спина как-то неприятно зачесалась, и я торопливо свесила ногу, нащупывая перекладину.
Лазить в длинных платьях было крайне неудобно и опасно, но ничего другого дочери помещика надеть было нельзя. Забираться на сеновал, конечно, тоже чревато, но меня здесь никто не сдавал: все слуги прониклись ко мне сочувствием и трепетом еще в детстве, а на случай появления отца всегда был заготовлен запасной выход, – правда, пришлось бы прыгать прямо в стог сена в конюшне, но это меньшее из зол.
– Я готова! – бодро сообщила хмурой младшей сестренке и взъерошила ее макушку.
Алиса запыхтела и принялась оправлять волосы.
А я с улыбкой смотрела на свою сестру: она всегда напоминала мне маленькую нимфу. Тоненькая, как тростиночка, с белой кожей, ясными сине-голубыми очами и светлыми пшеничного цвета волосами. Летом они у нее всегда выгорали и становились на два тона светлее. Лиса любила заплетать их в сложные и замысловатые прически и гордилась тем, что они у нее едва ли не до пят отросли, а еще она иногда грустно отводила взгляд от моих коротко состриженных темных локонов, и стыдливо краснела.
Не пристало девице ходить с такой стрижкой, но отец тогда так рассердился на меня из-за того, что умудрилась на балу отвадить от себя всех перспективных кавалеров, что тем же вечером схватил меня за волосы, вытащил на крыльцо прямо в том белоснежном бальном платье, приложил щекой к чурке, на которой Гришка дрова обычно колол, замахнулся топором, и пока я прощалась с жизнью, рубанул по толстой темно-русой косе, заверив, что в следующий раз обязательно попадет по шее.
Алиса оправила, наконец, свою прическу, вцепилась железной хваткой в мою руку и повела за собой.
– Не понимаю я тебя, Ри, ну почему тебя каждый раз приходится тащить на эти занятия – ты же любишь танцевать! – возмущенно бормотала сестренка.
– Люблю! – со вздохом созналась я.
А я и вправду очень любила уроки танца, я и себя не помнила тогда, отдаваясь музыке и старательно улавливая все замечания учителя, в такие минуты мне казалось, что я становлюсь бестелесной стихией, гибкой, невесомой и волшебной.
– Но, Пэтру это знать вовсе не обязательно! – а это уже был наш с Алисой секрет.
Для отца мы обе были совершенно бездарны – обе плохо танцевали, оттаптывая ноги партнерам, только я это делала намеренно, а Алиса потому что никак не могла перестать путаться во всех этих тактах и различных па.
Обе мы преотвратно пели: я, потому что от рождения не была наделена певучим голосом, ну а Алиса из солидарности.
И за все это мы регулярно получали наказания, но все равно продолжали притворяться.
Это потом, дождавшись, когда отец и мачеха уедут по делам в город или еще куда, мы уходили в лес в поисках заброшенной избушки лесника, и уж там я могла поупражняться в настоящих танцах, хотя и без музыки, а Лиса запевала для меня свои любимые баллады о любви и прочей чепухе.
Мы ускорили шаг, и в свою комнату я почти вбежала, торопливо натянула на себя свежее платье, собрала рассыпавшиеся волосы в пучок, пока Алиса умело затягивала шнуровку на моей спине: мы старались обходиться без помощи прислуги как можно чаще.
– Готово! – торжественно сообщила сестра и потащила меня за собой.
На бегу мы обе ввались в классную комнату, откуда для занятий давно вынесли лишнюю мебель.
Пэтр придирчиво осмотрел каждую из нас, успевая при этом соблюдать все нормы этикета, вежливо здороваясь и даже склоняя голову перед господскими дочерьми.
Я крайне не любила, когда меня рассматривают и потому ответила таким же наглым и придирчивым взглядом: ему было уже далеко за тридцать и к этому времени Пэтру как-то удалось сохранить подтянутый живот и острый, нераздвоенный жиром подбородок, хотя он не казался худым и слишком уж подвижным человеком. Но все менялось, когда начинала играть музыка, и он хватал одну из нас, увлекая в очередной бальный танец. Камзол его сегодня был темно-зеленого оттенка, отчего учитель выглядел еще бледнее, чем обычно, а без того светлые глаза казались почти бесцветными.
«Интересно, все французы не умеют загорать?» – с усмешкой подумала про себя.
Мой взгляд явно показался ему дерзким и неприличным, отчего он недобро свел брови и прищурил левый глаз, но промолчал, решил обойтись без едких фраз. Наверное, еще помнит, как я «случайно» попала ему коленом между ног, когда он также «случайно» попытался меня облапать, хорошо еще Алиска этого не видела – она в свои четырнадцать оставалась совершенным ребенком, до неприличия наивным и доверчивым: и это при таком-то папаше как у нас!
– Сегодня вы обе должны приложить все силы, чтобы освоить мои уроки, – напутственно произнес Пэтр, – он не любил говорить по-русски и часто изъяснялся на французском. Алиса знала его хуже, чем я и потому раздраженно морщила носик, когда чего-то не понимала, ну а я иногда делала тоже самое просто, чтобы позлить его.
– Я никогда в своей жизни не встречал настолько бездарных учениц! Как можно так плохо танцевать вальс! – примерно через час нудных и выматывающих тренировок произнес учитель, в голосе его сквозило отчаяние и злость.
– Почему вы так злитесь, мы с Алисой и раньше танцевали плохо! – невинно поинтересовалась я.
– Через два дня в городе в доме у Синевских состоится бал и ваш отец сказал, что обе дочери, в особенности старшая, должны танцевать безукоризненно, иначе он уволит меня, а я, знаете ли, пока еще не хочу терять этого места! – ворчливо отозвался он.
«Мда-а-а, опять будут унизительные смотрины и попытки засватать меня какому-нибудь вдовцу или престарелому старикашке! Что-то в последнее время папочка вплотную взялся решить мою судьбу!» – с досадой посмотрела на Пэтра, он как будто и не догадывался, что никто из нас двоих не расстроится, если его уволят, странный человек.
Настроение совсем испортилось, захотелось опять сбежать на сеновал к Стешке. Стешка, это моя ручная куница, рыженькая такая с аккуратными оттопыренными ушками и белой шерсткой на груди, я ее у заезжих цыган тайком выменяла на гребешок с самоцветами и с тех пор прячу в небольшой клетушке на чердаке, отец ее сразу удавит, если узнает, а она между прочим мой друг, Стеша всегда успокаивает меня, когда мне плохо, она и выслушает, глядя на меня своими умненькими черными глазками, и на плечо заберется, ткнувшись мордочкой в ухо.
После новости о предстоящем бале танцевать лучше никто из нас не стал, что ввергало француза в бездну отчаяния, не сдержав крепкого словца, он пулей вылетел из классной комнаты и оставил нас одних.
– Что будем делать? – тихо спросила Алиса, напряженно опустив плечики.
Я молчала и нервно теребила подол платья. После наказания с отсечением моей драгоценной косы я уже не решалась открыто грубить и пакостить «женихам» на балу, стала пытаться избежать самого посещения сего мероприятия. Прикидываться больной было бесполезно, и я как-то по осени специально застудила ноги и провалялась с температурой в полубреду целую неделю – никуда поехать не смогла, да и Алиску без меня никто на бал потащить не мог, все же полагалось сначала сватать старшую дочь, зато как только я стала поправляться отец с превеликим удовольствием отходил меня ремнем по спине так, что кровавые царапины остались и превратились в уродливые бледно-розовые полосы на светлой коже. Отец знал меня как облупленную, знал все мои хитрости и знал, что я неспроста заболела.
Через месяц, когда намечались именины в доме у Соловьевых, я подвернула ногу, сильно подвернула, едва не сломав, и тоже никуда не поехала, правда, неделю потом мыла полы на первом этаже, ругаясь про себя и зажимая зубы, чтобы не стонать и не всхлипывать от боли, потому что мыть пол с перебинтованной ногой, которую по наставлению лекаря нельзя было утруждать, было очень трудно.
Именно поэтому отец не говорил нам о новой поездке, чтобы не дать времени придумать очередную уловку, а я и не придумывала, прошлый урок был слишком красноречивым примером.
Нет, если вы подумали, что я говорю о мучительном мытье полов, то вы сильно ошибаетесь, помимо этого было еще кое-что.
Однажды вечером отец вызвал меня к себе в кабинет, я, прихрамывая, явилась, закрыла за собой дверь и выпрямилась, смело смотря ему в лицо.
С минуту он молчал, мучая меня этим ожиданиям, наблюдая за тем, как я напрягаюсь, чувствую ломоту в левой ноге, потому что на правую опереться не могу и сесть тоже дозволено не было.
– Ты ведь знаешь в чем дело, Риана! – спокойно начал он.
Я внутренне сжалась от его подозрительно мягкого тона. А еще я не любила своего имени, дурацкое оно у меня, не как у всех. Кухарка рассказывала мне, что его придумала мама, соединив имена своей матери и матери отца Ирины и Анны, получилось, на мой взгляд, совершенно никчемное, заморское имя. Из уст других детей оно звучало как прозвище зато, когда появилась Алиса и начала говорить, она сразу превратила его в короткое и ласковое Риа, так меня стали называть многие из моего окружения. Риа нравилось мне больше, хотя и оно не походило ни на одно другое славянское имя.
– О чем вы, папенька? – выдавила я из себя так же вежливо и невинно. Полагалось еще и смиренно голову опустить, а я не могла, мне казалось, что так я дам ему знать, что сломалась, позволила распоряжаться своей волей – так было в большинстве семей вокруг, но не в моей и не со мной.
– Если бы ты родилась мальчиком, все было бы иначе, – со вздохом сообщил он.
Это я тоже знала и давно. Он отставной офицер, полковник, очень хотел иметь сына, а не двух дочерей, но мама не подарила ему такого счастья и умерла, когда Лисе не исполнилось и двух лет от пневмонии, оставив нас на воспитание этого бесчувственного мужчины.
Он женился во второй раз, из холодного расчета, чтобы было кому нас вырастить и чтобы было кому родить желаемого наследника. Однако, и тут судьба сыграла с ним злую шутку: мрачная и хладнокровная Милена не была способна родить и выносить здорового ребенка, и в обоих случаях она рожала мертвых младенцев и сама едва тоже не отдала богу душу.
Наверное, он смирился с тем, что у него не будет сына, но всю свою желчь и разочарование неизменно выливал на нас с Алиской, чаще на меня, потому что я была старше, выносливей, упрямей и непокорной.
– Я не виновата в том, что у вас нет наследника! – бросила ему в лицо и почти с удовольствием отметила ярость в его глазах, для него напоминание о собственной ущербности было крайне неприятным.
– Хватит! Ты слишком много говоришь, – угрожающе произнес он, и я немного опустила взгляд, почувствовав, как сгущаются тучи над моей головой.
– Если ты еще хоть раз попытаешься испортить мои планы, клянусь, я возьму свой ремень… – он замолчал на несколько мгновений, а я даже не шелохнулась, я умела терпеть боль и давно уже не кричала, когда меня били.
– И не оставлю ни одного живого места на теле твоей горячо любимой сестрицы! – закончил свою фразу он.
Сердце в груди сжалось, я вздернула подбородок и опалила его яростным взглядом, который встретился с его насмешливым и бездушным. Я знала, он так и сделает: накажет ее вместо меня, потому что только так ему удавалось добраться до моего сердце и ранить меня, заставить ненавидеть не только его, но и себя саму.
Лиса боялась боли, боялась крови, боялась одного вида отцовского ремня. Она не умела выносить это и, если он наказывал ее, истошные и жалобные крики разносились по всей усадьбе, заставляя меня биться головой о стенку и затыкать уши от бессилия, потому что будучи запертой в собственно спальне я ничем не могла ей помочь и не могла остановить его.
Он нечасто это делал, только тогда когда считал, что я заслуживаю особого наказания, но она помнила эту боль подолгу: месяцами, а то и годами, хотя ее спину он еще не украсил такими шрамами как мою.
– Не надо трогать ее, она никогда не перечила вашей воле, отец! И я… тоже больше не стану! – сказала ему то, что он так хотел услышать. Изо всех сил старалась не показать как страшно мне от одной мысли, что он может так поступить с ней снова.
Вырвалась из мрачных воспоминаний и посмотрела на свою притихшую сестренку, конечно, об угрозах отца я ей ничего не говорила, она итак боялась его до смерти.
– Поедем на бал! – спокойно ответила я и направилась к выходу.
– Но как же я … если он отдаст тебя кому-нибудь, – голосом полным ужаса прошептала Алиса.
А я застыла на месте, не в силах даже повернуться к ней лицом, кусая губы – а я не знала, что делать тогда, не знала, как оставлю ее один на один с холодной и чужой женщиной и человеком, которого принято называть «папенькой».
– Этого не случится, я что-нибудь придумаю, ясно? Я не брошу тебя, Лисенок! – порывисто развернувшись и ухватив сестру за плечики, заглядывая ей в глаза, заставляя поверить в каждое слово.
«А как я это сделаю?» – голова заболела от расстройства.
Через полчаса нас позвали за стол ужинать.
В столовой как обычно стояла гробовая тишина.
Отец сидел во главе семейства, Милена по правую руку от него, оба молчаливые и совершенно спокойные. Алиса и я усаживались рядом, но в нашем молчании всегда было тяжелое давящее напряжение, боязнь совершить одно неверное движение и разозлить отца.
– В среду мы едем на бал! – объявил он, когда слуги принесли чай.
– Это просто замечательно! – с сарказмом заметила я.
Отец нехорошо свел брови, придирчиво изучая мое лицо.
– Завтра поедешь с матерью выбирать себе новое платье, ты должна выглядеть идеально! – сурово произнес он.
– Она нам не мать! – твердо ответила ему и прежде, чем отец ответил бы, продолжила. – Но я, конечно, поеду в город и выберу все необходимое, чтобы соответствовать своему статусу, отец! А что насчет моей прически? – снова примешав иронию в голос и тряхнув короткими прядями, выбившимися из скудно пучка на затылке, произнесла я.
Глаза главы семейства потемнели от злости, он сжал руки в кулаки, словно был готов в любую минуту сорваться с места и схватить старшую дочь за горло.
– Мы обязательно что-нибудь придумаем! Служанка Матильды, Вита, способно сотворить красавицу даже из настоящей уродины! – вставила свое предложение Милена, со снисхождением глядя на свою падчерицу.
Отец разжал кулаки и взгляд его несколько прояснился.
– Хорошая идея, так и поступим, дорогая!
Я уткнулась в чашку с зеленым чаем и не поднимала глаз, зная, сколько ненависти они могут в них сейчас разглядеть.
Милена презирала меня также сильно, как и я ее! Она никогда не заменит нам мать и еще она завидовала мне, я это знала, видела в каждом взгляде: завидовала моей молодости и красоте. Сама она уже имела седины на голове, на лице ее появлялись морщинки, волосы были тусклыми и редкими, она была ниже меня почти на полголовы и была слишком худа, потому что все время мучила себя диетами.
Я же, как и Алиса, унаследовала мамину красоту ее утонченные черты лица, ее фигуру с плавными женственными изгибами, у меня были большие выразительные глаза, густые ресницы и темные брови, чистая бархатистая кожа и здоровый румянец на щеках. Мужчины смотрели на меня, как собаки на аппетитную кость, – это правда, но я скорее согласилась бы стать уродиной, чем быть объектом вожделения.
«Что ж, видимо, мне в самом деле придется поехать на этот чертов бал!» – бросила беглый взгляд на Алиску, которая совсем побледнела: наверное, мысленно она уже прощалась со мной.
Тонкие девичьи ручки не удержали чашку, она слишком сильно нервничала в присутствии этих двоих. Фарфоровая чашка из любимого сервиза Милены полетела на пол и звонко разбилась, Алиса вскрикнула, зажмурилась и вжала голову в плечи.
– Мерзавка! Ты нарочно это сделала! – обвинительно завизжала мачеха, подскочив со своего места, и целенаправленно направилась к замершей от ужаса девушке.
Я тоже тут же подскочила со своего места, преграждая ей путь и воинственно вскинув голову.
– Куда это ты собралась? – фыркнула я, и плевать на то, что отец заставлял нас уважительно с ней общаться, – я не позволю этой твари обижать сестру.
– Она разбила чашку их сервиза моей покойной матери и должна ответить за это! – едва ли не переходя на визг, произнесла Милена.
– Какого сервиза? Вот этого? – поинтересовалась я, схватив точно такую же чашку и с наслаждением швырнув ее на пол, а потом взяла еще и блюдце с такими же красными розочками и тоже швырнула на пол со словами:
– Вот это я делаю нарочно, а она, уронила ее случайно, теперь ты видишь разницу? – я не боялась ее, я была настолько зла, что мне казалось я смогу придушить ее своими же руками.
– Довольно! – прогремел голос отца, и все затихли, только Алиса приглушенно всхлипнула.
Он встал со своего места, с грохотом уронив стул, и направился ко мне.
– Ударите, папенька? А как же бал? Я пойду на него с синяками и кровавыми ранами? А как же поход по торговым лавкам? – кажется, я окончательно потеряла инстинкт самосохранения.
Отец ударил меня по лицу, всего лишь пощечина, но щека запылала огнем, а я лишь с ненавистью смотрела на него.
– Кажется, я уже предупреждал тебя! – начал он.
– А я ничего такого не сделала, это она первая начала к нам придираться! – ответила и получила вторую пощечину, почувствовала привкус крови на губах – все верно он не любит, когда ему перечат.
– Накажи ее так, как посчитаешь нужным, Милена! – произнес отец, указывая на младшую дочь.
– А ты под арестом – выходить будешь только тогда, когда я разрешу, с сестрой общаться запрещаю, и молись, чтобы эта поездка оказалась удачной, и мне удалось найти для тебя достойную партию!
Милена схватила Алису за руку и куда-то потащила: она не станет ее избивать, это я точно знала, но унизить, запугать она сможет.
Я прожгла мачеху убийственным взглядом, не боясь гнева отца.
– Обидишь ее и пожалеешь об этом, – прошипела ей в спину.
Отец снова замахнулся для удара, и я могла бы увернуться, но знала, что так будет только хуже, да и не так и страшны для меня его пощечины.
Он сам запер меня в моей спальне и запретил кормить и поить до ужина следующего дня.
Обессиленная, я упала на кровать, проглатывая подступающие слезы, сдерживая их внутри.
***
Николай провернул ключ в двери дважды и спокойно направился в свой кабинет.
«Мой характер: в каждом слове и жесте! Каждый раз, когда смотрит с вызовом, словно готова взять оружие и вызвать меня на дуэль!»
Она не боялась его и не боялась наказания, она была язвительной и резкой – любой отец гордился бы таким сыном. Но дочь, дочь обязана быть покорной и смиренной, а не дерзить своему отцу при каждом удобном случаи.
«Ничего, скоро я найду для тебя достойного мужа, способного укротить твой нрав!» – злорадно подумал он, закуривая трубку.
Часть 1. Глава 2
Кирилл Олегович Синевский был дворянином с древней родословной. Фамилия его в городе была постоянно на слуху и имела огромный вес в нашем обществе, можно сказать, что без его ведома в городе вообще ничего не происходило.
Бал у Синевских всегда представлял собой нечто грандиозное и пафосное.
По такому случаю непременно нужно было явиться в лучшем виде, но платье Милена приобрела без меня, просто притащив ко мне швею и заставив ту еще с вечера подогнать его под мою фигуру.
Я не любила зеленый цвет, и она это прекрасно знала, наверное, поэтому именно таким оно и оказалось. В остальном же придраться было не к чему: красивое, пышное, воздушное, в меру скромное, слегка приоткрывающее мою шею, а при достаточном затягивании корсета еще и демонстрирующее наличие груди.
Немолодая, но шустрая Вита колдовала над моими волосами еще больше, чем швея, закручивая короткие пряди и укладывая их и в каком-то одной только ей понятном порядке.
Получилось действительно красиво и несколько неординарно: она не скрывала длины моих волос, не прикалывала шиньонов и не использовала париков, чего я боялась больше всего, но она уложила мои подкрученные пряди, придав им объем и пышность так, что мне даже в определенной степени это понравилось.
Милена внутренне злилась, но было ясно, что желание окончательно от меня избавиться сильнее, чем желание видеть меня неряшливой и опозоренной перед обществом.
Мы с Алисой смело выбрались из кареты. Я взяла ее за руку и сжала холодные пальцы, постаралась приободрить хитрой улыбкой, но она пока что не поддавалась.
Для нее на этот раз новых платьев не покупали, впрочем, у сестренки хватало нарядов, еще не опробованных на балах, поэтому сегодня она выбрала наряд сама, похожего на мой зеленого оттенка: явно чтобы поддержать меня морально, и я, конечно же, оценила этот порыв.
Мы оказались в огромной шумной зале, отдали дань уважения хозяину дома и вскоре влились в атмосферу всеобщего праздника и веселья. Здесь уже собралось порядком народу. Многие из них танцевали, кружась по отполированному паркету, смеялись, нашептывали что-то друг другу, дамы загадочно помахивали веерами и строили глазки кавалерам, другие отдыхали, устроившись на специально приготовленных для этого софах или диванчиках.
Я бы с превеликим удовольствием туда направилась, но рассчитывать просто отсидеться в каком-нибудь уголке за колонной не стоило.
Мне полагалось танцевать именно с теми, с кем будет угодно отцу: взрослыми, солидными, занудными мужчинами.
– Будь у меня на виду! – наставительно напомнил он, оставляя нас с Алиской и Миленой посреди этого великолепия.
Я прислушалась к музыке – вальс! Мне нравился вальс, но я не любила весь этот шум, взгляды, интриги. Вокруг хватало молодых людей и, наверное, кого-то из юных дворян вполне можно было бы назвать привлекательными, но я все равно их не замечала.
Сердце мое было совершенно спокойным. Да и какой смысл заглядываться на них – я не тешила себя мыслью о том, что смогу полюбить чужого и незнакомого мне мужчина и не видела ни в одном из них того благородства и того темперамента, какой хотела бы найти в будущем супруге.
Были среди них позеры, гордецы, трусы, застенчивые неудачники, бабники – я читала это все в их взглядах, жестах, походках, манере говорить и не испытывали ничего, кроме разочарования и скуки.
У Алисы же глаза горели, она уже мечтала о любви, надеялась, что судьба сведет ее с идеальным мужчиной и все время искала его глазами. Она доверчиво улыбалась, и сердце ее нередко тревожно билось от волнения и смущения.
Радовало меня только то, что она неизменно обращалась ко мне за советом, указывая на предмет своих волнений и спрашивая, что я о нем думаю. Я же снисходительно ей улыбалась и делилась своими догадками. Боялась, что обидится и не станет слушать, но она всегда слушала и всегда доверяла. В нашей семье только я ее защищала, прикрывала собой, если могла, брала на себя вину, присматривала за ней, жалела, выслушивала и фактически именно я, а не Милена, заменила ей мать.
***
Отправив графа Стриговского к своей дочери и проследив, чтобы та приняла приглашение, Николай задумался: «Конечно, для графа мы не настолько благородны и единственное, что может заставить его жениться на ней, это ее красота. Хотя он достаточно искушен в этом вопросе: как-никак дважды был женат, да и любовниц у него было немало, одна другой краше! Чем его может заинтересовать глупое, невинное и крайне невоспитанное дитя?»
Николай тяжело вздохнул, особо не рассчитывая на благосклонность графа, хотя горизонты могли бы открыться большие: Стриговский имеет хорошие связи, часто принимаем во дворе государя!
Князь Строгонов поискал взглядом место для отдыха и неожиданно увидел подозрительно знакомое лицо, сделал несколько шагов по направлению к новому гостю и так и замер – Крайнов, друг его молодости! Они с Владимиром ни одну войну вместе прошли, и имения у них были соседние, но друг вот уже двенадцать лет как покинул страну, оставив заведовать всем своего управляющего, да и письма от него приходили крайне редко.
– Владимир? – изображая непомерную радость, поприветствовал он приятеля.
– Николай! – ответил тот, пожимая руку.
– Что же ты, вернулся из заграницы, а друга и не навестил даже! – с укором произнес Строгонов.
– Прав ты, Николай, как есть прав, не смог отказать Синевскому, пришлось, не распаковывая пожитков, отправляться на бал! Мы с ним прошлым летом в Австрии столкнулись и сдружились, вот пообещал навестить при первой же возможности и не смог отказать! – с усмешкой сообщил Владимир.
Николай присел рядом и цепко изучил старого приятеля: тот был почти на десять лет старше его самого, голова совсем седая, как и длинные усы, лицо испещрено морщинами, но зато во всем, начиная от выражения глаз и заканчивая костюмом Крайнова, читалось его превосходство – тот явно разбогател за эти годы еще больше, да и вес приобрел немалый, раз сам Синевский потребовал его немедленного визита к себе.
– Как поживаешь, приятель? Как сын твой? Женился, порадовал старика внуками? – дружелюбно поинтересовался Николай, задержав дыхание в ожидании ответа.
– Костя-то? Нет, он у меня совсем разболтался, брат! Никак не может за ум взяться! Отдал его на службу, думал, там его дисциплине научат, а он, по-моему, еще развязней стал: две дуэли устроил в первый же год служения! Вот решил вернуть его домой, оставить тут в глуши: пусть сам займется усадьбой, наведет порядки в имении, дело наше продолжит, управленца проворовавшегося на место поставит! Парень-то ведь он образованный, все может, да желания нет! – со вздохом сообщил Крайнов.
Николай молчаливо поджал губы: он завидовал другу, который выбился в люди по-настоящему, и в то же время появилась хорошая возможность выгодно сплавить свою дочь.
– А как твои дочери – уже невесты небось, а? – добродушно поинтересовался друг.
– Невесты, старшей уже восемнадцать лет, пора мужа искать, чтоб не засиделась в девках-то! Да вот подходящей кандидатуры никак сыскать не могу, – печально вздохнул Строгонов, разводя руками.
– Хм, а познакомь-ка меня со своей красавицей, а вдруг она Константину приглянется? – задумчиво произнес Владимир.
– А и правда, почему бы и нет! Она у меня девка воспитанная, хозяйственная, норовистая – подстать твоему бравому парню будет, да и участки наши объединим, двойная выгода получится! – изображая на лице радость, сообщил он.
Николай поискал взглядом дочь и, приметив ту у другом конце зала, торопливо направился за ней.
***
«Папа идет за мной!» – увидела, как он прорезает толпу отдыхающих, прожигая меня пылающим взглядом, и приготовилась к худшему. После этого уродливого пятидесятилетнего графа Стриговского я не рассчитывала на что-то лучшее! Хорошо еще, что тот и сам не особо мной заинтересовался, ему тоже происхождение да связи нужны, а у нас не такой уж и знатный род: бесславный считай, молодой совсем.
– Риана, следуй за мной! И веди себя смирно, не то пожалеешь, что родилась на свет! – прошипел он мне на ухо и потянул за собой, изображая из себя улыбчивого и заботливого папочку, даже женушку свою ненаглядную оставил одну.
Владимира Петровича я узнала не сразу, смущенно застыла на месте, не веря, что отец собрался меня сватать ЕМУ!
«Крайнову же уже никак за шестьдесят стукнуло, вон уж и на голове одни седины!» – я испуганно на него таращилась, нервно сжимая пышную ткань, даже поклониться чуть не забыло, а в горле так пересохло, что я и слова вымолвить не могла, когда он руку мне целовал.
– Хороша девица, – одобрительно произнес Крайнов, а у меня сердце упало, и руки затряслись от ужаса.
– Ты поди и не помнишь моего Костю, да? – неожиданно спросил он, а я лихорадочно стала вспоминать.
«Костя, Костя, Костя… это же его сын! Сколько ему сейчас? Тогда ему лет пятнадцать было, а мне только восемь исполнилось, значит, сейчас ему двадцать пять должно быть…» – торопливо высчитывала я, вспоминая темноволосого мальчишку, которого и видела всего пару раз, да и то он на меня не смотрел, мелкая для него была!
– Смутно припоминаю, ваше благородие! – краснея, ответила ему и опустила взгляд.
Этот человек всегда вызывал у меня уважение: у него был редкий добросердечный взгляд, мягкий голос и после того, как я догадалась, что он не собирается брать меня в жены, я немного даже пристыдилась таким мыслям. Когда-то в детстве, когда он с гостинцами для нас с Алисой приезжал в наше имение, я мечтала, чтобы он был моим отцом.
