Текст книги "Сезон тропических дождей"

Автор книги: Леонид Почивалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

Демушкин задумался, склонив голову набок, постучал машинально по столу карандашом. Все знали: раз поверенный стучит карандашом, значит, размышляет о чем-то важном.

– Да… – протянул он. – Обстановочка в стране не из радужных…

Снова провел взглядом по лицам собравшихся, словно отыскивал среди них сообщников своей мысли, и вдруг его глаза остановились на Антонове.

– Неполадочки у нас в режиме. Неполадочки… – сказал сокрушенно, продолжая глядеть на Антонова.

Поверенный в строгом разговоре с подчиненными любил употреблять уменьшительные слова, стремясь этим придать своей речи саркастическое звучание.

– Что вы имеете в виду? – не понял Антонов.

– Имею я в виду некоторых дамочек из нашей колонии. Вчера еду в машине с заместителем комиссара по иностранным делам Гардинером по центру Дагосы – с книжной выставки вместе возвращались – и вдруг у светофора, этак перед самым радиатором, явление Христа народу: Рожкова, бухгалтер из торгпредства, а с ней наша Полина Кузьминична. Обе потные, красные от натуги, семенят по асфальту торопливыми ножками, одна на плече тащит ковер в рулоне, другая в авоське тефалевые кастрюли и сковородки – в «Монопри» купили. Постовой полицейский специально движение придержал, пропуская эту живописную парочку. Гардинер усмехнулся: «Ваши?» – «Нет! – отвечаю. – Не узнаю. Вроде бы не наши». А Гардинер уверенно: «Ваши! Сразу видно. Ваши женщины любят по магазинам ходить, – и рассмеялся. – Чего они в наших магазинах находят? Почти никаких товаров».

Поверенный снова взглянул на Антонова, как будто только что произнесенное адресовалось лично ему.

– Можете себе представить, как мне было приятно это слушать. В стране особое положение, а они пешком но городу, нагруженные, как верблюды. Ведь предупреждали не раз! Как же так получается?

Было ясно, что спрос сейчас идет почему-то именно с него, Антонова.

– Не знаю, как получается, – не выдержал Антонов. – Все отлично представляют обстановку. Предупреждены…

Поверенный досадливо махнул рукой, не принимая никаких возражении, покопался на столе среди бумаг, извлек из этого вороха журнал в пестрой обложке, полистал, нашел нужное и поднял над головой, демонстрируя всем:

– Вот, полюбуйтесь. Наши на африканской барахолке. Торгуются. Слава богу, это не в Асибии, а у соседей, но все равно – наши!

На цветном снимке были изображены три белые женщины, которые, выразительно вскинув руки, пытаются объясниться с торговкой-африканкой у палатки со всякой хозяйственной ерундой.

– Видите, как зацепили? И подпись: «Русские дамы покупают у африканки стеклянные бусы, сделанные на Тайване». Позор!

Поверенный помолчал, покатал карандаш по столу. Снова строго сдвинул брови:

– Надо еще раз собрать женщин, разъяснить…

«Ну что он талдычит все одно и то же, – раздраженно подумал Антонов. – Чего разъяснять? У людей накапливаются деньги, их надо тратить. Хотят что-то купить. Хотя бы те же отличные французские тефалевые сковородки, на которых никогда ничего не подгорает. Естественно, наши их покупают в большом количестве – для себя и знакомых. Рожкова, бухгалтер торгпредства, уезжает через неделю на Родину совсем. Срок кончился. А куда Рожковой девать деньги? Ее честно заработанные деньги, нажитые тропическим зноем, тяжким потом, кровавыми пятнами раздавленных комаров на икрах, кормежкой – какую бог послал, махровым одиночеством в чужеземье. И не вина ее, а беда, что в пыльную африканскую жарищу эта немолодая женщина вынуждена таскаться пешком по городу. Личной машины, как у поверенного, у Рожковой нет, вот и «семенит ножками по асфальту». Нельзя всех ставить на одну доску. Вон во втором ряду сидит чистенький, ухоженный, с четким пробором, ласковыми бархатными глазами Борщевский. За него бы взяться! Настоящий жлоб – придавит любого за грош. Уж он-то из «заграницы» выжмет все».

– …И, вообще сейчас нужно сократить всякие связи, не имеющие прямых служебных задач… – вывел Антонова из раздумья строгий тенорок поверенного. – Я вот сегодня изумился, смотрю, у нас на доске висит объявление: волейбол с французами! Нужен ли он сейчас, ваш волейбол? Явятся люди из противоположного нам лагеря, явятся на территорию посольства, вы будете с ними гонять мяч, потом, как положено, поить гостей пивом, лясы точить… А может быть, они как раз и пускают вредные слухи. Я решительно против этой встречи.

– Но, Илья Игнатьевич! – порывисто поднялся со своего места Эдик Мамрыкин, стажер посольства, культурист и добровольный спортивный организатор. – Как же это можно отменить? Мы их давно пригласили, они готовились… Как же отменить! У нас ведь первенство по городу. И вдруг безо всякого повода… Ведь ни военного положения, ни комендантского часа. Только слухи… Это же неприлично! Неприлично!

Огромный, с мощными атлетическими плечами Мамрыкин говорил жалобным, почти детским голоском и сейчас был похож на обиженного большого ребенка.

– Конечно, неприлично! – невозмутимо вставил Ермек Мусабаев, и тон у него был, как всегда, такой, будто он и произносит решающее слово.

Напряженность атмосферы разрядил советник Рудольф Павлович Канашевич, немолодой кадровый дипломат, неизменно выдержанный, умеющий ловко, одной-двумя фразами выводить подобные заседания из конфликтных ситуаций, а такие ситуации случались тут нередко: посол горяч и непреклонен, Демушкин – обидчив, среди дипломатов много молодых, и все с норовом.

– Отменять назначенное в самом деле неудобно, – произнес он как всегда тихим, спокойным голосом, задумчиво глядя на свои лежащие на столе руки со сцепленными пальцами. – Но на будущее учесть. Я полагаю, Илья Игнатьевич прав: время ли сейчас для таких соревнований?

– Конечно, не время, – быстро поддакнул Борщевский и обратил свои мягкие, широко раскрытые, внимающие глаза на поверенного.

Замечание Канашевича спасло предстоящую встречу по волейболу, к которой посольская молодежь давно готовилась. Волейбольная команда французских специалистов, работающих в Дагосе, считалась в иностранных колониях лучшей, и наши надеялись взять над ней верх. Развлечений здесь мало – воскресное купание в океане да волейбол. Обычно вся колония собиралась болеть за своих ребят.

«Все-таки Демушкину сегодня дважды утерли нос – Богма и Канашевич», – злорадно подумал Антонов, когда было объявлено, что совещание закончилось и все задвигали стульями, вставая и торопясь вон из душного, согретого двумя десятками потных тел кабинета посла.

Антонов выйти не торопился, знал заранее: поверенный его задержит.

– А вы, Андрей Владимирович, погодите чуток. – Демушкин указал на стул недалеко от себя. – Вопросик есть один.

Ну, раз «чуток», «вопросик», значит, разгон будет на всю катушку. Несмотря на внешнее спокойствие, поверенный, несомненно, раздражен неповиновением, которое позволили себе на совещании подчиненные.

«Сейчас снова возьмет карандаш и постучит им по стеклу на столе», – подумал Антонов.

Поверенный действительно потянулся к карандашу, но, взяв его, не постучал, а назидательно потряс им в воздухе.

– Ну что ж, докладывайте о своем рыцарском подвиге по дороге из Монго. – Демушкин наморщил лицо улыбкой.

Антонов коротко доложил.

Поверенный долго, многозначительно молчал, склонив над столом голову и поигрывая карандашиком. В конечном счете сейчас, в отсутствие посла, Демушкин облечен полной властью и здесь, в Дагосе, никто не волей опротестовать его решение. Может отправить в Москву за серьезное нарушение трудовой дисциплины. Вполне может.

– Я не мог поступить иначе, – не выдержал молчания Антонов.

– Значит, вы считаете, что поступили правильно? – Глаза Демушкина блеснули пронзительной холодной голубизной.

Антонов выдержал взгляд:

– Считаю, что да! Поступил правильно. Как человек… – и сам удивился, как громко прозвучал его голос. Помолчал и добавил упрямо: – Как советский человек!

И тут же почувствовал, что переборщил, что спорит по-мальчишески.

Словно подчеркивая этот его промах, поверенный снисходительно улыбнулся:

– Как советский человек, – он выделил эти слова интонацией, – вы уже успели в работе допустить не один первоклассный ляп. Вы, Андрей Владимирович, простите за откровенность, частенько поступаете как экзальтированный юнец, а не как профессиональный дипломат, тем более консул… – Поверенный сделал короткую паузу и два раза стукнул карандашом по стеклу. – Как исполняющий обязанности консула. Временно исполняющий! Конечно, наша работа – это творчество, но в ней есть свои правила. И железные. И их следует точно придерживаться. Да-с! А вы хотите только творчества, но без правил. Да и не творчество у вас, а порой просто сумасбродство. Как вы могли, например, уехать в Монго без шофера? Один!

Поверенный вздохнул, прикрыв на минуту свой ясный взор тяжелыми веками. Казалось, ему тягостно разговаривать с Антоновым, который все равно ничего не поймет.

– Иногда, глядя на вас, Андрей Владимирович, я думаю: как вы с таким характером оказались на дипломатической работе? Вы же здесь случайный человек.

Антонов откинулся на спинку стула. Он чувствовал, как в нем закипает гнев, но на этот раз был уверен, что полностью владеет собой.

– Вполне возможно! – кивнул он и вдруг ощутил в себе неожиданную озорную веселость. – Вполне возможно. Видите ли, Илья Игнатьевич, меня может утешить лишь то, что я здесь не один «случайный».

Глаза их встретились, и Антонов подумал, что в другие времена при других обстоятельствах в этом безоблачно беспощадном взгляде он бы прочитал себе приговор.

– Пишите объяснительную записку! Во всех подробностях! Я пошлю ее в Москву. – Демушкин сделал намеренную паузу. – Со своим мнением.

Ах, вот как! Значит, приговор все-таки вынесен!

7

– Андрей Владимирович! Вы слышите меня? – Он пришел в себя от голоса Клавы, которая, сидя за машинкой, смотрела на него прищуренными смеющимися глазами. – На вас лица нет. Опять?

– Опять! – Он мрачно усмехнулся. – Да разве с ним…

Клава приложила палец к губам, призывая к осторожности:

– Тсс…

Антонов махнул рукой:

– Волков бояться…

– Вас, между прочим, с двенадцати ожидает Гурген Эдуардович.

– Иду! – Уже от дверей, обернувшись, сообщил: – А я, между прочим, задание выполнил. «Бурда» прибыла. Верочка прислала. Целых пять номеров. Последних.

Клава радостно всколыхнулась:

– Правда?! Что же не принесли?

– Забыл! Но какая разница? Привезу вечером. Главное, Клавочка, то, что я о вас помнил даже за кордоном.

– Спасибо… – Кончик ее носа-пуговки стал алым.

«А черт с ним, с Демушкиным, – подумал Антонов. – Где-то теряешь, где-то находишь. Вот принес радость девчонке, и на душе легче».

Но на душе легче не стало. Настроение после разговора с поверенным было испорчено, и, судя по всему, надолго. Он шел но дорожке в парк, где его ожидал Аревшатян, и клял себя за несдержанность. Вел себя с поверенным как мальчишка. «Экзальтированный юнец»! В этом-то Демушкин, пожалуй, прав. Антонов сам знает за собой этот грех – эмоции захлестывают разум. Пусть Демушкин ему не нравится, но, если встать на позиции начальника, то что ему, Демушкину, нужно было говорить Антонову? Благодарить за нарушение инструкции? Например, за то, что поехал за дипами один, без шофера? Или делать вид, что ничего не случилось? Поверенный говорил то, что велел долг. Другое дело – как говорил. Но это уже относится к особенностям их взаимоотношений.

В саду, заложив руки за спину, медленно, чуть вразвалочку, прохаживался Гурген Аревшатян. Под его подошвами звонко, как морозный снег, поскрипывал крупнозернистый морской песок, которым посыпают здесь дорожки. В зеркальных выпуклостях ботинок горячо полыхали два солнца. Даже в самую непутевую дождливую погоду Гурген Аревшатян появлялся на людях в обуви неизменно до блеска начищенной. Он вообще имел пристрастие к блестящим поверхностям: материалы для костюмов выбирал такие, чтобы были с отливом, шевелюру свою, в которой уже слегка проблескивали прожилки ранней седины, смазывал каким-то кремом, и она казалась нейлоновой, как парик. А жгучие черные глаза блестели с такой силой, что можно было подумать, будто и они чем-то смазаны.

Однако слабость ко всему источающему блеск никак не соответствовала сущности этого человека, сдержанного, застенчивого, деликатного.

– Гурген, привет! Извини, что задержался. Прозаседались.

Стоило Антонову взглянуть на доброе усатое лицо Аревшатяна, как настроение у него тут же резко пошло вверх.

– Я тебе, Гурген, привез из Монго отличных немецких сарделек – целых три килограмма! Ешь на здоровье!

Аревшатян никогда громко не смеялся, только вспыхивал тихой улыбкой.

– Сардельки! Неужели тебе в Монго нечем было заняться более подходящим?

– Я и подходящим занимался. И этим тоже. Ты же любишь сардельки.

От посольства до госпиталя ехали почти полчаса, и Антонов рассказал о том, что произошло вчера на дороге.

– А кто она, эта женщина? – поинтересовался Аревшатян. – Какого роду-племени?

– Понятия не имею! – вздохнул Антонов. – Но, представляешь, почему-то не дает мне покоя ее судьба. Кажется, если я о ней сейчас не побеспокоюсь, человеку будет худо. Какая-то блажь напала.

– Это не блажь, – спокойно определил Аревшатян. – Это называется совесть. – Он улыбнулся одними глазами. – Встречается временами. В наше время относится к патологии.

Они рассмеялись.

– Конечно, посмотрю ее, – продолжал Аревшатян. – Но я микробиолог, терапевт, а здесь, судя по твоим словам, нужен хирург.

– Что те делать? Твои черные коллеги бастуют.

У ворот больницы, которые оказались запертыми, толпилось десятка два возбужденных африканцев, мужчин и женщин. Больничный сторож, с красными, воспаленными от наркотика глазами – он жевал какой-то орех – никак не мог открыть замок, чтобы впустить Антонова и Аревшатяна. Руки его дрожали, и ему долго не удавалось попасть ключом в замочную скважину. Пока сторож возился с замком, из выкриков толпившихся у ограды родственников больных стало ясно, что люди возмущены забастовкой врачей и даже грозятся расправиться с «предателями». Кто-то узнал Аревшатяна.

– Русский доктор!

Их сразу же плотно обступили с трех сторон, почти прижав к воротам.

– Доктор, помогите! У меня там дочка, кость переломлена. На руке.

– Доктор, пожалуйста, посмотрите Яози Таму. В третьей палате. Ему очень плохо. Он умирает. Умоляю.

– Доктор, взгляните на мою ногу! На мою ногу взгляните. Вон как распухла. Ходить не могу. В лесу уколол. А меня не принимают…

Они еле пробились за ворота.

– Яози Таму! Посмотрите Яози Таму! Он умирает… – летело им вслед.

– Сволочи! – пробурчал Аревшатян, когда они оказались на территории больничного парка.

– Кого это ты так? – изумился Антонов.

– Забастовщиков! Врач бастовать не имеет права. Это преступление.

Пожилая мулатка в мятом, неопрятном халате вышла им навстречу с недовольной миной:

– Посетителей сегодня не пускаем! – но, узнав Аревшатяна, радостно всполошилась: – Как замечательно, что вы оказались у нас, доктор! Просто чудо! Сейчас так нужна ваша помощь.

– Что-нибудь случилось с той женщиной, которую вчера… – насторожился Антонов.

– Нет! Нет! У нее без изменений. Здесь другое. Один больной только что доставлен. – Она оглянулась и понизила голос: – Двоюродный брат президента. Сердечный приступ. А врачей нет!

– Где он? Ведите! – распорядился Аревшатян, вытаскивая из портфеля халат.

Сестра увела Аревшатяна куда-то в глубь здания, и Антонову с полчаса пришлось пробыть в одиночестве в пустой комнате для посетителей. Он выхаживал комнату от одной стены до другой, временами поглядывая из окна в сторону ворот: за прутьями железной решетки по-прежнему сверкали белки глаз и зубы негодующих, встревоженных родственников. И вдруг там, за оградой, среди черных лиц он увидел светлое скуластое лицо в очках. Камов!

– Не мог не прийти! – смущенно пояснил Камов, перешагивая порог приемной. – Пытался дозвониться до вас, да не повезло. Вот и решил сам. Пехом! Душа неспокойна… Как она?

– Сказали – без изменений. Подождем. Туда ушел Гурген…

Камов снял очки, тщательно протер стекла носовым платком:

– Пришел сегодня утром в министерство, а меня прямо к министру, то есть к комиссару, как здесь он называется. Яо Сураджу. Тип необычный. Усищи как у Бармалея, голос капральский, пистолет как у американского шерифа – не на боку, а на животе. Обрадовался мне. Так и сказал: вся надежда на вас. Недра нам нужно открывать, и побыстрее! Обещал, что немедленно выделит мне вездеход, солдат и рабочих – открывать недра!

Камов мелко засмеялся, словно рассказал неприличный анекдот.

– Я ему объясняю: до экспедиции еще далеко, нужно вначале ваш геологический архив изучить, посмотреть, что здесь, в Асибии, увидели мои предшественники. Комиссар даже разозлился: значит, будете сперва копаться в бумажках? Буду, говорю, без этого нельзя, наука требует. Словом, получил я у хмурого комиссара разрешение на работу в геологическом архиве. Если бы вы видели, что это за архив! Маленькая комнатушка, набитая трухлявыми папками, – пыль, плесень, сырость, в углу в грудах старых бумаг твари какие-то шуршат – то ли крысы, то ли еще кто. Отвечающий за архив старик чиновник встретил настороженно. Я прошу показать все документы последней французской экспедиции, а он качает своей антрацитной головой, мол, не знаю, не ведаю, где что находится, вот стеллажи, вот папки – ищите! И ушел, подлец! Я три часа ковырялся в бумажном хламе, глотал вековую пыль. И все-таки нашел то, что искал, – первую папку с документами французов. Я знал заранее, что французы не оставили здесь ни одного основного документа, никаких прямых данных о результатах исследований. Все давно во Франции и под замками, куда более надежными, чем в этой пыльной конуре. Но я зная также, что бумаги второстепенные оставить, вернее, бросить здесь, как не представляющие ценность, они вполне могли. А даже но второстепенным можно сделать кое-какие выводы. И вот я нашел первую папку… Камов хитро прищурил под стеклами очков глаза: – Французы и не представляли, что в отбросы их геологической канцелярии сунет нос настоящий специалист-аналитик.

– На таком уровне, как Камов! – подсказал Антонов.

– Да, на таком уровне, как Камов, – без всякой тени самодовольства подтвердил геолог.

– И что же вы обнаружили в этой первой папке?

Камов поднял руку с выставленной вперед ладонью, словно призывал к неторопливости:

– Рано! Рано пока об этом говорить. Мне еще нужно хорошенько в этой пыли поковыряться, а потом над найденным хорошенько поломать голову. Говорю чиновнику: «Эту папку положите в самое надежное место и берегите пуще всего». Он вдруг заинтересовался: «А что вы в ней нашли?» А я ему: «Что нашел, то уже не потеряем – оно в моей голове!»

Хлопнула дверь, и в приемную в сопровождении сестры-мулатки вошел Аревшатян. На лице Гургена застыло странное выражение: была в нем какая-то легкая, даже, пожалуй, веселая таинственность, а под усами угадывалась лукавая улыбка.

– Пойдемте! Сейчас для вас будет сюрприз…

– Сюрприз? – удивился Антонов. – От брата президента?

– Нет! – махнул рукой Аревшатян. – Я его осмотрел, сделал что нужно. Все с ним теперь в порядке. Сюрприз вас ждет в другом месте.

Больную иностранку поместили в отдельную палату, что было необычной роскошью в этом вовсе не привилегированном заведении. Видимо, сыграла роль белая кожа потерпевшей, а скорее всего визитная карточка Антонова.

На квадрате подушки четко выделялось узкое, бледное лицо в окладе густых темных волос. Губы женщины при появлении гостей медленно растянулись в улыбке, приветливой и покойной.

– Разрешите вам представить, – Аревшатян повел подбородком вначале в сторону стоящего рядом с ним Антонова, – наш консул Андрей Владимирович, затем в сторону Камова, – э…

– Доктор наук Алексей Илларионович Камов, – пришел ему на помощь Антонов и вдруг поймал себя на том, что и Аревшатян, и вслед за ним он, Антонов, обращаются к женщине по-русски.

– Здравствуйте, господа! – сказала женщина слабым голосом тоже по-русски. В ее голосе красиво перекатывалось старомодное «р». – Я рада с вами познакомиться. Меня зовут Екатерина Иннокентьевна. А фамилия Тавладская.

Она чуть приподняла руку и сделала легкий приглашающий жест.

– Садитесь, господа!

Рука у нее была худая и маленькая, длинные ногти на пальцах без маникюра. Антонова поразил ее голос, удивительный, редкого тембра, нежно звенящий.

Напротив кровати у стены стоял диван, и обескураженные Антонов и Камов под веселым взглядом Аревшатяна покорно опустились на него. У Гургена в этот момент был такой вид, будто он и выдумал всю эту шутку.

– Я вам безмерно благодарна, господа, за то, что вчера вы пришли мне на помощь и даже доставили сюда. – Женщина чуть прищурила в улыбке большие необычного зеленого оттенка глава. – И даже не знали, кто я такая…

– Это наш долг… – пробормотал Антонов. – В подобной ситуации национальность не имеет значения…

– А кто вы такая? – вдруг напрямик спросил Камов. – И фамилия и имя у вас русские…

– Я и есть русская! – подтвердила женщина. – Такая же, как и вы.

– Но… – начал Антонов и запнулся.

– Но… – пришла ему на помощь женщина, – но не советская, гражданка Канады. А мой родной дядя Николай Николаевич Литовцев, с которым я ехала вчера из Монго, русский по национальности, а по гражданству – француз. Сегодня с утра он меня здесь навестил. И с ним был консул Франции…

Тавладская рассказала о случившемся по дороге. Обычное дело: поломка переднего колеса, машину понесло в кювет, она сидела за рулем, удержать руль не смогла. Вот и результат. Дядя до Дагосы добрался только ночью после того, как машину вытащили из кювета и отправили на ремонт в соседний городок.

– Почему же ваш дядя там, на дороге, не сказал нам, что вы русские? – удивился Камов. – Мы с Андреем Владимировичем при нем переговаривались по-русски.

Она едва заметно повела бровью.

– Бог его знает! Думаю, опасался…

– Опасался? Чего же? – удивился Антонов.

– Как вам сказать… Ведь у вас в России, как мы слышали, не очень-то жалуют эмигрантов и их потомков. Подумал: вдруг не захотите помочь «бывшим русским».

– Какая ерунда! – возмутился Камов и даже с подозрительностью взглянул на Антонова, будто вдруг засомневался в нем. – Не могло бы такого быть! Не могло!

– Конечно! – подтвердил Аревшатян. Он стоял возле койки больной, прислонившись к стене. – В такой ситуации нет «своих» и «чужих». Есть просто люди.

Тавладская удовлетворенно кивнула, перевела взгляд с Аревшатяна на Антонова:

– Вы советский консул?

– Заменяю его сейчас.

– Мой дядя хотел нанести вам в посольство визит – поблагодарить.

– Буду рад. Но скажите, пожалуйста…

Аревшатян вдруг решительно поднял руку:

– Все! Встреча окончена. Больной нужен покой.

Уже с порога Камов спросил:

– Вы разрешите вас снова навестить?

Она улыбнулась:

– Конечно же!

В приемной их ждала сестра-мулатка. Показала в окно на людей, собравшихся у ворот:

– Никак успокоиться не могут. Как бы не ворвались!

Аревшатян обернулся к сестре:

– Кажется, у вас лежит некий Яози Таму? Дайте-ка взгляну и на него!

Когда через час они вышли из госпиталя и сели в машину, Аревшатян сказал:

– С ребрами у Тавладской все в порядке. Думаю, просто сильный ушиб. Но обязательно надо сделать рентген, этим шутить нельзя. А где сейчас достать рентгенолога?

– Медейрос, – подсказал Антонов.

Аревшатян кивнул.

– Исифу, конечно, не откажет. Но он всегда чертовски занят.

Некоторое время молчали.

– А что с тем самым, как его… Яози… – Камов, помогая своей памяти, прищелкнул пальцами.

– Таму… – подсказал Гурген. – Яози Таму. Славный парень. Грузчик. Лечить его нужно! Серьезно лечить. А здесь это невозможно.

– А где возможно? – поинтересовался Антонов.

– В Европу надо отправлять, и срочно! В крайнем случае в Египет или в Алжир…

– Ну и отправь! Ты же ВОЗ?

Аревшатян скривил губы:

– Какой быстрый! Это не в моей власти.

– Жаль, – сказал Камов.

Когда они подъезжали к дому Аревшатяна, тот вдруг задумчиво произнес:

– Не выходит из головы этот Яози Таму, чтоб ему!.. Если бы вы видели, как он на меня смотрел! – потянулся к скобе дверной ручки, собираясь выходить из машины. – Ладно! Напишу в штаб-квартиру ВОЗа, попробую убедить. А иначе парню хана!