Текст книги "Сезон тропических дождей"
Автор книги: Леонид Почивалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
Битов, проводив его взглядом, усмехнулся:
– Тоже рвется в бой! Только вряд ли посол его сейчас отпустит. Да еще в форме. Опять побьют.
– А куда он собрался?
– На аэродром. Недавно оттуда звонил какой-то асибиец, из служащих Кротова, обещал еще раз позвонить, но предварительно сообщил, что налетчики убрались, однако напоследок зажигательными гранатами подожгли два асибийских самолета и некоторые аэродромные помещения, в том числе багажное отделение. А в этом отделении весь багаж для завтрашнего рейса на Москву.
Антонов ужаснулся:
– Там маски Аревшатяна!
В кабинете посла по-прежнему толпились люди, народу оказалось еще больше, чем раньше, – чуть ли не половина посольства. Все были оживленны. Только что передали правительственное сообщение: неся потери, налетчики с боем поспешно отступили к аэродрому, им удалось улететь на своих самолетах. Взбунтовавшаяся рота подавлена, главари арестованы. Потерпели провал отдельные небольшие выступления контрреволюции в разных районах города. Положение в столице нормализуется.
Еще недавно болезненно бледное лицо посла покрылось легким румянцем. С трудом опершись на подлокотники кресла, он поднялся во весь рост, оглядел собравшихся в кабинете сотрудников вспыхнувшими живым светом глазами:
– Ну что вы скажете? Они не прошли все-таки! А?
Лучи фар выхватили из темноты фигуру женщины, идущей по дороге, и Антонов тотчас ее узнал: старенькое цветастое платье, туго обтянувшее полное тело, странно массивная от взлохмаченных кудряшек голова, короткие, тяжелые, давно растоптанные дальней ходьбой ноги…
Диана шла по дороге одна и даже не среагировала на свет фар и шум мотора. Плавно тормозя, Антонов подъехал к ней на малой скорости и окликнул. Глаза ее были стеклянными и глядели на Антонова, не видя его.
– Садитесь!
Она не шелохнулась.
– Диана, что с вами? Садитесь же!
Она молча обошла машину, он открыл ей навстречу дверцу изнутри. Диана плюхнулась рядом с ним на сиденье и словно закаменела, безучастно глядя на дорогу.
Антонов снова разогнал машину. Удивленный ее долгим молчанием, поинтересовался:
– Что так поздно?
Она не ответила, будто и не слышала вопроса.
В этот час улицы, ведущие к району Акеда, в котором жил Антонов, обычно пусты. Но сейчас частенько попадались группы вооруженных граждан. Антонов ждал, что дружинники его остановят, но, должно быть, острота обстановки в городе уже пошла на убыль.
– Откуда вы шли? – Антонов попытался растормошить свою спутницу, озадаченный необычным для нее молчанием. – С телеграфа?
Диана вдруг повернула к нему лицо и глухо произнесла:
– Они убили его…
– Кого? – не понял Антонов.
– Асибе!
Он нажал на тормоз.
– Как убили! Кто убил? Где?
Ее вдруг обесцвеченный голос, казалось, звучал в плохой магнитофонной записи – заторможенно, хрипло, однотонно.
– …Он услышал по радио призыв президента… И сказал соседям: я пойду! Взял кинжал, который вы ему подарили, и пошел. А вечером, когда я вернулась, приехал на велосипеде Зараб и сказал, что Асибе тяжело ранен, отправлен в больницу. Я побежала в больницу…
Она вдруг притихла, съежившись в кресле, молчала долго, напряженно, и Антонов не решался нарушить ее молчание.
– Он умер на моих руках…
Когда Антонов остановил машину перед закрытыми воротами своего дома, Диана, опередив хозяина, с неожиданным проворством выскочила, бросилась открывать ворота.
– Диана! Я бы сам… – растерялся Антонов. Но она сделал решительный жест рукой:
– Въезжайте! Это моя работа.
Впустив машину, Диана погремела засовами и цепью, привычно замыкая ворота, подобрала оброненную кем-то сигаретную коробку, бросила в урну, прислонила к стенке упавшие грабли… Потом, не оглянувшись, не сказав ни слова Антонову, медленно направилась к сторожке Асибе по зеленому английскому газону, который Асибе каждый день, из года в год, прилежно поливал и стриг, чтобы был газон упруг и мягок, как ковер. Дойдя до середины газона, Диана как подкошенная рухнула наземь, раскинув в стороны руки и ноги, уткнулась в траву тяжелым лицом и завыла – громко, протяжно, по-бабьи безутешно – на всю улицу.
Они ни о чем не уславливались, но Антонов знал, что Катя не уедет, не простившись с ним. Сперва он хотел сам заскочить к ним на минуту, но отверг эту мысль – можно осложнить их положение, если его машину засечет бдительный глаз.
Он из угла в угол выхаживал холл, не зная, чем бы заняться, и чувствуя, как растет беспокойство и странная, леденящая тоска.
В два ночи Катя позвонила по телефону.
– Я от соседей, – сказала приглушенным голосом. – Наш телефон не работает. Мы сейчас уезжаем.
Она сделала паузу:
– Совсем…
Он крикнул в трубку:
– Я подъеду к вам.
– Ни в коем случае! – так же приглушенно, судя по всему, от кого-то таясь, решительно возразила Катя. – Мы подъедем сами. Через полчаса выходите к воротам.
– Может быть, вам что-нибудь…
Но она уже положила трубку.
Они приехали через час. Все это время Антонов стоял у ворот. Поравнявшись с воротами, машина сразу же погасила огни. Оба вышли из кабины и тотчас отошли в сторону, под защиту густого придорожного дерева, хоронясь от света уличного фонаря. Они были испуганы, и, должно быть, приезд в этот район, который находится в стороне от магистрали на Монго, стоил им немалых переживаний.
– Извините! – пробормотал Литовцев, подходя к Антонову. – Нас два раза останавливали.
Он астматически хрипел и говорил с нервной поспешностью:
– Мы уезжаем, Андрей Владимирович! И насовсем. Но мы ни о чем не жалеем и считаем, что поступали так, как требовала наша совесть…
Антонов увидел в темноте, что Литовцев тянет к нему руку, почувствовал слабое пожатие его костлявых пальцев.
– Спасибо вам, Андрей Владимирович, за все, что вы сделали для нас с Катей. Спасибо!
Антонов вдруг ощутил в другой своей руке какой-то сверток.
– Это альбом, – пояснил Литовцев. – Распорядитесь им сами. Вряд ли в скором времени мы сможем поехать в Москву. И сможем ли вообще… Я буду счастлив, если альбом окажется действительно полезным. Это мой подарок.
Он снова торопливо сжал пальцы Антонова:
– Прощайте!
Тотчас, словно почувствовав опасность, поспешил к машине, и Антонов услышал, как осторожно щелкнул замок дверцы.
Он приблизился к Кате. Показалось, что в темноте ее глаза светятся и он даже ощущает их цвет. Слабо блеснула белая полоска ее зубов.
– Ну вот и все! – услышал он. – Я знала, что это случится, но не думала, что так скоро. Мне повезло… что встретила вас. Я буду помнить… всегда…
Она волновалась, и Антонов слышал ее прерывистое дыхание:
– Может быть, даже когда-нибудь вас увижу… Мне бы хотелось этого, Андрей…
По имени она назвала его впервые.
– Катя…
Опередив его, она сама сделала шаг, и он почувствовал на щеке короткое тепло ее губ. Тут же отстранилась, и светлое пятно ее платья стало растворяться во тьме.
– Катя!
Но она уже была у машины, и Антонов услышал из темноты тихое:
– Берегите себя, Андрей!
Он хотел броситься вслед за ней к машине, но ноги словно приросли к асфальту. Боже, неужели вот так и… навсегда!
– Катя! – еще раз крикнул он, но в ответ громыхнул включенный мотор, вспыхнули габаритные огни, машина одним маневром развернулась и понеслась по асфальту, унося с собой два желтых сигнальных огонька. Антонов как завороженный не мог оторвать от них взгляда. Вот огоньки добрались до конца улицы, на секунду к ним присоединился красный, тормозной, потом еще один, желтый, пульсирующий, – шли на поворот, и тотчас исчезли, мгновенно заслоненные стеной углового дома, будто их не было вовсе.
35Минувшие месяцы, казалось, слились в один короткий временной отрезок – один день, разделенный на две исключающие друг друга части: светлую часть и вторую, которая наступала после захода солнца.
Светлая часть – от шести до шести – проходила у Антонова почти в непрерывном действии: утром зарядка, завтрак, торопливый бросок на работу и работа, работа, работа – мотание по городу, рейды в порт, на аэродром к приходу московского самолета, приемы посетителей, визиты в МИД, в консульства других стран, посольские совещания… Но приходил печальный час заката, и заполненный движением, суетный, беспокойный, полнокровный мир Антонова вдруг увязал в наползающей с востока густой, тягучей тропической мгле, трепыхался, как муха на клейкой бумаге, и в конце концов покорялся неизбежному, из обширного мира превращаясь в крохотный мирок.
С наступлением вечера девать себя было решительно некуда. Антонов становился пленником собственного дома. Он набрал в посольской библиотеке кипу книг. Но после напряженного рабочего дня в тропиках, когда расходуешь себя чуть ли не до последней капли энергии, предаваться потом безмятежному чтению, лежа на диване, не так-то просто. Задействованный с раннего утра на полный оборот и находящийся в этом активном режиме многие часы, Антонов вечерами с трудом переводил рукоятку скоростей на малый ход. Все его существо требовало продолжения напряженного действия – куда-то ехать, с кем-то встречаться, что-то организовывать. Но куда и с кем? Круг узок. Без Аревшатянов стало совсем худо.
При расставании на аэродроме Аревшатяны держались бодро, даже подчеркнуто весело и непринужденно. Звали провожавших в гости в Ереван. И только Антонов знал, какая горечь у них в душе – ящики с масками сгорели дотла вместе с остальным их багажом. Лишь чемодан с медицинскими рукописями Аревшатяна сумел в тот день спасти Кротов, который прорвался все-таки на аэродром и ринулся в горящее помещение багажного отделения.
Нет, не может человек за границей быть один! Особенно в условиях небольшого тропического города, когда не только узкий круг знакомств, но и сам город не может предложить тебе подходящий способ убить вечернее время.
За минувшие месяцы ярко запомнился лишь один день – первомайский. Почти полдня шли мимо трибуны у президентского дворца колонны демонстрантов, на площади сдерживали шаг и, вскидывая в ротфронтовском приветствии руки со сжатыми кулаками, пели:
Мы сбросили оковы,
Мы путь избрали новый,
Рабами нам не быть!
Колонны демонстрантов казались бесконечными, и Антонов, стоя на трибуне для гостей, поражался: неужели в Дагосе столько народу!
Режим Абеоти торжествовал победу. В апреле прошел процесс над пленными наемниками, их оказалось полтора десятка вместе с засланными шпионами. Половине суд вынес смертные приговоры, но президент, проявив великодушие, заменил казнь пожизненным заключением.
Два месяца назад приехал в Дагосу новый заведующий консульским отделом посольства, обязанности которого в течение года выполнял Антонов. Приехал с семьей – женой и двумя детьми, и Антонов, уступив ему виллу, перебрался в жилой дом посольства, это его вполне устраивало – не так одиноко, за стенами свои люди, хотя и порядком надоевшие за рабочий день.
Два раза в месяц он получал письма от Алены. Половина тетрадной страницы была заполнена аккуратными, округлыми, буковка к буковке, точно нанизанными на голубую линейку тетрадной строки, без единой ошибки словами. Но слова эти были бестелесными, без теплинки, отчет послушной дочки, которая не должна забывать своего папу. Писала о делах в школе: по алгебре пятерка, по английскому тоже, мама помогает, а вот по химии подряд две тройки, очень противный этот предмет, но пусть он не беспокоится, она обязательно исправит. Три раза в неделю по вечерам бабушка возит ее в музыкальную школу. А недавно ходили в кино. Видели «Кавказскую пленницу»…
Антонов понимал, что письма Алена пишет по требованию матери, и догадывался: Алена отнекивалась, а Ольга заставляла – надо! Раньше, когда Ольга была в Дагосе, письма от Алены не приходили так регулярно, как сейчас, но были интереснее и живее. А сейчас писала потому, что «надо»! И в регулярности отправки писем проглядывалась четкая программа: как бы там ни было, она, Ольга, сделает все, чтобы дочь от отца не отдалялась, отец имеет все права на ее привязанность, в этом он может быть заранее уверен, права его будут соблюдены. Да, теперь перед ними встали проблемы, которых раньше не было, – проблемы родительских прав и отношений.
К каждому Алениному письму Ольга делала короткую приписку делового содержания. Вскоре после возвращения в Москву сообщила, что снова оформилась в свой институт, но, к сожалению, ее прежнюю ставку завлабораторией отдали какому-то Лисицыну – ждали, ждали и отдали! А так – работает, предложили ей интересную тему, временами ездит в командировки…
И он понимал, что теперь Ольга отдалена от него не только расстоянием, у нее работа – своя жизнь, свои интересы.
Однажды Антонов получил письмо из Канады. Катя писала, что жизнь ее вернулась в прежнюю колею и ныне в этой жизни решительно ничего не происходит. Хворает тетя, и надежд на ее выздоровление немного. Все время уходит на ухаживание за больной. Дядя теперь живет в Гавре, служит в строительной фирме. Из компании, в которой он проработал много лет, пришлось уйти. Кое-что ему припомнили…
Письмо было написано с большим достоинством, но вызывало грусть – пронзительное одиночество неприкаянной души сквозило в каждой строчке.
Антонов сразу же ответил Кате. Прошел месяц, другой, – писем от нее больше не было…
Новый консул оказался молодым, доброжелательным и общительным человеком в образцовой спортивной форме – бывший чемпион Москвы по теннису! Антонов, вводя Лисянского в курс дела и поближе с ним познакомившись, порадовался за Ермека – сработаются!
– Мне думается, Ермек, тебе повезло!
Ермек неопределенно мотнул головой:
– Не знаю, не знаю…
Прибытие нового начальства он воспринял настороженно, в разговорах с Лисянским постоянно ссылался на стиль работы, установленный Антоновым, считая его наилучшим, и Антонов опасался, что это может в конце концов вызвать раздражение у начальства. Покидая Асибию, он больше всего беспокоился за служебную судьбу Ермека.
Формально Антонов улетал в отпуск и через два месяца должен был вернуться в Дагосу, но было ясно, что не вернется. Поэтому заранее собрал и упаковал все свои вещи в два компактных ящика – потом их дошлют.
Кузовкин уехал в Москву в начале февраля. Все понимали, что безвозвратно, ждали назначения нового посла, а пока делами заправлял Демушкин.
В канун отлета в Москву Антонов пришел к поверенному прощаться. Демушкин вышел из-за стола навстречу и предложил для беседы кресла у кофейного столика. Это был знак особого расположения и свидетельствовал он о том, что прощальный разговор будет проходить в дружеской, непринужденной обстановке. Демушкин отлично понимал, что разговор действительно прощальный, поэтому был приветлив и любезен.
– У меня для вас приятная новость! – сразу же выложил он. – Сегодня я получил сообщение из Москвы о том, что вам объявили благодарность с очень хорошей формулировкой: «За мужественное исполнение служебного долга во время военных действий в Дагосе». Поздравляю!
Антонов сделал неопределенный жест рукой, означающий, что особого восторга по этому поводу он не испытывает.
– Что так? – удивился Демушкин. – Обстоятельство весьма важное, оно может способствовать в присвоении следующего ранга. Разве вам это не важно?
Антонов хмуро глянул в сторону:
– Мне все равно!
– Ой ли? А я думал, вы порадуетесь. – В голосе Демушкина звучало искреннее сожаление. Антонов почувствовал на себе долгий удивленный взгляд поверенного, и в нем шевельнулась давняя неприязнь к этому человеку. Что он фиглярничает? Новый ранг! Сам же сделал все, чтобы присвоение следующего ранга Антонову отложили. А тут вдруг воспылал любовью!
– Если у вас, Андрей Владимирович, вечер сегодня не занят, то милости прошу ко мне домой на чашку чая, – вдруг предложил Демушкин, когда Антонов встал, считая, что беседа закончена.
Вот так неожиданность!
– Спасибо, Илья Игнатьевич, к сожалению, вечер занят…
Демушкин огорченно покачал головой:
– Жаль, жаль! А то моя Алевтина Романовна обещала нам оладьи изобразить. А она у меня мастерица…
– Увы! – развел руками Антонов.
И, уже закрыв за собой дверь кабинета Демушкина, подумал: «Зря отказался. Мальчишество. Человек протягивал руку…»
На аэродром его провожал Ермек. Поставив машину на стоянке, Антонов протянул ключи не скрывавшему удовольствия Ермеку:
– Бери! Владей!
Когда они появились в зале, их издали увидел давний знакомый полицейский Джон Атим. Он направился к ним, широко переставляя свои гулливерские ноги, издали протягивая огромную ручищу.
– Мосье! Неужели прошел еще один год? – Бас полицейского гремел, казалось, на весь зал. – Вы снова улетаете в отпуск?
– Улетаю, Джон…
– А сколько было всего за этот год, мосье! – вздохнул полицейский. – И хорошего, и плохого…
– Верно! Было немало…
С высоты своего роста Атим бросил взгляд куда-то далеко в зал:
– Я вот двоих товарищей по работе потерял. В тот день… Одного вы, кажется, знали, Малики Доку, небольшой такой, мне по пояс, – у него пост здесь на площади был…
Они помолчали.
– Жизнь сложная штука, мосье…
Прощаясь со знакомыми из аэродромной обслуги, Антонов задержался и к самолету подошел, когда все пассажиры уже были на борту. Ермек провожал его до трапа. Нестерпимо пекло солнце, которое было в зените и било прямо в голову. Вчера шел дождь, и воздух был насыщен испарениями. От испарений слезились глаза.
– Товарищ консул! – вдруг услышал Антонов радостное восклицание. – Неужели вы с нами? Добро пожаловать!
У трапа стояла Наташа, та самая глазастая стюардесса, из-за которой в прошлом году он сцепился с Кротовым. Надо же, как повезло!
– У вас будет приятное общество, – посмеялся Ермек. – Вечно вы в окружении красивых женщин.
– Ты что, хочешь сказать, я бабник? – шутливо нахмурился Антонов.
– Нет! Просто жизнелюб.
– Такой же, как и ты?
– Такой же, как и я…
Ермек погасил улыбку:
– Передайте, пожалуйста, мой привет Ольге Андреевне.
– Непременно передам!
Два асибийца в синих аэропортовских комбинезонах вытаскивали из-под самолета металлические уголки – фиксаторы. Водитель самодвижущегося трапа полез на свое сиденье – значит, пора!
– Так много я хотел тебе сказать на прощанье, Ермек! Целую речь приготовил… – Антонов слабо улыбнулся. – Да вот не успел…
– Зачем нужна речь? Я и так все знаю.
– Конечно, знаешь. Только ты… – Он сжал его локоть. – Только ты, Ермек, пожалуйста, не гони лошадей, слышишь, но гони! А если уж гонишь, то приглядывайся к дороге. Здесь не казахстанская степь. Честно говоря, Ермек, мне будет жаль, если ты себе сломаешь шею на пустяковой кочке.
– Если уж сломаю, то не на пустяковой. Это я вам обещаю!
Он усмехнулся в свои длинные висячие усы, которые за последние месяцы отросли и делали взрослее и строже его скуластое, совсем еще юное лицо.
Ермек так и остался на летном поле, и, когда самолет уже поднимался, Антонов в иллюминатор увидел его юношески тонкую одинокую фигурку в гигантской сетке бетонных плит аэродрома.
Самолет взял курс на север. «Вот и все! – сказал себе Антонов. – Точка!»
Вера! Это была полная неожиданность. Пассажиров в рейсе оказалось мало, и он издали увидел Верину аккуратную темную головку. Вера сидела в центральном салоне, и рядом с ней было свободное место. Она обрадовалась:
– Неужели вы? Как здорово!
Вера возвращалась в Москву совсем, срок командировки ее окончился, была счастлива, оживленна, разговорчива.
– Через несколько часов мы дома! Просто чудо.
Все такая же – искренняя, открытая, каждую минуту готовая к радостному приятию жизни.
Она была в легкой белой кофточке, и с ее шеи на тонкой цепочке свисал крохотный серебряный кулончик, сделанный в виде африканской маски.
– О! – воскликнул Антонов. – У вас роскошное приобретение. Купили все-таки?
– Подарили….
Он сжал ее руку, лежащую на подлокотнике кресла:
– Как же я рад, Верочка, что лечу вместе с вами!
Когда самолет набрал высоту, к ним подошла стюардесса, наклонилась к Антонову, обдавая его лицо запахом хороших духов, зашептала:
– Я вам, Андрей Владимирович, сейчас шампанского из первого класса принесу. Излишечек образовался, – взглянула на Веру, заговорщически подмигнула, – и вам.
Когда Наташа, легкая и стройная, упорхнула, едва касаясь туфлями ковровой дорожки, Вера рассмеялась:
– Вы все-таки настоящий Дон Жуан! И, пожалуйста, не отпирайтесь!
Перед посадкой в Москве он сказал Вере, что охотно подбросит ее до дома, возможно, за ним приедет служебная машина, а если нет, то возьмет такси.
Она покачала головой:
– Спасибо, но меня будут встречать.
– Родные и близкие?
– Родные и близкие.
В Шереметьевском аэропорту он, как дипломат, таможенному контролю не подвергался, а Вере пришлось задержаться. Он ждал ее у стеклянной стенки-ограды при входе в большой зал. За притемненным стеклом белели лица и руки встречающих. Он прошелся вдоль стены: лиц, которых ожидал увидеть, не было. Прошел еще дальше. Вдруг его внимание привлекла чья-то улыбающаяся за стеклом физиономия: черные, круглые, вроде бы изумленные глаза. Так это же Сережа, тот самый парень, которого он пригрел в своем доме в первый день нового года! Какой быстрый, уже в Москве! Машет рукой, Антонов тоже махнул в ответ, но тут же понял, что Сережа смотрит вовсе не на него, а куда-то в сторону. Антонов оглянулся: от пропускных стоек таможни шла Вера.
В зале Сережа бросился к Вере, схватил ее за руки, взъерошенный, счастливый.
– Ну, здравствуй!
Вера смутилась, покраснела, пряча глаза от Антонова, промолвила:
– Знакомьтесь, Андрей Владимирович, это Сережа… мой друг!
– А мы знакомы! Знакомы! – радостно вскрикивал Сережа, схватив руку Антонова.
– Может быть, подвезти вас, Андрей Владимирович? – предложил Сережа. – У меня машина.
И не без гордости добавил:
– Своя машина. «Запорожец», месяц назад купил.
– Нет, спасибо! Меня должна встречать жена, – сказал Антонов, глядя на Веру. – Наверное, она где-то здесь…
Вера простилась с ним, почему-то не решившись подать руки:
– До свидания, Андрей Владимирович!
– Прощайте, Верочка!
Щеки ее полыхали.
Сергей, сноровисто подхватив Верины чемоданы, поволок их к выходу. Вера покорно шла за ним.
Антонов прождал полчаса. Не могло быть, чтобы его не встретили! Он почему-то был убежден, что непременно приедет Ольга, и, конечно, с Аленой.
Он снова нервно походил по залу, и его все больше охватывали тревога, грусть и обида. Может быть, они не получили телеграммы? Наверняка не получили!
Он окликнул носильщика с тележкой:
– К стоянке такси!
За своим чемоданом, который вез на тележке носильщик, он шел как за гробом, в котором покоились его надежды. И вдруг увидел, как стеклянные автоматические двери раскрылись, пропуская Алену и Киру Игнатьевну.
Алена была в веселой клетчатой юбочке, из-под которой торчали длинные, худые подростковые ноги. Увидев отца, бросилась бежать к нему по залу, косички ее с бантиками разлетались в разные стороны. До чего же выросла Алена!
Подпрыгнула, заплела на его шее прохладные руки:
– Здравствуй, папка!
Он прижал дочь к себе, с наслаждением ощущая ее детское тепло, почти забытый запах ее головы, и у него радостно и скорбно перехватило дыхание.
Кира Игнатьевна, маленькая, усохшая, чинно подала ему руку и после короткого колебания запечатлела на щеке сухой поцелуй.
– Папа, а ракушки привез? – верещала. Алена. – У меня ведь коллекция, не забыл?
– Ракушки?.. – В растерянности он почему-то взглянул на свой чемодан.
Когда они вслед за носильщиком шли к стоянке такси, он заставил себя спросить упорно молчавшую тещу:
– А где Ольга?
Она с притворным удивлением вскинула хилые крашеные бровки:
– А разве я не сказала? Ольга уехала… в командировку. В Петрозаводск.
– Мама позавчера уехала, – пояснила Алена. – Сказала, что никак не может отложить отъезд. Никак. Очень срочная командировка.
– Бывает… – кивнул Антонов.
Дома он разобрал чемоданы и выложил на стол подарки. Алена радовалась разным разностям, которые он ей купил, прыгала по комнате от восторга, примеряя то кофточки, то джинсы.
– А ракушки?
– Видишь ли, дочка…
Она великодушно пришла, ему на помощь:
– Ладно, привезешь в другой раз. Не забудешь?
Свою долю подарков теща приняла охотно, но в эмоциях была сдержанна.
Он вынул из чемодана вечернее английское платье, оставленное Ольгой, передал теще:
– Повесьте в шкаф, чтобы не мялось.
– Какое красивое! – восхитилась Алена. – Чудо! Правда, бабуля?
Кира Игнатьевна молча повесила платье в шкаф.
В министерстве он зашел в свой отдел, но пробыл там недолго. Сослуживцы похлопывали его по плечу, шутили: «Герой дипломатической службы. Гроза белых наемников!» Начальство было лаконичным: «Отдыхайте, а после отпуска обо всем потолкуем».
В отделе ему сказали, что два месяца назад Василий Гаврилович по состоянию здоровья ушел на пенсию, при этом по секрету добавили, что посланы документы на представление посла к ордену в связи с предстоящим его шестидесятилетием. Кто-то из молодых сотрудников в отделе вспомнил, что недавно на Гоголевском бульваре видел бывшего посла: тащит за руку внука и, как провинившегося подчиненного, строгим баском наставляет оробевшего мальчишку.
– Нужному наставляет! – сухо заметил Антонов, задетый иронией, сквозившей в словах рассказчика.
– А что значит «нужному»?
– Умению жить по совести.
За полдня Антонов оформил отпуск, получил в бухгалтерии отпускные, в «Метрополе» в железнодорожной кассе взял билет на поезд до Кинешмы.
Из центра шел пешком по ласково прохладным майским московским улицам, вдыхая аромат цветущих тополей. Шел медленно, бездумно глядя по сторонам, гоня от себя невеселые мысли. Торопиться было некуда. Он хотел после обеда погулять с Аленой, сходить с ней, может быть, в «Сластену» на Арбате или в парк, но Кира Игнатьевна распорядилась по-своему и повезла внучку в музыкальную школу – теперь до вечера. Антонов попробовал убедить тещу сделать исключение ради сегодняшнего дня, но услышал в ответ: «Никаких исключений! Мы не пропустили еще ни одного занятия. И не пропустим! Я не намерена нарушать порядок!»
«Вроде завхоза Малюты, – с неприязнью подумал Антонов о теще. – Порядок для нее – идол!»
У станции метро «Кропоткинская» Антонов разыскал телефон-автомат, набрал номер, который почему-то запомнил еще в Дагосе. Ответил женский голос, и он сразу узнал его, хотя никогда не слышал раньше.
– Здравствуйте, Антонина Ивановна! Это Антонов.
В трубке что-то зашуршало.
– Боже мой! Вы? – Голос дрогнул, притих на мгновение и вдруг упал почти до шепота. – Где вы?
– Здесь, в Москве!
– И можете к нам приехать?
– Могу приехать. Хоть сейчас!
Домой он заглянул всего на полчаса, чтобы переодеться и взять вещи. Алена уже спала.
– Устала! – коротко объяснила теща. – Ей так достается! Школа, музыка! Что тут толковать!
Она говорила с ним о его дочери как со сторонним человеком, которому можно мимоходом пожаловаться на семейные трудности.
В спальне, собирая вещи в дорогу, он обратил внимание на стопку счетов с телефонной станции, лежащую на тумбочке. Двенадцать извещений. Самое первое месячной давности. Каждый разговор по десять-пятнадцать минут. И все с Ленинградом.
Он заглянул в комнату к Алене. Свернувшись калачиком, она крепко спала. Коротка стала Алене кроватка. Все собирались купить новую, решили с Ольгой, что в этом году купят непременно…
На нежной коже Аленкиной щеки проступила щепотка рыжих крапинок. Весна… А мать так хотела, чтобы он в этом году привез к ней внучку погостить на Студянку…
На полке над кроватью белели ракушки, которые Алена собирает. Под каждой на этикетке аккуратная подпись: как называется, откуда привезена. «Пожалуй, теперь долго не будет пополняться коллекция», – грустно усмехнулся Антонов.
Пора было ехать на вокзал.
Переодевшись и взяв чемодан, он сказал насторожившейся теще:
– Всего доброго, Кира Игнатьевна! У меня отпуск, и я еду к маме. Скажите Ольге, если захочет, пускай напишет туда.
Теща поспешно обратила к нему морщинистое личико, скороговоркой заверила:
– Обязательно напишет! Обязательно!
И в этой ее уверенности, в тоне, каким эти слова были сказаны, Антонов почувствовал: теща уже знала, ч т о именно напишет ему Ольга.
Утром была опушенная молодой листвой Кинешма и вольный волжский ветер на переправе, переполненный рейсовый автобус, в котором где-то под сиденьями клохтали куры. Автобус с африканской неторопливостью ковылял по ухабам старинной дороги на Галич, потом был знакомый верстовой столб с цифрой 24 на поржавевшем указателе, возле которого его высадили. Он вошел в лес, где над головой нависают бронзовые лапы старых, уже не пахучих сосен, а под ногами в глубокой тракторной колее блестят хранящие еще зимний холод бурые лужи.
А вот и Студянка! Как всегда, он присел на несколько минут на берегу на знакомый дубовый пень, который неизбывно торчит здесь, наверное, лет сто и не сгнивает. Мать говорила, еще отец на нем сиживал.
Возле упавшей в воду коряги чистая зеленоватая гладь воды морщилась бурунчиком, как случайным грубым надрезом. Река несла белые шарики цветочного пуха.
Неужели и вправду в конечном счете добирается Студянка до самого океана? Великая, оказывается, путешественница его Студянка!
Мать он увидел недалеко от дома на дороге. Она несла ведро с водой. Антонов тихонечко догнал ее и, незаметно протянув руку, взялся за дужку ведра. Мать спокойно к нему обернулась, даже бровью не повела, буднично спросила, будто он отлучался ненадолго:
– Ты?
Взглянула на сына снизу вверх и вдруг залюбовалась, засветилась глазами: статный, молодой, с нездешним загаром на лице.
– Приехал?
– Приехал, мама! На весь отпуск к тебе, на два месяца.
Она удовлетворенно кивнула. Их общение никогда не было многословным.
– Один?
– Один.
В складках ее аскетического лица проступила печаль.
Они шли рядом по мягкой, влажной от недавнего дождя деревенской дороге – он, высокий, крепкий, ощущающий в себе силы, она ему по плечо, худая, по-учительски строгая, с прямо расчесанными на пробор, забранными на затылке в пучок белыми волосами.
– Самое главное, сынок, что жив и здоров. А остальное приложится…
Он устал с дороги и лег в этот день рано, оглушенный деревенской тишиной, от которой уже давно отвык, – ни грохота кондиционера, ни воя самолетных турбин, ни перестука вагонных колес. Тишина! Родная прадедовская тишина! И еще знакомый с детства запах сосновых досок пола и древесного угля, приготовленного в коробе для самовара.
Несмотря на усталость, никак не мог заснуть. Намучившись от бессонницы, тихонечко, стараясь не скрипеть половицами, не стукнуть дверью, вышел из избы. Сел на крыльце. В нежной молодой листве березы, склонившейся над крыльцом, как капли росы дрожали звезды. Где-то на окраине деревни лениво и беззлобно лаяла собака. От недалекой Студянки, высвеченные голубым светом, таинственно проплывали, как призраки, пласты легкого, будто дым, тумана. Пахло мокрой землей и цветущими травами.
