Текст книги "Сезон тропических дождей"

Автор книги: Леонид Почивалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

5

Ольга встретила Камова так, будто заранее ждала его. Ужин приготовила отменный. Подала даже жареную картошку с луком, а это здесь самый изысканный деликатес. Ольга была оживленной, предупредительной, настоящей хлебосольной хозяйкой и с первых минут знакомства очаровала Камова.

– Вы такая милая и такая своя, что мне кажется, будто знакомы мы давным-давно, – признался он ей.

После ужина, сославшись на головную боль, Ольга простилась и ушла к себе в спальню на второй этаж.

Они еще долго разговаривали о разном, разговор уже как будто начал иссякать, когда Камов неожиданно заметил:

– У вас, Андрей Владимирович, очаровательная жена. Мне кажется, она заслуживает лучшего отношения.

– О чем вы, Алексей Илларионович?

– Да так…

– И все же? Что-нибудь показалось?

– Да. И думаю, что не ошибся. Уж извините!

Антонов нахмурился. Попытка гостя вторгнуться в сугубо личное насторожила его. И как это Камов умудрился что-то почувствовать? Ольга в этот вечер была сама любезность, гость ей нравился, она старалась понравиться ему тоже. Даже по отношению к мужу была необычно ласкова: «Андрюша», «дорогой». И все же совсем посторонний человек вдруг разглядел в их семье неладное. Растущее отчуждение скрыть уже трудно. Оно проявляется в каких-то неведомых мелочах, может быть, в выражении лица, в голосе, даже в жестах. И за всем этим не вызов, не раздражение, а только грусть, сознание неизбежности.

Но это их личное дело. Антонову вовсе не хотелось распахивать душу перед малознакомым человеком и обсуждать с ним семейные дела.

Камов взял из вазочки апельсин, задумчиво повертел его в руке, положил обратно и вдруг заговорил очень серьезно таким тоном, будто продолжал уже начатый разговор:

– …И все-таки перед женщиной мы всегда в долгу. Я вот вспомнил сейчас прочитанное у Толстого: «В жизни есть одно несомненное счастье – жить для другого…»

Он откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок, как бы уходя в свои потаенные мысли. На его виске пульсировала маленькая голубая жилка.

– …А жить для другого – это значит кого-то любить. Конечно, хорошо быть любимым, но еще лучше любить… Как оказала Цветаева: «Люблю, и больше ничего!»

Это могло звучать как назидание, как пышная и не очень уместная сейчас сентенция, подкрепленная классическими цитатами, но, приглядываясь к Камову, Антонов все больше чувствовал, что тот говорит вовсе не с ним – с самим собой, что в этот вечерний час такое у него настроение, и Антонов знает, почему оно такое. Сегодня в посольстве у него на глазах лет на десять помолодел человек, когда ощутил в руках долгожданный конверт. А письмо, наверное, от той женщины, что на фотографии, выпавшей из паспорта. Спросить, что ли? И Антонов спросил.

В ответ Камов светло улыбнулся.

– От нее, от Тошки.

– От Тошки?

Камов рассмеялся:

– Она Антонина. А я зову ее Тошкой.

– Жена?

Камов снял очки, повертел в руках, смахнул ногтем со стекла пылинку.

– По паспорту чужая жена. По сердцу давно моя.

Сказано было так, что Антонов понял: разговор на эту тему окончен и возвращаться к нему не стоит.

Даже сквозь монотонный шум кондиционера, который, кажется, давит и глушит все другие звуки бытия, Антонов услышал возбужденные голоса, доносившиеся с улицы.

Он взглянул на будильник, стоящий на тумбочке: пять минут седьмого. Солнце только что взошло. Черт бы их подрал, разгалделись! Но ничего не поделаешь, Африка криклива и голосиста.

Он долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и лениво, без интереса прислушиваясь к происходящему на улице. Что-то там стряслось. За время жизни в Африке Антонов стал кое-что постигать в законах существования этого мира. Конечно, что-то стряслось! Правда, это может быть самая пустяковина: в собачьей сваре оторвали какому-нибудь местному Тобику хвост или женщина, которая несла на голове в корзине буханок тридцать хлеба, вдруг оступилась, поклажа оказалась в канаве, и сейчас вся улица вытаскивает буханки, обтирает каждую о собственные штаны и юбки и передает незадачливой торговке, демонстрируя тем самым свойственное асибийцам чувство товарищества и взаимопомощи.

На соседней кровати посапывала Ольга. В этот час ее сон самый отрешенный, никакими криками не разбудить. Поначалу, когда они только приехали сюда, Ольга вставала в шесть вместе с мужем, делала зарядку, готовила завтрак, по вечерам заставляла везти ее на пляж – окунуться. Сейчас все это забыто.

Внизу в холле спит Камов. Своеобразный человек. Характер сильный, это ясно, и в то же время угадывается в нем какая-то детская наивность, незащищенность, что ли. Должно быть, снится ему большеглазая, с печально опущенными уголками губ Тошка, наверняка такая же странная, как он сам. Вчера, слушая Камова, Антонов вдруг поймал себя на мысли, что он ему в чем-то завидует. В чем? Наверное, в том, что он откровенно счастлив, несмотря на какие-то сложности в отношениях с любимой женщиной. «Люблю, и больше ничего!» Ему бы, Антонову, такое!

Галдеж на улице становился все громче.

Спустившись в холл, он дернул за шнур, занавески мягко, с легким шумом раздвинулись, и просторный квадрат окна театрально вспыхнул всеми красками яркого африканского утра. Глянцевитые листья карликовой пальмы, растущей у окна, мешали рассмотреть, что происходит в саду.

Антонов вышел из дома, и первое, что ему бросилось в глаза, – лицо Асибе. Такие лица бывают у тех, кто, добившись нелегкого успеха, встает на пьедестал спортивного почета: гордое величие победы и выплескивающееся солнечными брызгами из глаз необозримое счастье. Асибе стоял недалеко от ворот на дорожке, а около него толпились незнакомые люди – женщины, несколько подростков, старик из соседнего дома. И все смотрели под ноги Асибе со страхом и почтением.

Антонов подошел, тоже взглянул на асфальт дорожки и вздрогнул: у ног сторожа лежала змея. Это был крупный экземпляр черной африканской кобры, почти в два метра длиной и толщиной в руку. Ее треугольная, будто расплющенная, голова мирно лежала на асфальте, и янтарные бусинки глаз поблескивали – казалось, кобра жива и только прилегла ненадолго отдохнуть.

– Откуда она, Асибе? – изумился Антонов.

– Я убил, мосье!

– Где?

– Около дома, мосье, недалеко от ваших дверей…

Рано утром Асибе пошел к сараю за шлангом – полить цветы – и вдруг увидел: ползет мимо дома чудовище. Кобра! Да еще плюющаяся! Дело нешуточное. Хорошо, что в двух шагах торчал из земли кол, на котором крепился садовый вьюнок. Змея успела доползти почти до ворот. И представьте себе, совсем не торопилась, будто была уверена, что на нее, королеву африканских змей, никто не отважится поднять руку. А он, Асибе, не испугался. Он поднял на кобру руку.

Собравшиеся у ворот ахали и вскрикивали в ужасе, когда Асибе в подробностях, наверное, не в первый раз, рассказывал об отважной схватке со змеей, о том, как бил ее колом, как отворачивал лицо и загораживал его ладонью, чтобы уберечься от яда, ведь кобра, защищаясь, норовит плюнуть прямо в глаза нападающему.

Ну и ну! Вот тебе и тихий, неприметный Асибе! Человек вроде бы существует где-то на задворках жизни. Никого у него нет, старый холостяк. И вся его жизнь связана вот с этим домом, где он служит ночным сторожем и садовником, со сторожкой при вилле, где он живет в компании с шелудивым добрым псом Бобби, который разделяет ночные бдения сторожа. Должно быть, главным творением жизни Асибе был английский газон, который простирался перед фронтоном виллы от стены здания до ограды, размером в два волейбольных поля. Ступаешь на это зеленое совершенство – и кажется, будто под ногами мягкий, изумрудного цвета палас, ласкающий подошвы, зовущий к покою, мудрой неторопливости, душевной тишине.

Газон был предметом особой гордости Асибе. Со всего богатого квартала Акеда, где расположена вилла, и даже из других кварталов садовники, сторожа, слуги и уборщики приходили смотреть на газон Асибе, снимали обувь и с осторожной почтительностью – как бы не повредить – прохаживались по нему, словно по дорогому старинному паркету в барской усадьбе.

Из года в год каждодневно, даже в праздники и в воскресенья, творил Асибе свое чудо – поливал, удобрял, подстригал, а натрудившись, часто подолгу стоял возле газона в неподвижности и смотрел на него мягкими ласкающими глазами, как мать смотрит на ребенка.

При этой вилле Асибе давно, служил ее прежним арендаторам – англичанам, потом шведскому коммерсанту, потом Чибову, начальнику Антонова, который уехал в Москву на леченье, теперь вот служит Антонову. Согласно контракту об аренде зарплату Асибе платил хозяин виллы, местный предприниматель, торговец пальмовым маслом. Зарплата была пустяковая, как и у всех ночных сторожей в этом богатом квартале вилл и особняков, и Антонов по собственному почину добавлял Асибе из своих денег.

Деньги эти сторож принимал неизменно с благодарностью, протягивая за ними руки, сложенные лодочкой, будто подставляя их под струю живительной влаги у придорожного фонтанчика, священной для каждого африканца. При этом кланялся и, получив деньги, пятился к двери задом, словно только что был у султанского трона.

Антонов пытался отучить сторожа от этих холопских привычек, демонстративно при других здоровался с ним за руку, в разговоре неизменно подчеркивал равенство, но переделать Асибе уже было невозможно.

Должно быть, во всей округе не найти столь надежной и дисциплинированной охраны, как Асибе. Антонову казалось, что сторож на территории дома присутствует круглосуточно. Когда его ни окликнешь, Асибе неизменно тут как тут. Лишь в воскресенье, свой свободный день, Асибе отправлялся в церковь. И непременно переодевался к важному для него выходу в свет. Повседневный наряд Асибе прост – вылинявшая на солнце солдатская рубашка-безрукавка цвета хаки да такого же цвета заношенные, слишком свободные для его тощего зада солдатские шорты. Но каждое воскресное утро с территории виллы уходил другой, неузнаваемый Асибе: темная широкополая соломенная шляпа, белая, хорошо отглаженная рубашка, туго схваченная на воротнике узеньким старомодным черным галстуком, черные же брюки, глухие, туго зашнурованные черные ботинки на толстой резиновой подошве. В руках Асибе держал черную коленкоровую папку, никто не понимал, зачем она ему нужна. Его всегда кроткие, озабоченные немудреными делами глаза вдруг становились строгими, согнутый садовнической работой позвоночник выпрямлялся, и Асибе становился похожим на благочестивого пастора.

В остальные же дни был незаметным.

Но сейчас, над телом убитой змеи все видели перед собой героя, достойного восхищения, Человека Убившего Кобру. Такие нечасто встречаются. На таких в Африке смотрят с почтением и даже с опаской, словно он имеет дело с потусторонними силами.

Подошли Ольга и Камов. Ольга вскрикнула, увидев змею.

– Асибе убил, – пояснил Антонов.

– В нашем саду?

– У самой нашей двери, – уточнил Антонов и тут же пожалел о сказанном. Лицо Ольги исказилось от ужаса. Больше всего на свете она боялась малярии и змей.

Асибе почитал Ольгу за доброту и щедрость и сейчас был горд, что оказал мадам столь великую услугу: у порога ее дома убил опасного гада. И уже специально для Ольги снова во всех подробностях рассказал о случившемся. Дабы показать всем собравшимся, что он, Асибе, теперь знает себе цену, вдруг проявил неожиданную для него вольность, попросив у Ольги сигарету, причем тоном самым свойским, будто так на равных обычно и разговаривает с хозяевами.

При Ольге сигарет не оказалось, она побежала в дом. Вернувшись с пачкой, подчеркнуто почтительно протянула ее Асибе. Заскорузлыми пальцами тот неловко извлек сигарету, сунул в рот, вытянул шею, склонившись над огоньком зажигалки, который ему предложила Ольга.

Не было сомнения, что в глазах соседей авторитет Человека Убившего Змею вырос в эти минуты еще больше. Смотрите, как он, Асибе, запросто с самой хозяйкой, с белой мадам!

Антонов где-то слышал, что за убийство змеи, особенно кобры, на территории виллы полагается премия от хозяина. Сходил домой за бумажником, извлек из него несколько купюр и при всех торжественно вручил герою дня. Эти деньги составляли половину месячной зарплаты сторожа.

На этот раз Асибе принял деньги не так, как обычно, принял просто и естественно, деловито засунул их в карман шорт, отблагодарив хозяина всего-навсего легким кивком головы.

Весь день шли любопытные с соседних улиц – сторожа, уборщики, шоферы, садовники – взглянуть на поверженную ползучую тварь, и весь день Асибе в подробностях рассказывал о своем историческом сражении с чудовищем. Потом змею унесли куда-то, кажется, в соседние дворы – показывать любопытным.

– Она же могла заползти к нам в дом! – долго не успокаивалась Ольга.

– Вряд ли заползла бы! – усмехнулся Камов. – Змеи людей боятся.

– А вдруг?

Камов со смехом развел руками:

– Конечно, бывает и «вдруг». Особенно здесь, в Африке. На то она и Африка. Когда ехали сюда, вы же знали, что порой придется и рискнуть…

– Вот и рискую! – горячо перебила она Камова. – Но только ради чего? Скажите: ради чего здесь нужно рисковать?

Обычно уравновешенная Ольга в этот момент вдруг потеряла контроль над собой, на щеках выступили некрасивые пятна, губы дрожали.

– …Змеи, малярия, военные перевороты, грабежи, дурная пища… – Она всплеснула руками. – Господи, и ради чего? Ради чего, скажите вы мне на милость?

Камов, к которому был адресован этот всплеск внезапного отчаянья, растерялся, быстро взглянул на нахмуренного Антонова, словно искал у него поддержки: помоги, мол, это же ваши семейные дела, я-то при чем? Но Антонов сам не знал, что сказать в этот момент жене, в которой вдруг обнажилось самое сокровенное.

– Видите ли… – пробормотал Камов. – Каждый должен сам знать, во имя чего он делает какой-то шаг в жизни…

– Должен знать! – Ольга взглянула на Камова почти враждебно. – А я вот не знаю, во имя чего! Не знаю!

6

Камов не захотел остаться на временное жительство в доме Антонова, как его ни уговаривали, был непреклонен: ему нужно жить в центре города, он уверен – местные власти уже заказали гостиницу. Но Антонову показалось, что причина здесь другая: не очень-то приятная сцена с Ольгой.

Антонов отвез Камова в офис Рябинкина, которому геолог теперь непосредственно подчинялся в Дагосе, и в посольстве оказался на полчаса раньше начала работы. Забрав у дежурного коменданта утренние газеты, по пути к консульскому флигелю раскрыл одну из них. Бросился в глаза крупный заголовок на первой странице: «Вчера в стране вновь забастовали врачи в знак протеста против увольнения своих коллег». В интонации заголовка Антонову почудилось злорадство. Наверное, так оно и есть. От «Флама», одной из крупнейших газет страны, настроенной оппозиционно к теперешнему правительству, но тщательно это маскирующей, трудно было ожидать чего-нибудь другого, кроме злорадства.

В кабинете все окна были наглухо закрыты и стояла невыносимая духота. Антонов включил кондиционер. Из металлического ящика, вставленного в окно, в лицо ударила душноватая струя горячего воздуха, пахнущего застарелой сыростью и паленой резиной. Он подержал лицо у струи до тех пор, пока она, постепенно холодея, не превратилась в легкий бодрящий ветерок. Неужели где-то на свете сейчас дуют вот такие прохладные ветры, наполняющие человека бодростью и силой?

На оконном стекле бились два крошечных, ничтожных на вид комарика, прилетевших из недалекого отсюда густонаселенного квартала и доставивших свеженькую малярийную заразу. Он раздавил одного за другим, на стекле остались безобразные розовые пятна.

Антонов сел за стол, разложил обязательные для утреннего прочтения газеты.

…Врачи забастовали снова! В заметке говорилось, что позавчера были арестованы те, кто не оказался на своем месте в центральном пункте «Скорой помощи», когда с нефтеперегонного завода привезли истекающего кровью рабочего. Рабочий умер, и профсоюз потребовал наказания виновных. Арест вызвал новую забастовку врачей и фельдшеров, находящихся на государственной службе. Продолжали работать только медики в армии.

Антонов вспомнил свой вчерашний визит в городскую больницу и бледное, худенькое лицо женщины, которую уносили на носилках санитары. Если бастуют везде, значит, и в городской больнице. Значит, этой женщиной никто не будет заниматься… А вдруг у нее что-то серьезное? Не понравился Антонову врач-метис в приемном покое. Не понравилось его странное замечание: «У больных свои заботы, у нас – свои».

Антонов взглянул на часы, потянулся к телефону.

Гурген оказался дома. Антонов услышал его мягкий, спокойный голос, который вызывал к Аревшатяну симпатию даже у тех, кто с ним знаком только по телефону. Гурген Аревшатян представляет в Дагосе Всемирную организацию здравоохранения. Он здесь единственный из советских людей, кто имеет паспорт ООН в голубой корочке. По заданию ВОЗа[4]4
  Всемирная организация здравоохранения.


[Закрыть] руководит в этом районе международным проектом по борьбе с холерой. И хотя у Аревшатяна своей работы полным-полно, он никогда не отказывает соотечественникам в помощи. Он не только микробиолог, еще и терапевт с хорошей практикой в прошлом, а ко всему прочему кандидат медицинских наук.

Антонов обращался к Аревшатяну только в крайних случаях. Но сейчас без него, пожалуй, не обойтись.

Конечно, женщина, которую они подобрали на дороге, к советскому консулу никакого отношения не имеет, гражданка другой страны, у нее есть дядя, он, должно быть, уже прибыл в Дагосу. И он, Антонов, может считать, что свой человеческий долг выполнил: женщина в больнице. Но врачи бастуют. И сейчас она, вероятно, осталась без помощи.

Он коротко рассказал Аревшатяну о случившемся на дороге, о своих опасениях в связи с забастовкой врачей. В посольстве в одиннадцать очередной еженедельный сбор дипсостава у посла. К двенадцати совещание, вероятно, закончится.

– Раз нужно, так нужно, – сказал Гурген. – В двенадцать поедем в больницу.

Оперативку проводил поверенный в делах Демушкин.

В дни, когда отсутствовал посол, Демушкин преображался. Его обычно вялое лицо приобретало жесткое выражение, фигура распрямлялась, в голосе пробивались металлические нотки, он старался во всем подражать послу.

Приглядываясь к поверенному, Антонов часто раздумывал: какие прихоти судьбы толкнули этого человека на путь дипломатической работы, сложной, беспокойной, требующей многих достоинств, а в условиях Тропической Африки еще и приличного здоровья. Непонятно, как мог Демушкин, такой бесцветный, вялый человек дослужиться до высокого чина – советника-посланника. Быть бы ему где-нибудь бухгалтером в саратовской конторе заготсырья – он родом, кажется, из Саратова, – и при его благородной седине, начальственном брюшке, значительности, которую он умел на себя напускать, даже бухгалтером старшим или главным.

С первого месяца пребывания в Дагосе у Антонова и Демушкина возникла взаимная неприязнь. Как-то в воскресенье Антоновы поехали на пляж. У советского посольства здесь было небольшое бунгало: четыре дощатые стены под шиферной крышей. Возле бунгало под тростниковым навесом были расставлены алюминиевые раскладные столы и стулья – для трапез на лоне природы. Посол всячески поощрял коллективные выезды сотрудников советских учреждений и их семей по субботам и воскресеньям к океану. В то воскресное утро народу здесь собралось много – кто приехал на посольском автобусе, кто на закрепленных по службе машинах. Посол прибыл на пляж последним.

Стоило ему появиться у бунгало, как жена Демушкина подтолкнула вперед свою семилетнюю дочку, та проворно подбежала к послу, присела перед ним в легком книксене, жеманно приподняв юбочку.

– Добрый день, Василий Гаврилович! – пропищала она тоненьким голоском и протянула хиленький букетик местных лесных цветов, заранее собранных дальновидной мамой.

Посол, человек прямолинейный и бесхитростный, был явно шокирован очевидной запланированностью этой сцены, в которой заставили участвовать ребенка. Он взял протянутый ему букетик, коротко поблагодарил, но даже не улыбнулся и тем более не умилился, как рассчитывали родители.

– А девочка-то шустрая, – громко заметила Ольга, вроде бы обращаясь к своему мужу, но явно ко всем собравшимся. – Такая малюсенькая, а уже знает, с кем здороваться обязательно, а кого можно и не замечать. Далеко пойдет!

Это был первый случай публичного проявления в колонии личности Ольги Веснянской. Оброненной фразой она как бы заранее объявляла, что намерена говорить то, что думает, – такая уж, не взыщите, и карьера мужа для нее не самое главное, поскольку она считает, что карьеры должны делаться не угодничеством.

Брошенное Ольгой замечание, по-видимому, послу понравилось, он внимательно взглянул на нее и чуть заметно улыбнулся. Эта улыбка не ускользнула от взгляда насторожившегося Демушкина. Он метнул в сторону Ольги быстрый, полный неприязни взгляд, и сразу стало ясно, что Антоновы только что нажили врага в стране, куда они всего неделю назад прибыли.

И вот сейчас, ожидая начала совещания, Антонов заранее знал, что поверенный не пропустит возможности отыграться на нем, тем более что он действительно нарушил инструкцию по сопровождению дипкурьеров.

В просторном кабинете посла у каждого было свое, давно обсиженное место. По правую руку от посла за стол заседаний садился поверенный, по левую – советник Канашевич, затем торгпред Макин, далее экономический советник Рябинкин, недавно назначенный в эту страну военный атташе Четверик, первый секретарь, консул… Стул отсутствующего консула, а точнее, заведующего консульским отделом посольства Антонов не занимал, хотя и исполнял обязанности консула и был полностью облечен его властью. Он нашел себе место у окна, где сидели работники второго эшелона – второй и третий секретари, атташе, корреспонденты, представитель АПН, которых тоже приглашали на совещание.

Оперативка продолжалась, как всегда, ровно час. Атташе Юркин, бойкий молодой человек, на одном дыхании сделал обязательный недельный обзор местных газет. Асибия была для Юркина первой «заграницей», и будущее молодого дипломата зависело от его служебного рвения.

Обзор выглядел убедительно, представлен был толково, с выводами несколько смелыми и даже спорными, но не поверхностными, а уверенно основанными на реальных фактах, может быть, не очень приятных, но не вызывающих сомнения. Из обзора вытекало, что положение в стране по-прежнему тревожное и идет к дальнейшему ухудшению. Реакционные круги собирают силы для решительной атаки на режим президента Кенума Абеоти, делается все для того, чтобы создать в Асибии обстановку напряженности, неуверенности в завтрашнем дне, подготовить население к мысли, что государственный переворот – единственный выход из создавшегося положения. Все шире распространяются подрывные слухи. Вчера, например, на базаре произошла паника: кто-то пустил слух, что мясо, поставленное для продажи государственной фермой, отравлено.

В противодействие реакции правительство пытается занять все более решительную позицию. Позавчера арестованы зачинщики первой забастовки врачей. В ответ сегодня врачи и старший медперсонал объявили новую забастовку, а они в этой стране прослойка хотя и малочисленная, но влиятельная…

Закончив свой не очень обнадеживающий доклад, Юркин стрельнул темными быстрыми глазами в сторону Демушкина, проверяя по выражению лица начальства произведенное впечатление, вздохнул и слегка развел руками: мол, увы, ничего более приятного сообщить не могу, уж извините!

После выступления Юркина слова попросил Антонов и рассказал о своей беседе с Прайсом у бензозаправочной станции. Сообщение всех заинтересовало: Прайса в посольстве знали, он человек осведомленный и если говорит такое, значит, дело серьезное.

Следующим делал сообщение представитель Минрыбхоза Богма. Это был грузный, немолодой мужчина с такой представительной глянцевитой лысиной, с таким сократовским лбом и такими глубокомысленно неподвижными глазами, что непосвященные иностранцы на приемах его иногда принимали за очень важного советского начальника и однажды кто-то даже обратился к Богме, как положено обращаться только к послу: «Ваше превосходительство». С тех пор Богму в советской колонии так в шутку и звали: «Ваше превосходительство». Он не обижался, его выпуклые глаза светлели, наливаясь смехом, а толстые щеки раздувались еще больше, изображая улыбку. Богма был добродушным человеком, медлительным, тугодумным, и странным казалось, что его прислали сюда, в Африку, на столь беспокойную организационную работу, при которой нужно каждодневно вертеться волчком.

Посол был постоянно недоволен Богмой, не скрывал этого, на совещаниях в присутствии других сотрудников к нему придирался, часто несправедливо. Человек энергичный, быстрый на решения, посол таких увальней, как Богма, не терпел. Тем более что речь шла о деле важнейшем, которым посол гордился, ибо был его инициатором. Идея создания в этой стране совместной советско-асибийской рыболовной кампании принадлежала именно ему, Василию Гавриловичу Кузовкину, он ее упорно и долго пробивал, видя в ее осуществлении акт большой политики. В республике после прихода к власти правительства Кенума Абеоти назревала угроза продовольственного кризиса. Западные компании, в руках которых издавна находилась система продуктовых поставок, ныне поставки эти все больше сокращали под самыми различными предлогами. Главная опасность шла со стороны «Африка фиш корпорейшн». Эта западная компания контролировала добычу рыбы в водах нескольких африканских стран и свою продукцию поставляла в основном на африканский рывок. Но цены на рыбу держала высокими, выше, чем у местных рыбаков, стараясь их взвинтить еще больше, пользуясь экономическими трудностями республики. У компании был железный принцип: «Не хотите – не берите! Возьмут другие». И действительно, брали другие. Ведь рыба – важнейший продукт для жителей многих африканских стран, примыкающих к океану. Мясо в Африке – редкость, особенно на побережье.

Вырваться из тисков «Африка фиш корпорейшн» – давнишняя мечта Асибии. Но сделать это без посторонней помощи она не могла. И вот возникла идея помочь молодой республике создать свой собственный рыболовный флот или хотя бы на первое время флотилию. В официальных документах – договоре или соглашении – эта идея еще не нашла своего выражения, пока лишь пробно обкатывалась. Несколько месяцев назад в Дагосу пришел большой морозильный траулер «Арктика». По временному контракту с созданной по этому случаю государственной фирмой судно было послано в двухмесячный рейс на дальние окраины территориальных вод республики с выходом и в свободные воды. Весь улов предназначался для продажи в Дагосе по ценам, доступным для широкого населения. В последующих рейсах намечалось брать на борт флотилии стажеров, пока взяли только четырех, для подготовки местных кадров промышленного рыболовства. Предполагалось, что в дальнейшем будет поставлен вопрос о заключении соответствующего долгосрочного соглашения уже на высоком правительственном уровне.

По радиосообщениям, поступившим из океана, лов шел хорошо, и через несколько недель ожидали прибытия «Арктики» в порт Дагосы. К этому дню готовились. Первый рейс многое определял. От него зависела уверенность правительства в возможности бросить вызов могущественной западной компании, которая давно беззастенчиво наживалась в этой стране. Предполагалось, что в порту судну устроят торжественную встречу. Но к этому дню готовились и противники. Трудно было ожидать, чтобы «Фиш корпорейшн», у которой огромные связи и влияние на всем побережье, легко уступила свои позиции в стране, где у нее всегда был хороший рынок. Едва судно ушло в плавание, как в городе поползли слухи, один вздорнее другого. Шептуны утверждали, будто никакой рыбы, кроме сорной, русские в Дагосу не доставят, по той причине, что хорошую рыбу, выловленную в территориальных водах республики, они намерены отправить и даже уже отправили к себе в Россию. Потом пополз слушок, что четверых практикантов из дагосского порта, которых взяла на борт в этот рейс «Арктика», бьют, почти не кормят, и один из них от отчаянья бросился за борт.

Этот олух циркулировал особенно упорно, в советское посольство пришло несколько писем с протестом, звонили по телефону – возмущались и грозили. В соседних странах слух подхватила реакционная печать, и сейчас в разговоре обо всем этом фигурировала гнусная статейка в газете «Таймс оф Куагон», которую привез из Монго Антонов.

Значительно надувая щеки, Богма неторопливо рассказывал обо всем, что творилось в Дагосе в связи с предстоящим приходом судна. Есть сведения, что реакция намеревается при подходе «Арктики» устроить в порту митинг протеста местных рыбаков, которым внушают, будто русские полностью подорвут их промысел. Идет разговор даже о том, что подожгут на берегу одну или две рыбацкие деревушки, чтоб красным петухом самосожжения выразить протест против появления еще одного конкурента у рыбаков-асибийцев. Деревушки расположены вблизи города, и зарево, конечно, всполошит всю Дагосу.

Демушкин озабоченно провел рукой по подбородку:

– Неужели они все это смогут наворотить?

– А бис их знаэ! – Богма пожал плечами.

Поверенный нахмурился, кольнул Богму сердитым взглядом.

– С бисами, Иван Иванович, у советского посольства контактов нет, – сказал он, четко выделяя каждое слово. – И знать должны не бисы, а вы. На то вас сюда и прислали, товарищ Богма!

И поверенный провел взглядом по лицам собравшихся в кабинете, чтобы убедиться, что все оценили его суровость по отношению к неповоротливому и безынициативному министерскому уполномоченному. Раз уж Богму считает нужным ругать посол, то и он, поверенный, вовсе не намерен проявлять либерализм.

Но прошибить старого морского волка было не так-то просто. Он отмахивался от нападок самого посла, а уж к атаке Демушкина всерьез можно и не относиться.

Богма дважды кашлянул, словно прочищал горло, спокойно, с ленцой ответил:

– Меня сюда прислали, Илья Игнатьевич, рыбу ловить, дело делать. А нэ слухи собирать. По части слухов – ваша забота. На то вы и сидите туточка и деньжата маете.

Сказав это, повернул лицо к окну и устремил унылый взор в заоконное пространстве, словно хотел таким образом продемонстрировать, что больше не намерен вести пустой, нелепый разговор.

Столь откровенное пренебрежение к замечанию начальства задело поверенного. Уши у него покраснели. Человек самолюбивый, но прекрасно владеющий собой, он оставил без внимания последние слова Богмы, будто их и не слышал. Нет, до пререканий на совещании поверенный не снизойдет, но в свое время Богма пожалеет о своей сегодняшней дерзости.