Текст книги "Сезон тропических дождей"
Автор книги: Леонид Почивалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)
– Не поверю, чтобы вся эта заварушка была без участия западного бизнеса, – продолжал Антонов непринужденным тоном. – Весь город остался без света, воды, продуктов. В больницах несколько человек умерло, потому что не было врачей. Разве это по-человечески?
Прайс покосился на стоящего в сторонке со шлангом в руке парня, терпеливо ожидавшего, когда ему позволят заправить роскошный «ягуар». Понизив голос, спросил:
– Вы далеко собрались, мистер Антонов? Уж не в Монго ли?
– В Монго.
Прайс задумчиво взглянул на колесо машины Антонова, помолчал. Казалось, его подмывало что-то сказать, но он колебался.
– Видите ли… Обстановка в Асибии не очень… Словом, всякое может быть…
– А что именно?
– Да так… – Прайс оторвал взгляд от автомобильного колеса и уперся им в подбородок Антонова. – Вы надолго в Монго?
– Дня на два.
На этот раз Прайс взглянул ему прямо в глаза:
– Надеюсь, миссис Ольга будет под надежной опекой?
– Да… – насторожился Антонов. – А что вы имеете в виду?
Англичанин осторожно улыбнулся и смешно шевельнул клочкастыми бакенбардами:
– Да так… Просто стариковские тревоги. Не обращайте внимания.
Антонов подошел к нему так близко, что почувствовал его дыхание:
– Говорите, что?
Наверное, это звучало как приказ. Но пробить осторожность Прайса было невозможно.
– Я все понимаю, вы, мистер Антонов, работник посольства, у вас своя служба, – сказал он тихо, делая несколько шагов в сторону и увлекая за собой Антонова подальше от стоящего в ожидании служащего станции. – Я лично к вам отношусь с большим уважением, но полностью откровенным быть не могу. Надеюсь, вы понимаете? Скажу немного. Видите ли… Для настоящего бизнеса нужна стабильность и уверенность. Мне и нам, – он выделил интонацией это «нам», – надоели бесконечные перевороты, когда одни любители легкой поживы сменяют других. Страна все время на грани банкротства. Мне думается, что те, кто у власти теперь, люди серьезные. Из того, что они сделали, лично мне, я подчеркиваю – лично мне, а не моим боссам – многое представляется разумным для этой страны. Ведет это к стабильности. Вы же знаете, еще много лет какао-бобы останутся твердой валютой в мировом обращении, а для твердой валюты нужна стабильность.
По губам Прайса скользнула эластичная улыбка.
– Так вот, я за стабильность в этой стране. – Он взял Антонова под руку и повел обратно к машинам. – И еще потому, что моя жена африканка. А африканцам я желаю добра…
Сделал знак заправщику:
– Тридцать литров супера.
До границы езды не менее четырех часов. Первый час он проскочил по скоростной дороге в хорошем режиме – «пежо-504» бегун отличный. Машина одинаково уверенна и на магистрали, и на «гребенке» – бугристом африканском проселке.
Шоссе широкой, матово отсвечивающей в лучах утреннего солнца лентой легко и плавно стелилось по пологим склонам холмов, казалось, будто не сама машина летела вперед, а мощный бетонный поток стремительно уносил ее, как река лодку, к неведомым далям.
Антонов включил приемник, стал крутить ручку настройки. Эфир предлагал целый набор мелодий – от грохота тамтамов до державных бетховенских аккордов, которыми сотрясал мир какой-то далекий симфонический оркестр. Кто-то густым баритоном, с легкой лирической хрипотцой, словно не для микрофона или зала, а для себя самого, негромко, неторопливо, с раздумчивой грустью пел по-французски об опавших листьях, об утраченных надеждах, об осени любви…
…Но жизнь разлучает тех, кто любит.
Незаметно, без шума
И море стирает на песке
Следы разлученных влюбленных…
До конца автострады оставалось километров двадцать. Здесь был самый прямой участок магистрали, и Антонов обычно развивал на нем максимально возможную скорость, теша себя ямщицким азартом гонки. Однажды выжал сто шестьдесят. Но для его машины это не предел, можно и больше. А не попробовать?
За бортом на шершавом бетоне грозно выли, как самолетные турбины, мощные баллоны машины, антенна приемника, сгибаясь, как древко лука, со свистом рассекала воздух. Вот это бег!
Стрелка на спидометре подбирается к семерке – сто семьдесят! Никогда еще он не достигал на машине такой скорости. Может быть, это безумие? Непростительное безумие? Ну и пусть все идет к черту!..
Посольство строго следит за тем, как управляют автотранспортом советские граждане. Каждый вновь прибывший, намеревавшийся сесть за руль, находился под подозрением посла, даже если были международные права, выданные в СССР.
Претендента обычно экзаменовал Потеряйкин, как самый опытный по стажу вождения, и потому заносчивый и нетерпимый, особенно по отношению к тем, кто не имеет рангов и званий. Когда приехал в Дагосу Ермек и предъявил свои международные права, выданные в Алма-Ате, Потеряйкин демонстративно схватился за живот: «Уморил! Так у тебя права на верблюда, а не на машину!» И при первой же пробной езде заявил Ермеку: «Слабовато. Для Дагосы не годишься». То же самое он сказал и через полмесяца и через месяц. «Послушай, Потеряйкин! – спокойно предупредил его однажды Ермек. – Ты прав, я действительно знаю, как управляться с животными. С детства учился. И ты в этом скоро убедишься». Тон Мусабаева не сулил ничего хорошего, и Потеряйкин отступил – через несколько дней Ермек получил дагосские права, сдав в полиции экзамены на «отлично». Жену корреспондента ТАСС Рыбакова, молодую энергичную женщину, водившую в Москве машину не один год, Потеряйкин решительно забраковал: «слишком бойка за рулем!», и Василий Гаврилович поддержал своего шофера: «Раз водит машину муж, жене гонять в Дагосе служебный автомобиль ни к чему». Однажды Антонов попытался убедить посла, чтобы не Потеряйкина, а Климчука сделать главным автоэкзаменатором посольства, потому что Потеряйкин необъективен. Но с этим ничего не получилось, а в лице Потеряйкина он нажил себе врага. В открытую действовать тот боялся, но постоянно искал случая отомстить. И случай представился.
Однажды на скоростной дороге Потеряйкин, который сидел за рулем машины посла, обратил внимание Василия Гавриловича, что обогнавший их «пежо» мчится с явно недозволенной скоростью, что у «пежо» синий дипломатический номерной знак и за рулем ее не кто иной, как сам Антонов, которому по должности полагается бороться с лихачами за рулем.
После этого состоялся жесткий разговор у посла, и исполняющему обязанности консула было сообщено, что распоряжение посла обсуждению не подлежит и собственное мнение по поводу установленного порядка надо оставить при себе.
…Десять километров до конца автострады, красная стрелка на спидометре медленно, как бы нехотя, с опаской, стала отклоняться все более вправо. Сто семьдесят два… четыре… пять… Сердце остро кольнул холодок. Вдруг подумалось: а ведь Ольга не так уж долго будет переживать.
За горбинкой последнего желтого, выжженного солнцем холма начиналась саванна. Теперь она будет тянуться на многие километры – однообразная, пышущая жаром, неприютная. Сколько ни ехать, по обе стороны дороги все одно и то же – заросшая пыльными, жесткими, грозно шуршащими травами равнина, выпятненная темно-зелеными бугорками редких деревьев и кустов. Ни деревушки, ни хуторка, ни тропинки, ведущей от шоссе в глубь саванны! И так до самого океана, если ехать на юг, и до песчаных барханов Сахары, если направляться к северу.
Все чаще попадаются встречные грузовики. Дорога сузилась, теперь уже не до скорости. Гляди в оба! Эти могучие пятиосные, угрожающе фырчащие трансконтинентальные гиганты мчатся как разъяренные африканские буйволы. Грузы срочные, расстояния далекие – от портов в глубь континента. Заработок шоферов зависит от скорости, скорость выгодна транспортным компаниям, которым принадлежат грузовики, – они охотно идут на риск катастроф. Выгода быстрой доставки груза окупает расходы по выплатам вознаграждения за разбитые чужие машины и загубленные жизни.
По сторонам шоссе то и дело встречаются остовы искалеченных в катастрофах автомашин. Их не убирают, металлолом здесь не нужен, металлургических заводов нет. Контуры поверженного, потерявшего форму автомобиля – вдавленные крыши, переломанные шасси, зубастые пасти разбитых окон – воссоздают в напуганном воображении проезжего последние мгновения чьих-то судеб. Порой останки машин на обочинах выглядят совсем свежими, еще не тронутыми ржавчиной, иногда над ними даже струится легкий дымок – догорает резина или внутренняя обивка. Значит, вчера, а может быть, сегодня утром здесь кто-то закончил последние счеты с жизнью.
Во время поездки на плантации какао Прайс, как человек многоопытный, знающий психологию африканцев, дружески наставлял Антонова: «Если увидите на дороге сбитого африканца, не останавливайтесь ни в коем случае! И особенно, если сами кого-то собьете. Понятно, как честный человек, от ответственности вы уйти не захотите. Но прежде всего торопитесь в ближайший полицейский участок или в ближайшую воинскую часть. Там и сообщайте о случившемся. Главное, попасть под защиту властей. Не останавливайтесь на месте случившегося ни при каких обстоятельствах! Иначе прибегут из ближайшей деревни, увидят кровь, и тогда берегитесь! Разбираться, кто виноват, кто прав – не будут. Африканец скор на руку. Уж я-то знаю здешний темперамент. Потом, конечно, извинятся, даже погорюют, но для вас это «потом» будет уже слишком поздно».
Слава богу, с Антоновым ничего подобного еще не случалось. Может быть, Прайс в чем-то и прав, но сможет ли он, Антонов, улепетывать во все лопатки, если собьет человека?
Он взглянул на часы. По времени скоро будет река. Значит, пустынная саванна, наконец, оборвется, и сразу же повлажнеет воздух в машине. Там, за полноводной рекой, текущей из глубин континента, начнется зеленая приморская зона – веселая, живая, густо заселенная, с многочисленными деревушками, радующими глаз возделанными полями, садами и пальмовыми рощами. Будто в другую страну въезжаешь.
Зной уже набрал силу. Лучи солнца, пронзая лобовое стекло, до боли жгут левую щеку и лоб. Зной все больше густеет в кабине, и с ним уже не справляется работающий на полную мощность кондиционер. В этот час немудрено за рулем потерять сознание, схватив тепловой удар.
Перед железобетонной горбиной моста, перекинутого через реку, – деревянная сторожевая будка, полосатое бревно шлагбаума нависло над асфальтом, преграждая путь автомашине. Антонов уже издали увидел возле будки полицейского в траурно-черной, плотной, такой не подходящей для Африки униформе и двух солдат-автоматчиков в зеленых пятнистых комбинезонах парашютистов. Парашютистов как таковых в этой стране еще нет, поскольку нет и военной авиации, но мода на форму воздушных десантников добралась и до Асибии.
Обычно, увидев машину с дипломатическим номером, да еще белокожую физиономию водителя за лобовым стеклом, полицейский заранее поднимал брус шлагбаума и прикладывал к козырьку руку. В этот раз полосатый брус угрожающе оставался недвижимым. Когда Антонов затормозил перед неожиданным препятствием, к машине решительно подошел один из солдат. На его погонах были нашивки капрала. Положенной чести не отдал, скуластое лицо выражало неподступность.
– Дипломатик! – И Антонов с дружеской беспечностью улыбнулся капралу, как это делал всегда при подобных встречах. На улыбку африканец непременно отзывается улыбкой, но на этот раз капрал был невозмутим.
– Куда едете?
– В Монго.
– Зачем?
– По служебным делам.
В окно просунулась черная рука с узкой, неожиданно изящной для солдата кистью и ярко-белыми ногтями.
– Документы!
Антонов протянул удостоверение дипломата и водительские права. Капрал разглядывал документы с преувеличенным вниманием, словно искал подделки, дважды сверял цепким, недобрым взглядом схожесть физиономии Антонова с фотографией на удостоверении. Нехотя возвращая документы, коротко приказал:
– Откройте задний багажник!
– Зачем? – удивился Антонов.
– Посмотрим, что везете.
Антонов, чувствуя, что начинает заводиться, решительно вышел из машины, ткнул пальцем в синий номер на бампере:
– Машина дипломатическая. Видите? Осмотру не подлежит!
– Подлежит! – спокойно обронил капрал и, шагнув к заднему багажнику, сделал властный жест: открывай! И без разговоров!
В двух шагах от них у шлагбаума, сжимая в руках автомат, в напряженной позе, готовый к решительным действиям, стоял другой солдат с таким же казенно неподступным лицом, как у капрала. Полицейский сохранял нейтралитет. Он был худощав, с тонкой, как у девушки, талией, туго перетянутой широким черным ремнем, с которого свисал в черной кобуре массивный пистолет. Прохаживался вдоль шлагбаума туда-сюда, поскрипывал начищенными до блеска штиблетами, искоса наблюдая за происходящим и не проявляя желания вмешиваться. Когда Антонов спокойно, но решительно заявил, что открывать багажник не будет, что это нарушение дипломатического иммунитета приведет к крупным неприятностям, дело дойдет до правительства, полицейский, наконец, счел нужным вступить в действие.
– Из какого посольства? – спросил он.
– Советского.
Полицейский, сделав несколько шагов назад, взглянул на номер машины, потом еще раз на Антонова.
– Из советского? Почему же раньше не сказали?
Махнул рукой солдату у шлагбаума:
– Открывай! Пусть едет! Советские запрещенное не возят.
И, вдруг вытянувшись, картинно выпятив грудь и оттопырив зад, отдал Антонову честь.
– Новые строгости? – поинтересовался Антонов, садясь в машину.
Полицейский повел подбородком в ту сторону шоссе, где находилась Дагоса, многозначительно сообщил:
– Обстановка!
По тону, которым было произнесено это слово, стало ясно, что никаких служебных секретов он не выдаст, и не пытай! Из-под лакированного козырька его фуражки, оставляя неожиданно светлый след на антрацитно поблескивающей коже, сбежала быстрая струйка пота. Он лениво стер ее тыльной стороной ладони.
– Жарко?
– Сил нет! – признался полицейский. – А смена только через три часа.
Антонов вынул из дорожного холодильника три банки пива. Одну протянул полицейскому, а на две другие показал отступившим в сторонку солдатам: это вам! Солдат у шлагбаума сделал вид, что не заметил отсвечивающую синим лаком, в холодной испарине соблазнительную банку дорогого заморского пива, которого он никогда и не пробовал. Лишь машинально провел кончиком розового языка по сухим от зноя губам. А капрал, спасаясь от искушения, отвернулся и стал глядеть на дорогу так внимательно, будто на ней что-то происходило.
Полицейский, забрав у Антонова все три банки, весело подмигнул:
– Армия у нас неподкупна!
Антонов мог бы и открыть багажник – ничего, кроме запасного колеса, в нем не находилось. Но это было бы действительно нарушением дипломатического иммунитета. Этак на обратном пути придется показывать и дипломатическую почту, которую повезут курьеры!
Стойкими сказались эти ребята парашютисты – чтобы в Африке кто-нибудь отказался в разгар зноя от банки хорошего холодного пива! Должно быть, три года новой власти, провозгласившей революционную дисциплину, наложили свой отпечаток и на армию.
В последние месяцы правительство повело энергичную борьбу с контрабандой, давним бичом многих молодых африканских государств. Тайно провозят через границу дефицитные товары, золото, слоновую кость, какао-бобы, валюту. На борьбу с контрабандой теперь брошена армия, лучшие ее подразделения.
За мостом начиналась житница страны – чистые сухие пальмовые рощи сменялись полями, на которых мышиными хвостами торчали хворостины маниоки, шевелились широкие, как у фикусов, листья батата. Теперь автомобили встречались чаще. Оживилась и сама дорога. Запестрела неизменным своим украшением – идущими по ней женщинами. Много сотен километров сделал Антонов по африканским дорогам и давно привык к этому бесконечному женскому шествию, именно женскому – мужчины куда реже встречались, будто на этой земле они были в абсолютном меньшинстве.
Женщины идут и идут десятки километров от деревни к деревне, от городка к городку, полуголодные, оглушенные зноем, шлепая босыми ногами по обжигающему пятки асфальту магистралей, по пыли проселочных дорог. Ни одной в лохмотьях, как бы ни была бедна! Непременно обряжена в яркое цветастое платье, вернее, туго запеленута в длинный кусок ткани. Приятно глядеть на их неторопливую, размеренную походку, плавные движения тела, красиво выгнутый торс, маленькую голову на длинной шее, гордо откинутую назад. И каждая в тазу или корзине, водруженной на голову, несет на базар «дары природы» – гроздья бананов, пупырчатые ананасы, корневища ямса, бутылки с пальмовым вином, мешочки с земляными орехами, коротко рубленные стебли сахарного тростника. «Дары» эти весят изрядно, нелегко поднять такую ношу, а уж нести на голове десятки километров тем более. Смотришь на них, и кажется, будто на пышное торжество величественно плывут знатные дамы.
Антонов неизменно восхищался африканскими женщинами. Сколько тягот навалила судьба на их плечи – работа в поле, дома, воспитание детей, – и все-таки полны женственности эти бархатные черные плечи, стройны, изящны эти фигуры.
Скорость приходится сбавлять с каждым километром. Машина въезжает в мир, полный жизни и движения. Возле глинобитных деревушек под тростниковыми навесами маленькие базарчики у самой дороги: корзины с помидорами, чищеный и нечищеный ямс, сваленный прямо в кучи, сушеная рыба, разложенная на травяных циновках, гроздья желтых бананов, плоды авокадо, огромные глиняные горшки, замусоленные, залапанные, трижды перекупленные пачки дешевых сигарет… Шагнешь в гущу такого базара, отовсюду тянутся к тебе заскорузлые добрые руки: «Друг, да продлятся годы твои!..»
Иногда на дорогу выходят из зарослей охотники. Увидев приближающуюся машину, вытягивают руку, демонстрируя добычу: купи, проезжий! А в руке тушка карликовой антилопы или зверька, похожего на большую лесную крысу.
Скоро граница. Все чаще в хаосе тропических зарослей у дороги проступают квадраты тростниковых крыш. Население здесь густое, край плодородный. И отсталый удивительно. Сколько раз проезжал Антонов по этим местам после захода солнца – там, где сейчас мелькают крыши деревушек, вечером цепенеет беспросветный тропический мрак: ни одного огонька! Электричества здесь не знают, даже керосин для освещения – роскошь.
Антонов нагнал небольшой грузовичок с кузовом, прикрытым от солнца брезентом. Кузов битком набит телами, одно буквально втиснуто в другое. Наверное, грудные клетки трещат от тесноты, и все-таки эта густая масса тел на каждой выбоине, в момент, когда машину встряхивает, расцветает улыбками, как розовый куст, и кажется, будто улыбки эти осыпаются на асфальт белыми лепестками. Такие грузовички под тентами, предназначенные для перевозки людей, здесь называют «мамми-лорри». Они практически единственный общественный транспорт в стране. Принадлежат они «мамми», оборотистым рыночным торговкам, толстым, шумливым, рукастым. Шофер каждого такого грузовичка, получив его под свое управление, непременно намалюет на борту или кабине близкую его сердцу мудрость: «Все на свете суета сует», «Удача убегает, а ты догоняй», «Не верь женщине!» Это Африка с ее философским отношением к жизни. Одно время, разъезжая по стране, Антонов пытался коллекционировать бортовые мудрости, поначалу даже Ольгу увлек этим – завела специальный блокнот. Надумала написать статью о «мамми-лорри», например, для журнала. Но вскоре все это ей примелькалось, надоело, блокнот был заброшен.
Гудком Антонов сообщил, что идет на обгон, из шоферской кабины тотчас высунулась худая рука, на минуту замерла в воздухе, предупредительно растопырив пальцы: мол, погоди – опасный участок, поворот. Миновала минута, и заботливая рука сделала пригласительное движение: давай! Когда, обгоняя грузовик, «пежо» поравнялся на мгновение с его кабиной, все та же рука коротким взмахом благословила Антонова на счастливый путь.
Это тоже Африка с ее неизменным доброжелательством.
Граница напоминала о себе издали. На обочине вплотную один к другому чуть ли не на полкилометра стояли тяжелые трансконтинентальные грузовики. По дорогам, экономя минуты, мчатся они с дикой скоростью, а здесь торчат часами, дожидаясь таможенного контроля. В этом тоже Африка: в одном месте найдет, в другом потеряет.
Много раз проезжал Антонов через этот пограничный пункт, давно примелькались лица и таможенников, и чиновников пограничного контроля, все вроде бы похожи друг на друга. А вот один приглянулся сразу и запомнился: толстяк средних лет, добродушный, жизнерадостный. Он занимал должность старшего таможенника, постоянно восседал в грубом деревянном кресле под навесом, положив пухлые руки на объемистый живот. Маленькими быстрыми глазами издали наблюдал за тем, как его подчиненные, молодые плечистые парни, споро осматривают проезжающие через погранпункт машины. Казалось бы, работа не бей лежачего – сиди да посматривай!
Однажды, ожидая своей очереди, Антонов разговорился с толстяком, узнал, что зовут его Кохови, и уже через несколько минут оба почувствовали друг к другу расположение. С тех пор неизменно заговаривали по-дружески, стоило Антонову снова очутиться здесь. У Кохови была большая семья, он с гордостью показал любительскую фотографию, на которой были запечатлены пять разнокалиберных курчавых голов. «Мои!» – пояснил он и значительно, по-учительски, поднял указательный палец, как бы подчеркивая этим, что не зря существует на свете, что таможенное дело в его жизни занимает место второстепенное, а главное призвание – воспроизводство населения Африки. Прокормить такую семью трудно, и Антонов был убежден, что Кохови берет взятки, как и многие, хотя бы по мелочам. Каждый раз, возвращаясь из Монго, он и сам что-нибудь непременно привозил для детей Кохови – пакетик с конфетами, пачку печенья.
В этот раз знакомое кресло под навесом пустовало.
– Где Кохови? – спросил Антонов молодого пограничного сержанта.
У сержанта мягкое мальчишеское лицо со светлой красноватой кожей цвета необожженной глины.
– Вы разве не знаете? Убили его.
– Как убили?! – обомлел Антонов.
Сержант развел руками:
– Да вот так! Как убивают людей – просто! Раз, и все!
Чудовищная нелепость! Добродушного, жизнерадостного Кохови убили, и теперь это кресло так и будет оставаться пустым долго-долго, потому что никто не посмеет его занять. Будет оно стоять под навесом как памятник товарищу, погибшему на посту. Оказывается, банда контрабандистов попыталась склонить Кохови к сообщничеству, рассчитывали перебросить через границу большую партию валюты. Предлагали хороший куш. Кохови отказался. Тогда его подстерегли и ночью, когда он возвращался с дежурства, всадили нож в живот. Он умер на другое утро.
Вот тебе и добродушный толстяк в кресле под навесом, который, казалось бы, ничего не делал, только улыбался…
Когда Антонов пересек нейтральную полосу и очутился уже на куагонской стороне, он вдруг подумал, что в той жизни, которая оставалась теперь за его спиной, он что-то утратил невозвратное, и пройдет много лет, а все будет и будет являться в его память улыбчивый толстяк, сидящий в кресле у границы двух стран, мимолетный друг на чужой земле.
