Текст книги "Сезон тропических дождей"

Автор книги: Леонид Почивалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

– Может быть, им и наплевать на дипломатический номер, – задиристо вскрикнул он. – Но на флаг – нет! Извините! Пускай попробуют поднять руку на флаг. На наш государственный флаг!

Он потряс в воздухе кулаком, словно кому-то грозил заранее. Решительно шагнул к двери:

– Клавдия Павловна! Срочно к подъезду машину посла. И под флагом. Слышите? Под флагом!

– Кому за рулем? – растерянно спросила Клава. – Потеряйкину?

– К черту Потеряйкина! Климчук поведет.

Обернулся к Антонову:

– Вы поедете со мной!

Взбудораженный боем город: клубы пыли, полотнища дыма, тревожный птичий гомон над деревьями, беспорядочные резкие звуки пальбы где-то за ближайшими домами, на улицах ощерившиеся кольями толпы, черные мундиры полицейских, сизый отсвет винтовочных стволов…

На площади, где, судя по всему, проходила линия, разделяющая противников, горел поваленный на бок грузовик, поднимая пыль и истошно вопя, бежал перепуганный мул. Шоферу пришлось сделать резкий зигзаг, потому что впереди на мостовой в луже крови лежал человек. Он был в мундире полицейского.

Климчук сидел за рулем спокойно, невозмутимо, словно в тихое воскресное утро вез начальника на пляж.

Машина шла уверенно, целеустремленно, как будто происходящее вокруг ее не касалось, и было слышно, как бьется на ветру флаг посла. Сравнительно недавно Антонов испытал прилив почти мальчишеской гордости, когда под таким флагом вместе с Юрием Петровичем Пашкевичем ехал на аэродром встречать сиятельного Гбенона Одуго. Но тогда флагу на перекрестках люди в военной форме отдавали честь. А сейчас в любой момент могут дать по нему автоматную очередь.

Антонов не мог понять, какое чувство в этот момент испытывает. Нет, не страх – азарт, тот вдохновляющий азарт, когда сердце трепещет и горячо бьется, и хочется кричать от удальства: была не была! Такое он переживал в детстве, когда, рискуя сломать голову, слетал на лыжах по лесистому, почти отвесному склону, под которым течет Студянка.

Временами взгляд Антонова выхватывал из заоконного мелькания чьи-то лица с вытаращенными глазами, раскрытые в удивлении рты… Еще бы! В самый разгар боя ехал по городу посол Советского Союза! Антонов взглянул на сидевшего рядом Демушкина. Нет, это был не тот Демушкин, которого Антонов хорошо знал. Откинув седеющую голову на спинку сиденья, уперев твердый взгляд в надвигающуюся на машину дорогу, ехал по своим делам полномочный представитель великой державы. Он сжимал в пальцах сигарету, неторопливо затягивался, неторопливо выпускал дым, аккуратно сбрасывал пепел в пепельницу на подлокотнике кресла. Он был невозмутим.

Когда миновали площадь, машина оказалась на пустынной улице, ведущей в гору, к торгпредскому дому. И тут они впервые увидели налетчиков. Те шли двумя небольшими группами посредине мостовой – рослые, плечистые, с засученными рукавами. Сжимали готовые к бою автоматы.

Увидев мчащуюся машину под красным флагом, первая группа подалась в сторону, уступая дорогу, и замерла как вкопанная. Вторую группу вел огромного роста детина без берета, со светлыми, мокрыми от пота волосами. Он не отступил перед приближающимся «мерседесом», вскинул автомат, взяв его на изготовку, выбросил вперед руку с растопыренными пальцами, требуя, чтобы машина остановилась. Но Климчук, не снижая скорости, дал длинный сердитый гудок, и белокурый детина в последнее мгновение с обезьяньей ловкостью отпрыгнул в сторону.

– Сейчас вдогонку будет стрелять! – заметил Климчук. – Пригнитесь!

– Не будет! – спокойно возразил Демушкин.

Антонов снова бросил на него осторожный взгляд. Ну и Демушкин! И покуривает себе – хоть бы что! Покуривает? Как покуривает? Он же некурящий…

Никто вдогонку им не стрелял.

Антонов подумал, что и ему сейчас в самый раз курнуть. Попросить, что ли, сигарету? В такой момент простительно и отступить от принятого решения. Всего одну-единственную!

– Можно?

– Конечно!

Он вытащил из пачки сигарету, долго крутил, разминая в пальцах, но так и не прижег.

Уже издали они увидели, что в жилом доме торгпредства побиты окна и взломана дверь, скособочась, она висела на нижней скобе. Когда машина остановилась, из дома выскочил с пистолетом в руке небольшого роста бородатый мулат и чуть не столкнулся с решительно входящим в здание Демушкиным. Отпрянул, пропуская прибывших.

– Кто у вас здесь главный? – строго спросил по-французски Демушкин мулата.

Тот вылупил тупые квелые глаза и пробормотал:

– Но андестэнд…[8]8
  Не понимаю (англ.).


[Закрыть]

Антонов повторил вопрос по-английски. В этот момент по лестнице, ведущей со второго этажа, спустился другой налетчик, белокожий брюнет с капризным мальчишеским лицом и смелыми наглыми глазами. В руках он держал бинокль.

– Где вы это взяли? – спросил его Демушкин, указав взглядом на бинокль.

– Наверху! А что? – этот по-французски говорил.

Демушкин кивнул в сторону стоящего в холле обеденного стола:

– Положите бинокль и уходите! – Его глаза блеснули пронзительной холодной голубизной.

– Что?!! – У парня от изумления отвисла нижняя губа. – А ты кто такой?

Мулат показал напарнику глазами на проем двери, сквозь который была видна стоящая у подъезда машина под флагом.

– О! Какая шишка! Сам красный посол! – Чернявый осклабился, встал, широко расставив ноги, поднял бинокль к глазам, нацелил на лицо Демушкина. – Дайте-ка я на вас, такого смелого, поглазею! И вы, ваше превосходительство, не боитесь попасть к нам в лапы?

– Где женщина с детьми? – спокойно спросил Демушкин и, не дожидаясь ответа, направился в глубь холла.

– Они, наверное, на кухне! – подсказал Антонов. – По-моему, оттуда слышны детские голоса.

В этот момент кухонная дверь открылась и в холл вышла Маша:

– Слышу, кто-то по-русски говорит. Ну, думаю, свои! Слава богу! – Она улыбнулась Демушкину и Антонову.

– Как дети? – спросил Демушкин. – Целы?

– Целы! Только напугали их эти дьяволы.

– Что-нибудь натворили у вас?

– Нет! Только дверь взломали да стекла побили пулями. Поначалу человек двадцать ворвалось. Правда, ничего не взяли. Им нужна была наша крыша, высматривали оттуда что-то.

Она вдруг увидела в руках чернявого бинокль.

– Сцапал все-таки, гад! – Решительно шагнула к налетчику, рванула из его руки бинокль, – У! Обормот!

Демушкин повернулся к парням:

– Вы находитесь на территории Советского Союза. Я, поверенный в делах СССР в этой стране, требую, чтобы посторонние немедленно покинули это здание, куда входить не имели права. Немедленно!

Мулат ничего не понял, только бессмысленно таращил глаза, а белокожий брюнет топтался на месте, не зная, как поступить в таком случае.

Последнюю точку в этой сцене поставила Маша. Она подошла к брюнету и, указав рукой на дверь, сказала по-русски:

– Выкатывайся!

И они оба выкатились.

Бой сместился ближе к берегу, где были правительственные учреждения, и обратно в посольство машина ехала беспрепятственно.

По пути Демушкин вдруг спросил:

– Скажите, Мария Петровна, а какая у вас была профессия?

– Была?! – Маша вскинула округлые густые брови. – Почему была? Она и осталась. Я диспетчер сортировочной станции. Работала в Люблино, под Москвой.

Весело тряхнула густыми локонами светлых волос:

– Привыкла сверху на мужиков покрикивать.

Едва они вошли в здание посольства, как дежурный комендант сообщил: только что звонил по телефону аэрофлотчик Кротов, его задержали. Пытался добраться до посольства, но машину по пути перехватила дружина ополченцев, Кротова вытащили из машины и, убежденные, что схватили крупную птицу из налетчиков, поволокли в полицию. Угораздило же его обрядиться в такой момент в аэрофлотскую форму, незнакомую на улицах Дагосы, те и решили – не иначе как вражеский генерал, раз весь в серебре и золоте. Поскольку «генерал» при доставке в полицию проявлял недовольство, что-то пытался доказывать, ему дали несколько тумаков – для острастки. В полицейском управлении тут же разобрались, что к чему, принесли задержанному извинения за тумаки и освободили. Но добраться до посольства Кротову не на чем, машина, из которой его вытряхнули, осталась где-то в городе.

– Я съезжу за ним! – предложил Антонов.

Демушкин с сомнением поморщился:

– Стоит ли? Он находится в полицейском управлении. Значит, в относительной безопасности.

– Вот именно в относительной. Мы же не знаем, как дальше будут развиваться события. А я, как консул, обязан…

Поверенный кивнул:

– Вы правы. Трудно предполагать, что будет дальше. Лучше, когда свои все вместе.

И все же Антонова он отпустил с большими колебаниями, попросив соблюдать максимальную осторожность.

Перед тем как выйти из посольства, Антонов набрал номер телефона Литовцевых. С того момента, как началась стрельба, мысли о Кате не давали ему покоя: дом Литовцевых находился в направлении аэропорта, в районе, откуда двигались налетчики. Телефон не отвечал, вероятно, повреждены провода. Предложив поехать за Кротовым, Антонов, честно говоря, думал не о нем, – отсиделся бы у полицейских, ничего бы с ним не стряслось. Это была единственная возможность узнать, что происходит у Литовцевых.

До их дома он добрался неожиданно быстро, почти не снижая скорости. Дважды на перекрестках машину пытались остановить, вдогонку кричали и свистели, вскидывали оружие, но в ответ на все это его нога еще упрямее жала на педаль акселератора.

Катя будто ждала его, он издали увидел, как она с неубранными, развевающимися на ветру волосами бежала от дверей дома к калитке, словно опасалась, что он может промчаться мимо.

– Я знала, что вы приедете!

– Что случилось?

Подбежав к калитке, она замерла, безвольно опустив плечи, худенькая, слабая, будто оробевшая школьница, понявшая, что ее искренний порыв неуместен.

Он взял Катю за руку – пальцы были ледяными.

– Что? Говорите!!

– Дядю арестовали и увезли. – Голос ее был полон слез. – Теперь его убьют. Я знаю! Случилось ужасное… – Она пугливо оглянулась, забормотала: – Пойдемте в дом. Я боюсь здесь говорить! Нас заметят и схватят еще и вас.

Оказывается, Литовцев попал в серьезную передрягу. Все началось со вчерашнего вечера. Неожиданно в их дом приехал Мозе. Он всегда обходителен, а вчера был воплощением самой любезности – целовал Кате руки, расточал комплименты Литовцеву. Все дело было в том, что приехал он не один, вместе с ним оказался молодой, милый и тоже очень любезный европеец неизвестной национальности, говорящий по-французски с акцентом. При нем был довольно объемистый чемодан. Мозе заявил, что в гостиницах сегодня нет мест – все переполнено, и он просит, как большое одолжение, приютить своего друга мосье Жана на одну ночь, завтра утром Жан переберется в отель «Тропикана», где обещали номер.

Разве они могли отказать Мозе? Правда, было странно, что не оказалось мест в отелях – праздники давно миновали. Кроме того, у самого Мозе большая вилла, и живет он на ней один. Но размышлять не приходилось – Жан был принят, устроен, накормлен и отправлен в свободную комнату отдыхать.

А рано утром, когда в городе завязалась перестрелка, в их дом ворвались полицейские. Двое держали под руки Жана. Оказывается, задержан он был с поличным – с крыши их дома держал радиосвязь с выходившими на посадку самолетами налетчиков, обеспечивая точность их приземления, а потом корректировал действия высадившихся отрядов. Ясно, что этот самый Жан оказался заранее засланным в Дагосу агентом. Литовцева объявили пособником и обоих увезли на грузовике, причем швырнули в кузов, как обреченных, не заслуживающих снисхождения.

– Они убьют дядю! Если уже не убили! – Катя перевела дыхание и облизнула спекшиеся губы. Лицо ее было несчастным. Еле слышно выдавила из себя: – У меня, Андрей Владимирович, вся надежда на вас.

Антонов молчал. Что он мог сейчас сделать? Идет бой, неизвестно, чем все это кончится, кто возьмет верх. Где искать Литовцева? А если и найдет, как его выручить – он же гражданин Франции! Это обязанность Мозе. Но тот ничего делать не будет, ясно. Мозе, судя по всему, в числе организаторов налета. Теперь понятно, зачем ему понадобилось лезть в колючий кустарник в десяти километрах от города, наверняка там, как раз на посадочной трассе, он готовил место для другого «Жана». Да, дела у Литовцева неважные.

– Ваш дядя знал о том, что вы мне сообщили о плане нападения на Дагосу?

– Я предупредила его, что скажу вам, и он не возражал.

– Хорошо! Пока идей у меня никаких. Но вы можете поверить, что постараюсь сделать все от меня зависящее!

Когда он отъезжал, Катя стояла у калитки, и ее одинокая фигурка олицетворяла такую потерянность и беззащитность, что у него дрогнуло сердце. Антонов резко затормозил, дал задний ход, снова поравнялся с калиткой, выскочил почти на ходу, схватил ее за руки:

– Хотите, я вас отвезу к нам в посольство? Там сейчас безопаснее! Хотите?

Она энергично замотала головой:

– Нет! Нет! Я должна быть здесь. А вдруг его отпустят? Он же ни в чем не виноват! Ни в чем!

И заплакала, уткнувшись лицом ему в грудь.

На набережной Антонов притормозил, ему показалось, что стрельба теперь доносится и с востока, где был порт. Неужели высадились и там? А ведь в порту наши специалисты-рыбники, приехавшие неделю назад для подготовки соглашения по совместному рыболовству.

Он вышел из машины, чтобы точнее определить направление пальбы, и не успел оглядеться, как его окружили человек десять мужчин и женщин, вооруженных мачете. Предводительствовал ими пожилой человек в полувоенной куртке, в руках он держал пистолет. Решительно наставил оружие на Антонова:

– Руки вверх!

Антонов попытался объясниться, но тот повторил:

– Руки вверх!

– Я – советский консул! – сказал Антонов.

– В полиции разберутся, кто ты на самом деле! Пошли!

С большим трудом ему удалось уговорить дружинников подъехать к полиции с ним на машине. Они согласились с недоверием. На заднем сиденье устроилось четверо, рядом с Антоновым сел вооруженный пистолетом старший.

– Если будешь дурить, получишь пулю! – предупредил он.

Случившееся вовсе не напугало Антонова – во время поездки по городу Демушкин преподал ему хороший урок самообладания. «Главное – держать себя с той же невозмутимостью, с какой держался поверенный», – думал Антонов.

А ребята-дружинники молодцы! Значит, призыв президента услышан, значит, простой народ встает на защиту республики. А ведь во время той встречи в президентском дворце Абеоти дал понять, что не очень уверен в поддержке населения. Но почему палят в районе порта?

– Скажи, товарищ, почему стреляют в восточной части города? – спросил он своего соседа. – Неужели и там высадились?

Человек с пистолетом даже задохнулся от возмущения.

– Взят в плен и еще выведывает военные сведения! – прорычал он и больно ткнул дулом пистолета в подбородок Антонову. – Какой негодяй! Еще слово, и я тебя пристрелю как собаку. Ты вовсе не советский консул, ты шпион империализма!

А ведь и вправду пристрелит! Антонов решил, что помалкивать сейчас самое лучшее.

Около городского полицейского управления толпился народ, в основном молодые парни, громко о чем-то разговаривали. Когда Антонова вводили в двери управления, они угрожающе вскидывали кулаки и свирепо поблескивали белками глаз. В спину Антонова упиралось дуло пистолета.

– Убей его! – кричали из толпы. – Убей!

Первый, кого он увидел в дежурном помещении, был Яо Сураджу, комиссар по экономике республики. Он стоял посреди просторной комнаты, широко расставив ноги. На нем был его неизменный наряд – пятнистая форма парашютиста, и, как всегда, лихо сдвинутый набок берет, на животе в кобуре свисал огромный, типа маузера, крупнокалиберный пистолет. Правая рука комиссара до локтя была стянута бинтом и лежала на повязке, перекинутой через шею.

– А это что за фрукт? – зычным голосом спросил он вошедших и вдруг в изумлении выкатил свои и без того выпученные бармалеевы очи. – Вот это да! Советский консул?

Антонов, которого продолжали крепко держать за руки и смирять вдавленным в спину пистолетным дулом, коротко объяснил, что с ним произошло.

– Отпустите! – скомандовал комиссар и протянул Антонову левую здоровую руку. – Не наложили вам сгоряча? А то ведь у нас народ отчаянный.

– Нет!

– А вашему аэрофлотовскому чину чуток досталось, – Сураджу зычно хохотнул. – С синяком под глазом. У вас, у белых, синяки очень уж заметные. Мы его полчаса назад на нашей машине отправили в посольство.

Антонов показал глазами на забинтованную руку комиссара:

– Ранены?

– Зацепило. У телеграфа. Они телеграф пытались взять, а мы их там долбанули. Били как собак! Беспощадно. – Сураджу сжал в кулак здоровую руку. – Они думали, что в это воскресное утро застанут нас врасплох, да не тут-то было.

– А кто напал? Чьи это солдаты? Кто их послал?

– Белые наемники! Солдаты империализма. Реакция их послала. Та самая реакция, которая отправила на тот свет нашего посла и вашего геолога Камова. Это их рук дело, теперь мы знаем.

Он взглянул на обескураженно застывших у дверей дружинников.

– Можете идти, товарищи! – сказал им и протянул каждому здоровую руку. – Спасибо! Вы проявили настоящую революционную бдительность. Правда, на этот раз попал свой товарищ, советский консул, но все равно, действовали правильно.

Когда они ушли, Сураджу пояснил:

– Мы победим, конечно! Победим потому, что народ встал на нашу сторону. Вы видели это собственными глазами!

Голос комиссара дрожал от восторга.

– А какова обстановка сейчас в городе? – спросил Антонов.

Комиссар охотно рассказал о происходящем. Наемников, вероятно, сотни три. Все с автоматами, есть у них даже и минометы. Блокировали аэропорт, попытались захватить телеграф и радиостанцию, но были отброшены. Сейчас ведут безуспешный штурм президентского дворца. Но президента там нет. Нападавшие рассчитывали на помощь контрреволюции, однако просчитались. Правда, в восточной казарме – она в районе порта – подняла бунт охранная рота, но казарма сейчас окружена, и с часу на час бунтовщики будут разоружены. Комиссар только что приехал из района главных боевых действий. Нападающие ведут бой лениво. Видимо, ждали поддержки со стороны контрреволюции, а контрреволюция, увидев на улицах вооруженный народ, струхнула. Такова обстановка, и он, Сураджу, сейчас ждет подхода из Кинди отряда броневиков, чтобы самому повести их в решающий бой.

– Как только придут броневики – им крышка! – гремел Сураджу. Поднял руку со сжатым кулаком. – Они не пройдут!

Лицо комиссара сияло, он был полон энергии, радостного подъема. Пришел для Сураджу его звездный час. «Вот где настоящее поле его борьбы, – подумалось Антонову, – а не в тесных министерских кабинетах!»

– Они не пройдут! Они рассчитывали на внезапность. А мы знали, что на нас готовится нападение. Верные люди нас предупредили заранее. Только мы не предполагали, что с воздуха…

«Знать-то они знали, – подумал Антонов, – но, судя по всему, не очень-то подготовились к встрече незваных гостей. «Не предполагали, что с воздуха!» В том-то и дело: надо было предвидеть все».

– Есть с их стороны убитые и раненые, – продолжал хвалиться комиссар. – Несколько пленных захвачено. Кроме того, взято четыре белых лазутчика. Давали самолетам привод по радио.

Комиссар наморщил лоб.

– Мне показалось, что одного из них я видел на приеме в вашем посольстве. Могло такое быть? Или мне померещилось? Совпадение?

– Нет, не совпадение! – сказал Антонов. – Именно его вы и видели у нас на приеме. Это…

Антонов покосился на стоящих в дальнем конце комнаты двух солдат и полицейского и, понизив голос, чтобы те не слышали, продолжал:

– Это Литовцев, французский гражданин, бизнесмен.

– Он укрывал в доме вражеского радиста. Я только что его допрашивал. За такое дело…

– Он не укрывал радиста! – спокойно возразил Антонов и коротко рассказал о случившемся в доме Литовцева.

Сураджу задумчиво почесал мясистый нос.

– Можете за все это поручиться? Поручиться, как советский консул, что все это – правда?

– Могу, – твердо произнес Антонов. – Посольство на такое меня не уполномочивало, но лично я – ручаюсь!

– Этого достаточно! – удовлетворенно кивнул Сураджу. – Вы же понимаете, что его ждет в противном случае.

– Понимаю! И, опасаясь за его жизнь, скажу вам еще кое-что, – Антонов совсем понизил голос: – Вы говорили о верных людях, которые предупредили о налете. Так вот, Литовцев один из них.

Комиссар озадаченно потрогал свои усы, словно вспоминая о чем-то, вдруг решительно обернулся:

– Сержант! Ну-ка приведи сюда задержанного. Того, что старше всех, седого! Веди вон в ту свободную комнату, – ткнул пальцем в сторону одной из дверей. – Снова буду допрашивать! А придут броневики – немедленно сообщи!

У Литовцева просветлело лицо, когда вместе с комиссаром он увидел в комнате Антонова. На старика больно было смотреть: глаза ввалились, одна щека распухла, на нижней губе алела ссадина – били, должно быть!

– Товарищ Антонов мне рассказал о вас все, – строго прогудел Сураджу. – Почему на допросе вы не сообщили мне правду?

– Я не мог! – глухо ответил Литовцев. – Вы задавали вопросы в камере, а там было еще трое.

– Вы их боитесь?

– Конечно. Я эту публику знаю. Отомстят.

Сураджу недобро усмехнулся:

– Эти уже вряд ли. Мы их судить будем, как судим вооруженных бандитов. Без всякой пощады!

В комнате были стулья, но Сураджу сам не садился и другим не предлагал.

– Советский консул за вас поручился. Я ему верю. Поэтому считайте себя свободным. Но с этого самого Мозе мы спросим по большому счету.

Литовцев уперся растерянным взором в грязный, затоптанный пол полицейского присутствия:

– Видите ли… Если вы меня отпустите, мне все равно несдобровать. Они хотели воспользоваться тем, что я русского происхождения. На приеме видели, что со мной разговаривал сам советский посол. «Ага! Это находка!» И недавно предложили мне сотрудничество. Я наотрез отказался и даже на время с племянницей уехал из Дагосы – думал, отвяжутся. Тогда они подбросили этого радиста Жана, полагая, что дом человека, связанного с русским посольством добрыми отношениями, будет вне подозрений…

Литовцев говорил все более горячо:

– Нас арестовали двоих. Как только вы отпустите меня, они решат, что радиста выдал я. И, конечно, не простят. Тогда мне крышка. Они уже кое в чем стали в последнее время меня подозревать, особенно мою племянницу… Так что, если вы освободите, то…

– А если не освободим, – раздраженно оборвал его Сураджу, – то будем судить, как всех остальных. И вы получите то, чего не заслуживаете. Так что выбирайте!

Литовцев развел руками:

– Что я могу выбирать в такой обстановке?!

Сураджу снова почесал нос, обдумывая. Некоторое время молчал, обратив выпуклые глаза к окну.

– Вот что… У вас есть единственный шанс. Все беру на себя! Если будут судить, не выручу. А сейчас в этой обстановке советую немедленно из Дагосы вытряхиваться в другую страну. Сделайте вид, что бежали. Просто сбежали от нас, от нашего возмездия. Для Мозе и его компании это будет выглядеть убедительным, вы останетесь вне подозрений, а наше мнение о вас уже существует. Мы друзей своих ценим и в обиду не даем. Так вот…

Сураджу даже не стал дожидаться согласия Литовцева, рывком, как делал все на свете, распахнул дверь комнаты, крикнул в дежурку:

– Сержант! Дай-ка мне побыстрее ваш полицейский бланк!

– Товарищ комиссар! – Сержант козырнул. – Подходит броневик.

– Еду! Быстро бланк!

Когда бланк принесли, комиссар сам сел за машинку, стоящую на столе, и неожиданно споро отстукал на бланке короткий текст, извлек из нагрудного кармашка шариковую ручку, размашисто расписался. С усмешкой пояснил:

– В армии когда-то писарем был, – протянул бланк Литовцеву. – Это приказ всем властям пропускать вас беспрепятственно, до самой границы. Номер машины впечатайте сами. В камере что-нибудь оставили?

– Пиджак.

– Очень хорошо. Сходите за ним и скажите остальным, что вас переводят в городскую тюрьму. – По лицу комиссара скользнула улыбка. – Вот по пути в тюрьму вы от нас и сбежите. Ясно?

– Ясно, месье комиссар!

– То-то!

Сунул левую руку сперва Антонову, потом Литовцеву:

– Бегу!

И действительно, бегом кинулся к двери. Торопился комиссар на войну.

Они смотрели ему вслед. Кажется, сейчас впервые Антонов в полной мере осознал, что только что общался с человеком удивительным, необыкновенным, вооруженным не только силой и мужеством, но и прекрасной логикой, мудростью и великодушием. Наверное, Че Гевара, которому подражает Сураджу, в подобной ситуации был бы таким же. Подлинные герои всегда добры и великодушны.

Посол сидел не за письменным столом, как обычно, а в углу кабинета у окна, перед журнальным столиком, в глубоком кресле. Антонов, перешагнув порог кабинета и увидев его странно съежившуюся фигуру, понял, что Кузовкину сегодня очень худо. Это чувствовалось и по его отекшему лицу, по странно белым, ватным, припухшим кистям рук, бессильно лежащим на подлокотниках кресла.

Увидев Антонова, Василий Гаврилович еле приметно кивнул.

– А… вот и ты! – слабо проговорил он. – Воспользовался, что в городе война, что посол болен, и разъезжает себе по улицам на машине под государственным флагом.

Голос посла был слаб, еле слышен, но вовсе не бесцветен, в нем сквозило, удовлетворение, и Антонов сразу понял, что рейд в торгпредский дом за Машей получил высочайшую похвалу. Это же подтверждала довольная улыбка Демушкина, который вместе с другими стоял у окна.

– А не страшно было?

– Мы просто не успели испугаться.

Присутствующие в кабинете тоже вежливо улыбнулись. В кабинете находилось все руководство посольства, а также Анна Ивановна и Ильин, врач.

На столике перед послом стоял мощный транзисторный приемник, было понятно, что все ждут сообщений столичного радио.

Не утерпел посол! В такой день оказаться больным! Должно быть, в этом он узрел величайшую несправедливость судьбы – в день, когда решается будущее любезной ему Асибии, бездельно валяться в кровати немощным и слабым. Собрал силы и заставил себя отправиться в посольство. И наверное, это было тоже подвигом, делом для него рискованным, – это можно было прочесть по тревожным глазам Анны Ивановны, по сосредоточенной физиономии Ильина, которая изображала готовность номер один.

Антонов рассказал о том, что узнал от Яо Сураджу, и посол, слушая его, чуть заметно одобрительно кивал головой, – вести были обнадеживающие! О случившемся с Литовцевым Антонов при такой широкой аудитории, разумеется, умолчал.

Через час в посольство пришло сообщение, что из жилого дома для иностранцев, работающих в порту, ретивые ополченцы согнали всех белых во двор и держат их под солнцем и под дулами винтовок уже три часа. Среди задержанных две наших семьи.

И снова ехать нужно было Антонову. На этот раз с ним отправился Ермек, который с утра рвался в зону боевых действий, но его не пускал Демушкин. Кроме того, в рейс взяли сержанта-парашютиста из дополнительной охраны посольства, которую прислали с самого утра.

Смышленого и добродушного сержанта звали Окобе. Он оказался незаменимым в этой поездке. Когда машину пытались на улице задержать патрули или ополченцы, Окобе почти по пояс высовывался из окна автомобиля, размахивал автоматом и грозно вскрикивал: «Дорогу! Свои едут!»

Сообщение оказалось верным. Вооруженные ополченцы, не искушенные в тонкостях дипломатического обхождения, бесцеремонно выгнали из шестиэтажного жилого дома всех, у кого была белая кожа, и под ружьями двух сторожей портовых складов держали пленников в страхе и унынии в ожидании указаний сверху. А те, истомленные солнцепеком, жаждой и страхом, сидели и лежали прямо на пыльном асфальте двора.

Среди них оказались две семьи наших специалистов из порта, и одна знакомая Антонову польская пара, муж с женой, приехавшие в Дагосу по коммерческим делам.

Полный энергии Окобе без колебаний взял на себя решение судьбы задержанных.

– Этих освободить немедленно! – приказал сторожам, ткнув пальцем в сторону наших и поляков.

Во дворе поднялся ропот недовольства, вокруг Окобе стали собираться люди.

– А как же мы? Почему держат нас? В чем мы виноваты?

Ободе обвел взглядом столпившихся вокруг него – хмурых, небритых мужчин, изнуренных женщин, детей… Строго посмотрел на сторожей:

– Кто распорядился задержать этих людей?

– Никто. Мы сами… – неуверенно сообщил один из охранников, озадаченный решительным тоном сержанта. – Белые ведь… Вот и задержали.

– Остолопы! – рявкнул Окобе, передразнил: – «Белые ведь…» Разные бывают белые. Пора уже понимать. Это государственный дом, и люди, которые в нем живут, нашей стране пользу приносят.

И энергично, как дирижер оркестра, вскинул над головой повелевающую руку:

– Освободить всех! И немедленно!

И, обращаясь к мгновенно оживившейся толпе пленников, улыбаясь во весь рот, по-мальчишески искренне радуясь своей неожиданной высокой освободительной миссии, провозгласил:

– Идите, товарищи, спокойно по своим квартирам! Вас больше не тронут.

Когда они возвращались в посольство, на одной из улиц из придорожных кустов по их машине сделали несколько выстрелов. Кто стрелял, разобрать было невозможно, но Окобе и не собирался разбираться – просто ответно дал очередь из автомата по кустам. Он выполнял свой долг: охранять тех, кого ему поручили.

– А ведь там могли быть и свои, – пробормотал Ермек.

Когда они подъехали к зданию посольства и осмотрели машину, то обнаружили три дырки от пуль, причем одна была под самой крышей кабины – вошла вблизи заднего стекла и, пронзив потолочную обшивку, видимо, застряла в корпусе.

– Чуток бы ниже – и в затылок, – спокойно определил Ермек. – Вот это да!

Две физиономии, Ермека и Окобе, сияли, как два ясных солнышка, сейчас и Ермек переживал свой звездный час. Он, Ермек Мусабаев, был в бою! Но, входя с Антоновым в приемную посольства, мгновенно придал лицу обычное невозмутимое выражение, лениво спросил коменданта:

– Ну как вы тут?

– Ничего! – улыбнулся Битов. – Пока живы. А как вы погуляли?

– Тоже ничего… – небрежно обронил Мусабаев. – Правда, пальнули в нас, но промахнулись, на самую малость…

И медленно пересек вестибюль с легкой развалочкой.

Антонов про себя усмехнулся: теперь у Ермека будет рассказов на всю жизнь.

По вестибюлю нервно расхаживал по-прежнему обряженный в свою аэрофлотскую форму Кротов. Но форменная рубашка его и брюки были мятыми, в пыли, а на одном погоне не хватало пуговицы. Кротов временами бросал напряженный взгляд на стоящий на столе Битова телефон, и было ясно, что ждет он важного звонка.

– Я видел Сураджу, – сказал Антонов. – Он сообщил мне, что вас били. И здорово?

Кротов мрачно усмехнулся, с досадой махнул рукой:

– Приложили маленько… Да разве в этом дело?

– А в чем?

Аэрофлотчик не ответил, снова бросил взгляд на телефон, потом на настенные часы и вдруг решительно направился к двери, ведущей в глубь здания.