Текст книги "Сезон тропических дождей"
Автор книги: Леонид Почивалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)
Выехав на шоссе, он притормозил и, достав из багажника блокнот, записал номер городского такси, которое почему-то оказалось так далеко от города на проселочной дороге, среди колючего кустарника. На всякий случай!
В зале уже был Ермек. И как это ему удалось так быстро добраться из морского порта до аэродрома! Самолет прилетел почти неожиданно для посольства.
Гигант Ту-154 доставил в Дагосу всего пять пассажиров и три обещанные подмосковные елки, Ермек уже вызвал из посольства автобус для транспортировки дорогих, но запоздавших зеленых гостей.
– А куда отправлять? – поинтересовался Ермек. – Новогодняя ночь-то прошла.
– Одну в культурный центр, и побыстрее! – рассудил Антонов. – Там через два часа утренник для малышей. Ну о двух других – забота Малюты.
– А может быть, одну морячкам отвезти? – невозмутимое лицо Ермека вдруг оживилось. – Послезавтра «Арктика» как раз уходит в рейс. А еще впереди старый Новый год. Морячкам елка куда важнее, чем нам, посольским, которых ничем не удивишь. Здесь зелени своей полно, а там море кругом. Разрешите, Андрей Владимирович?
– Что разрешить? – не понял Антонов.
Ермек с нагловатой улыбкой взглянул в лицо своему шефу:
– Возьму елку и прямиком в порт. А?
– Да ты что! Малюта такое подымет! Елки – посольское имущество.
– Ну и наплевать на него! – Ермек еще больше распалялся, и Антонов знал, что, уж если он заведется, будет скакать на своем казахском шальном жеребце только прямиком и непременно галопом. – Зачем Малюте эти елки? Осыплются через три дня на жаре. А морякам радость. Ведь надолго уходят, Андрей Владимирович, в океан!
Антонов рассердился:
– Что ты ко мне привязался? Ни я, ни ты к этому делу отношения не имеем. Мы всего-навсего консульские работники. Разрешений я никаких давать не могу. Ты же отлично знаешь.
Ермек рубанул рукой воздух:
– Тогда я сам. Возьму и отвезу. И будь что будет. А?
Они взглянули друг другу в глаза. «А ведь у Ермека дикие, с чертиками, настоящие степные глаза, – подумал Антонов. – Трудно ему придется в жизни с такими глазами, но скучать не будет никогда». Антонов невольно улыбнулся:
– Черт с тобой! Давай! Но учти: никаких разрешений от меня ты не получал!
– Конечно! – Ермек чуть не плясал от радости.
Возле стоек паспортного контроля Антонову встретился Кротов в полной аэрофлотовской форме, даже при галстуке. Он иронически оглядел легкомысленный костюм консула, особенно задержавшись взглядом на резиновых шлепанцах, которые цепляются всего за один палец и предназначены исключительно для пляжа. «И это называется советский консул! – говорил взгляд аэрофлотчика. – Позор!»
– Вот этот пассажир ищет советского консула! – процедил Кротов уничтожающе официальным тоном, пропуская перед собой молодого человека. И, уже обращаясь к пассажиру, пояснил со спрятанной в углах губ усмешкой: – Вот он сам перед вами – консул Советского Союза!
Перед Антоновым стоял худенький черноволосый парень с небритым, помятым в дальней дороге лицом, растерянный от первых минут встречи с ошеломляющим, жарко-липким галдежным африканским миром.
– Простите, вы товарищ консул? – Молодой человек в некотором недоумении скользнул взглядом по мятой тенниске и заношенным шортам Антонова. И, получив подтверждение, продолжал: – Видите ли… В аэропорту, в Москве, ко мне вдруг подошла какая-то женщина. И попросила передать вам письмо. Именно вам, консулу.
Он раскрыл обшарпанный портфельчик, который держал в руке, извлек из него конверт.
– Передавать письма через пассажиров международных рейсов запрещено! – строго заметил Кротов.
– Простите, я не знал… – Молодой человек смутился. – Женщина так просила… Говорила, срочное дело.
Перепугавшись, он так крепко сжимал пальцами конверт, что Антонов его почти вырвал.
– Ладно! – буркнул, неприязненно взглянув на Кротова. – Сами как-нибудь разберемся.
Почерк на конверте был незнаком. Вскрыть бы, прочитать немедленно, да несолидно в теперешней ситуации. Сунул конверт в задний карман шорт. Поднял глаза на парня:
– Вы к нам, в Дагосу?
– Нет, в Монго. По линии торгпредства, инженер. Я в командировку на три месяца. – Он словно в чем-то оправдывался, торопясь сообщить о себе все официальное.
С надеждой взглянул на Антонова, потом на Кротова:
– Самолет на Монго только завтра. Мне бы в гостиницу… если, конечно, можно…
Опять эти вечные дагосские гостиничные проблемы!
– Номеров свободных в гостиницах нет! – сухо произнес Кротов. – Я уже вам объяснил: праздничные дни. Ничего не могу сделать. Если хотите, ночуйте в представительстве Аэрофлота на диване.
– Хорошо! – обрадовался молодой человек. – Пускай на диване. Я готов! Я привычный.
В разговор вмешался молчавший до сих пор Ермек. Бросив взгляд на Антонова, предложил:
– Давайте я его отвезу на «Арктику». Ребята там запросто устроят, каюту дадут отдельную, накормят.
Антонов поморщился:
– Да брось ты со своей «Арктикой»! – Он повернулся к парню. – Как вас зовут?
– Сережей.
– А с отчеством?
– Федорович.
– Вот что, Сергей Федорович, – сказал Антонов. – Поехали ко мне. Комнату и прокорм обеспечу!
33Письмо было коротким:
«Уважаемый Андрей Владимирович! Обращается к вам Старкова. Я была другом покойного Алексея Илларионовича. Он писал, что вы и ваша жена стали в Асибии близкими ему людьми, и радовался этой дружбе. Алексей Илларионович был мне дорог, и для меня ценно все, что с ним связано. Поэтому беру на себя смелость просить вас встретиться со мной, когда снова окажетесь в Москве. Пожалуйста, не откажите. Для меня так важно! Я готова прийти куда скажете. А вдруг решитесь заглянуть ко мне? Мы с мамой будем безгранично рады. К нам добраться легко, живем в центре Москвы на Неглинке, адрес наш такой…»
Он снова и снова перечитывал письмо. За обеденным столом сидел расслабленный, «пристроенный» Сережа и позвякивал о тарелку вилкой, с аппетитом доедая яичницу, которую ему пожарил Антонов.
– Как выглядела эта женщина?
Сережа осторожно положил вилку на тарелку, обтер салфеткой пухлые губы, задумался, скосив глаза к окну:
– Честно говоря, трудно передать… Представляете, родные провожают, друзья, все галдят, наказы дают – и вдруг она, эта женщина. О чем-то просит. Я ее почти не запомнил. – Он снова медленно провел по губам тыльной стороной ладони, словно это помогало ему сосредоточиться. – Постойте! Кажется, она была в черном платке, повязанном, знаете, вроде бы домиком, на лице лежала густая тень, и из этой тени проступали тоже темные, очень большие глаза, прямо как на старинной картине! Это я точно запомнил – большущие глаза! И больше ничего! Я сказал: «Ладно, передам!»
Антонов поднялся из кресла, сунул письмо в ящик серванта.
– Сережа, вы ели когда-нибудь папайю?
– Папайю? А что это такое?
– Пойдемте в сад. Я вас сейчас угощу.
В их саду было несколько деревьев папайи. Это длинноствольное, похожее на пальму дерево, ствол светлый, чешуйчатый, словно туловище удава, а на вершине зеленым зонтиком пучок широких, похожих на кленовые листьев. Под листьями торчат плотно, один к другому, плоды папайи размером от репы до тыквы. Цвет у них густо-зеленый, но срывают плод только тогда, когда на его оболочке проступит желтизна.
Антонов взял стоявшую у гаража длинную бамбуковую палку, нашел подходящий плод и концом палки стал его раскачивать. Через минуту плод сорвался с трехметровой высоты и с глухим стуком ударился о землю. Таким же образом был добыт и второй.
В доме Антонов разрезал папайю ножом на дольки. Цвет их был нежно-желтый, на срезе поблескивали, как бусинки, капли сока.
– Берите чайную ложку и угощайтесь! – скомандовал Антонов, видя, что приезжий, завороженный великолепием неведомого экзотического плода, застыл в нерешительности. – Папайю едят чайной ложкой, как мороженое.
Поначалу гость попробовал с осторожностью, словно боялся отравиться.
– Вкусно! Напоминает дыню. Только еще слаще.
– Плод полезный! – пояснил Антонов. – В нем содержатся вещества, нужные для стимуляции сердца, желудка, редкие витамины… Папайю космонавтам специально дают.
У Сережи округлились глаза:
– Какая ценность! Даже космонавтам!
Плод был массивный, но гость одолел его за несколько минут. Бросил осторожный взгляд на другой, лежащий на столе.
– Хотите еще?
Сережа искренне признался:
– С удовольствием!
Антонов махнул рукой:
– Лопайте!
Взял со столика ключи от машины.
– Я поехал, Сережа! Вы здесь сейчас хозяин. Отдыхайте, читайте, гуляйте по саду – что хотите делайте. Можете еще сорвать папайю. Приеду к вечеру.
Сидя за рулем машины, он думал о том, что в один из первых же дней по приезде в Москву пойдет к Старковой. Вот, оказывается, какая у нее фамилия – Старкова. Он где-то читал, что в давние времена русский купец Старков первым привез в Россию из Китая чай.
Начало утренника было назначено на полдень, но гости в культурный центр советского посольства стали съезжаться за час до начала. Местная эрзац-елка была поспешно освобождена от игрушек и серпантина и бесцеремонно выставлена за дверь, как самозванка. Ее место заняла пахучая пышная россиянка. К прибытию гостей она была уже разряжена и сияла разноцветными лампочками.
На открытие утренника должен был приехать посоле супругой, но из посольства позвонили, что «сам» делает обязательные новогодние визиты и задерживается – пускай начинают без него.
Соня Медейрос гарантировала четырнадцать мамаш с детишками, но собралось в два раза больше.
– Тридцать две мамы! – жарко шепнула она Антонову на ухо.
Щеки Сони пылали, глаза и даже ее рыжие волосы, казалось, полыхали жарким солнечным огнем – Соня волновалась и до краев была переполнена ответственностью.
И странно и забавно было видеть нашенских, стопроцентно российских – и по облику, и по одежде, и по манере держаться – молодых женщин в окружении их ребятни. В этих мальчонках и девчурках жгучая африканская кровь взяла верх, кожу их сделала если не черной, то темнее самого крепкого загара, волосенки закрутила в жесткие колечки, примяла носы, не пожалела материала на губы. Почти ничего по маминому подобию, почти все – по папиному. И трудно было поверить, что вот эти белокожие длинноволосые блондинки, шатенки, брюнетки и есть мамы этой африканской малышни.
Гости, и взрослые и маленькие, первое время держались тихо, неуверенно. В культурном центре многие мамы были впервые, некоторые жили в провинции, и вытянула их сюда неутомимая Соня Медейрос. Прижимаясь спиной к стенам, ободряюще положив руки на курчавые головы своих детей, стояли в зале бывшие чертежница, машинистка, товаровед, художница по костюмам, инженер-электроник, продавщица московского ГУМа, монтажница киностудии, химик – кандидат наук…
Антонов по должности своей со многими уже встречался, оформляя их документы. Но сейчас, когда женщины собрались вместе, он заметил в их облике нечто общее.
Что это было? Может быть, следы забот, неуверенности в завтрашнем дне? А возможно, лица женщин были помечены тяжким климатом, непривычными условиями жизни в Асибии? Их теперешняя жизнь – в ранних, не по возрасту, трещинках морщин, в устало опущенных уголках губ, в затаенной тревоге, которая таится в глубине почти каждого взгляда. Трудно было понять, рады они этому приглашению или, может быть, стесняются и даже тяготятся в душе сегодняшней публичной демонстрацией исключительности собственной судьбы. Вроде бы здесь, в Советском культурном центре, все они – свои, и в то же время каждой ясно, что своя она не совсем и собрали их сегодня именно для того, чтобы они не забывали о принадлежности к Отечеству, вроде бы беспокоятся, что могут и забыть. Вон стоит со своим глазастым мулатиком Наташа Диц. У нее красивое, вызывающе белокожее лицо. Сколько времени потратил Антонов, чтобы убедить Наташу не торопиться с переменой гражданства, повременить, осмотреться. А она ни в какую: муж требует! Я его люблю и сделаю так, как он хочет. Сделала. Дом ее в сорока километрах от Алунды, муж работает инженером на лесозаготовках, и живет Наташа Диц, бывший гример московского театра, мечтавшая стать артисткой, в самой африканской глуши, занимается исключительно домом и семьей. Интересно, как живет? На лицо хороша по-прежнему, только уж очень сейчас сурово это лицо, словно Наташу помимо воли вытащили на обязательное нудное собрание, которое положено отсидеть в то время, как дома полно дел.
Что ни говори, даже если все благополучно в твоей судьбе – трудно без Родины. Приезжаешь в командировку на два-три года, и то порой невмоготу, а вот они сюда на всю жизнь! В голове не укладывается – навсегда!
Отчужденность первых минут была быстро сломлена. Женщины посольства подготовили для малышей кукольный спектакль «Упрямый котенок», и кто как умел представлял из-за ширмы своих героев. Котенок никого не слушал, поступал по-своему, но во встречах с Ежиком, Зайцем, Собакой и Козой наконец научился уму-разуму.
Маленькие зрители замерли, следя за похождениями незадачливого котенка, ничего подобного они раньше не видывали и, грустно подумал Антонов, вряд ли увидят.
Клава Сташевская поначалу пыталась переводить малышам текст пьески на французский язык, но Наташа Диц вдруг громко, с вызовом в голосе заявила:
– Не надо перевода! Неужели вы думаете, что наши дети не знают русский?
После кукольного спектакля гостей пригласили в другой зал, где стояла елка, и завхоз Малюта, наряженный Дедом Морозом, раздал ребятам целлофановые мешочки со сластями и детские книжки на русском языке. А потом добрый Дед Мороз, которого Малюта изображал довольно ловко, пригласил всех «дорогих гостей» к большому праздничному столу. На столе возвышался пузатый самовар, настоящий, шумящий, пахучий, невесть какими путями оказавшийся в Дагосе, и вокруг него развернулось грандиозное чаепитие с пирогами, над которыми с утра трудились посольские женщины.
В самый разгар чаепития приехал посол вместе с Анной Ивановной, их тоже усадили за стол. Потом посол подошел к елке, стал отламывать от нее маленькие веточки и раздавать малышам.
Когда были наделены все до одного, посол сказал:
– В этой зеленой веточке – запах страны, где родились ваши мамы, ваши бабушки и дедушки. Запомните его, дети!
После чаепития предстоял просмотр мультипликационных детских фильмов. Когда все поднялись из-за стола, чтобы пройти в кинозал, Антонов подошел к Наташе Диц.
– Наташа, поздравляю вас с Новым годом!
– Спасибо! – коротко кивнула она. Глаза у нее были сухие и настороженные, словно она опасалась вопросов, на которые ей не захочется отвечать. Он это понял и спросил только:
– Ну как вы?
– Живу! – усмехнулась она, и в голосе ее снова прозвучал вызов. – Тропические леса осваиваю. Скоро стану бабой-ягой…
Когда всех гостей проводили в кинозал, посол сказал Антонову:
– Что ж, можно поздравить! Хотя и первый блин, но вроде бы не комом.
Кузовкин редко кого хвалил, и это замечание можно было расценивать как исключительное.
К ним подошел Дед Мороз – Малюта.
– Вы, Роман Митрофанович, настоящий артист! – похвалила Анна Ивановна. – Дети от вас в восторге.
– Правда? – Малюта снял с головы дедморозовскую шапку – волосы у него были мокрые. Отстегнул ватную бороду, вздохнул: – Тяжело работать Дедом Морозом в тропиках!
Все засмеялись.
– Хорошо получилось, – продолжала Анна Ивановна. – И Дед Мороз почти настоящий, и елка самая настоящая…
– Елка – чудо! – согласился Малюта.
– Сколько елок прислали? – вдруг спросил посол. – Три?
– Три, Василий Гаврилович! – подтвердил Малюта. – Как всегда.
– Мне-то привез на виллу? А то я сегодня гостей жду, и днем и вечером.
Малюта бросил быстрый растерянный взгляд на Антонова.
– Да понимаете, Василий Гаврилович… дело в том, что Мусабаев…
– Ну!
– Непорядочек получился, Василий Гаврилович. Непорядочек. Так ведь нельзя… Мусабаев взял и отправил вашу елку морякам на «Арктику». И ни с кем не согласовывал. Представляете, Василий Гаврилович, – ни с кем! – По щекам Малюты, как слезы, текли струйки пота, размывая нанесенный гримом алый «морозный румянец». – Сам решил, и все!
Посол насупился: он не терпел в подчиненных никакого самоуправства.
– Как это сам решил?
– Да так. Ему говорят: елка в резиденцию посла! А он в ответ: плевать я хотел! Морякам, мол, елка обещана.
Антонов возмутился:
– Не болтай лишнее, Роман Митрофанович. Не так все это было. Мусабаев только предположил: мол, новогодняя ночь миновала, елка вроде бы и не нужна. Хорошо бы одну на «Арктику» отвезти. Ребята уходят в океан надолго…
– Ну! – снова рыкнул Кузовкин.
– Ну… и я… сказал: вези, мол, чего добру пропадать!
– Понятно! – Посол закинул руки за спину и, набычившись, прошелся по дорожке, что было верным признаком назревавшей бури. – Значит, лично распорядились? А?
Вплотную подошел к Антонову, почти упираясь в него животом:
– Я что-то никак не уразумею, товарищ Антонов, какие у вас в посольстве функции? Кто вы? Консульский работник? Или еще кто? Вы, должно быть, не очень хорошо представляете круг своих обязанностей и прав…
Лицо посла пошло пятнами, значит, сейчас заведется и утихомирится не скоро.
– Я исходил, Василий Гаврилович, не из прав, а из логики, из интересов дела, – спокойно ответил Антонов.
– Из интересов дела? Ах вот как! Разумеется, вы лучше других в посольстве знаете, где они, эти интересы?
У Малюты на губах застыл зародыш улыбки, колкие, хитрые глазки поблескивали.
Но Анна Ивановна решительно пресекла развитие конфликта, взяла мужа под руку, наклонилась к нему, вроде бы на ухо шепнула, но так, что услышали все:
– Не кипятись, Василий Гаврилович! Зачем нам елка сейчас? Все позади. И стоит ли из-за пустяка спорить? В такой-то день! Праздник ведь!
Посол поднял упрямую голову, помолчал.
– Если только ради праздника… – пробурчал сдаваясь.
Искоса взглянул на Антонова:
– Сам дисциплину не признаешь и подчиненных своих воспитываешь в неповиновении. А?
Раз посол переходил на «ты», значит, буря миновала.
– Поедем, Василий Гаврилович, домой! – Анна Ивановна легонько потянула мужа за руку. – Пора уже.
В этот момент к ним подошла Клава с подносом, на котором возвышалась горка румяных пирожков:
– Угощайтесь! Остатки сладки!
Все отказались от предложенного, Антонову тоже стоило бы ради приличия отказаться, но пересилить себя он не мог: давно эти пирожки будоражили его голодный желудок, но в зале подойти к ним не решался. Взял с подноса пирожок, проглотил его одним махом. Потянулся за другим.
И в этот момент почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Анна Ивановна смотрела на него, улыбаясь, и улыбка ее была печальной.
– Голодный? Ах, бедняга, – вздохнула она. – Брошенный, без жены, да еще в праздник! Да еще посол отчитывает! Не позавидуешь… Ну-ка поехали к нам! Накормлю, голубчик, досыта. Кстати, на обеде будет интересный для тебя человек. – Она обернулась к мужу. – Не возражаешь?
– Приглашаю! – буркнул посол.
Когда они уходили, Антонов взглянул на застывшего Малюту. Его потное лицо вытянулось и выражало полное недоумение.
«Интересным человеком» оказалась молодая африканка. Она произнесла при знакомстве несколько фраз, и Антонов ушам своим не поверил: африканка говорила по-русски, как москвичка! Больше того, голос ее, внешность, свободная, непринужденная манера держаться, – все в ней было удивительно похоже на Ольгину старшую сестру Настю. Антонов не раз поражался: в лице типично африканском вдруг находишь аналог кому-то из соотечественников. Природа в своем массовом производстве гомо сапиенс не так уж стремится к индивидуальным проектам, чаще действует по шаблону: белые и черные у природы сходят с разных конвейеров, но штампы общие. И вот, пожалуйста: эта худенькая, элегантная, кокетливая Эси – почти точный стереотип Насти.
Антонов любил Настю, они были друзьями, и, может быть, поэтому молодая африканка ему сразу же понравилась. Уже через полчаса Антонову казалось, что знает он Эси давным-давно, не раз встречался с ней в домах московских знакомых.
Эси прожила в Москве восемь лет, ее отец был первым послом республики Куагон в Советском Союзе, она закончила в Москве среднюю школу, потом балетное училище. Кузовкин работал в те годы в аппарате МИДа, дружил с ее отцом, и Эси росла на глазах у Кузовкиных. Диплом московского балетного училища в Куагоне был скорее экзотическим русским сувениром, чем путевкой в жизнь, и Эси уехала в Америку, чтобы там создать небольшую балетную школу для негров. В Дагосе сейчас была проездом – по пути из Монго в Дакар. И, конечно, первый визит – к Кузовкиным.
– Вот так я попала на праздничный русский обед, – весело сообщила Антонову Эси.
Антонов оказался впервые в столь интимной обстановке на вилле посла. Василий Гаврилович держался просто, естественно, в обращении его к Антонову и к Эси звучало отеческое снисхождение, легкое подтрунивание над молодостью. Два часа, проведенные за обедом, прошли незаметно.
После обеда Эси осталась помочь Анне Ивановне убрать посуду и приготовить кофе, а посол решил размяться на дорожках сада и пригласил Антонова. Довольный добрым обедом, спокойным, непринужденным застольным разговором, присутствием в гостях Эси, Василий Гаврилович был настроен благодушно.
Он рассказал Антонову об отце Эси, мудром и высокообразованном человеке. Ему, послу одного из первых прогрессивных правительств в этом регионе Африки, пришлось много пережить, когда правительство смел реакционный военный переворот. Были преследования, была тюрьма, но от своих стойких симпатий к Советскому Союзу он не отказался, навсегда остался нашим другом. В том же духе воспитал и дочь.
– Понравилась она тебе? – спросил Кузовкин с ворчливыми нотками в голосе, будто опасался, что. Антонов со всей своей прямотой ляпнет то, что послу будет не по душе.
– По-моему, она замечательная девушка, – искренне отозвался Антонов.
Они молча прошлись до конца дорожки, которая упиралась в зеленую ограду, повернули обратно. Вдруг посол сказал:
– У меня к тебе, Антонов, вопрос. Уж извини, что вторгаюсь в личное. Но ты знаешь, здесь, за границей, у нашего брата личное часто сходится со служебным. Ты мне вот что скажи… У тебя с Ольгой Андреевной разрыв? – Он покосился на Антонова. – Если не хочешь, не отвечай. А?
Антонов давно ждал подобного вопроса и даже удивлялся, почему посол не задал его раньше, сразу после неожиданного для многих отлета Ольги в Москву.
– Разрыв, Василий Гаврилович.
– И серьезный?
– Думаю, да!
Привычно заложив руки за спину и выставив еще более округлившийся после обеда живот, посол медленно и степенно ступал по хрустящему песку дорожки. Долго молчал, пожевывая губами.
– Жаль, конечно, – произнес наконец с искренним огорчением. – Очень даже жаль. Вы вдвоем хорошо смотритесь. Во всех отношениях. Анна Ивановна все радовалась: вот отличная пара!
Они дошли до другого конца дорожки, начинавшейся у виллы, и снова повернули обратно.
– А ведь все это непременно скажется и на твоих служебных делах, – заметил Кузовкин почти строго. – Сознаешь?
– Конечно.
– Там бумажка пришла относительно нового консула. Тебя касается…
– Демушкин мне уже говорил. – Антонов не удержался от иронии. – И еще поздравил сердечно.
Посол мимолетно улыбнулся.
– Это в его духе… – сокрушенно причмокнул губами. – Видишь, как получается. Поначалу твоя кандидатура представлялась бесспорной. Сам виноват.
– Знаю…
Посол извлек сигарету из старомодного серебряного портсигара, покрутил в пальцах.
– Я вот думал о тебе временами. Ты, Андрей Владимирович, своим характером не вписываешься в посольскую работу. Максималист! Эмоционален, как женщина. А помнишь, что говорится в дипломатическом учебнике? Дипломату и ум и сердце нужно держать в прохладе. А ты все время костром полыхаешь.
Посол достал из кармана зажигалку, неторопливо прикурил, прищурив глаза, так же медленно, с достоинством, как делал все, выпустил струйку дыма в сторонку, чтобы не задеть некурящего Антонова. Курить Кузовкину запретили, но временами он себе позволял подымить сигаретой – когда не видела жена.
– Не вписываешься! Не ту профессию избрал. Уж извини меня за прямоту!
Антонов кивнул:
– Наверное, вы правы. – Он помедлил: – Поищу себе в жизни что-нибудь другое. Отпустят меня без труда…
Посол вдруг нахохлился, недовольно передразнил:
– Без труда! Ишь ты! Выходит, полное разоружение в тридцать лет. Жизненное фиаско! Да? – Кузовкин сдержал шаг, внимательно, словно оценивающе, взглянул на Антонова. – А вот я бы тебя не отпустил! Ни за что! Ты мне нужен именно такой, со всеми твоими вывертами. Не знаю, как там, в Европе или в Америке, – там, может быть, дипломату сердце и нужно держать в холодильнике, а здесь, в Африке, невозможно. В дипломатии нельзя без правил, но нельзя и без творчества. Уж если откровенно говорить, мне эта сегодняшняя история с елкой понравилась. Правильно, что отправили ее морякам. По-человечески это! Хотя и чистейшее самоуправство, за которое надо наказывать.
Он сделал паузу, посуровел на мгновение:
– Может быть, и накажу!
И тут же вернулся к прежнему тону:
– Не подумай, что оправдываю твои мальчишеские поступки. Глупостей у тебя полно, в заграничных условиях возможность набить себе шишек ты имеешь превосходную. И пользуешься ею сполна… Удивительный человек: то его поощрять нужно, то наказывать.
– Что поделаешь, иначе не получается! И оправдаться мне трудно! – признался Антонов.
– А ты не оправдывайся! – усмехнулся посол. – У нас ведь с тобой разговор свойский. Оправдываться не надо. Знаешь, есть старинное выражение: «Искренность не нуждается в оправдании». Ты все делаешь искренне, даже глупости, вроде своего марафонского заплыва в океан или драки на улице. И в принципе мне твое отношение к жизни по душе. Я сам такой. Любить – так королеву! Дело делать – так от души! Я, например, сообщу в Москву о сегодняшнем утреннике для детей. Бесспорная удача. И подчеркну, что инициатором его был Антонов.
– Мало поможет. Да и к чему? Не все ли равно?
– Не все равно! – возразил Кузовкин. – Не знаю, как у тебя все дальше в жизни случится, но я не хочу, чтобы ты ехал в Москву подмоченным. Это будет несправедливо. Именно с такими, как ты, я хотел бы здесь работать, а не с теми, кто приезжает сюда отбывать заграничную командировку в прохладных посольских кабинетах за составлением обзоров по газетам. Ты знаешь таких. Сегодня в Дагосе, завтра в Маниле – ему все равно, лишь бы валюта капала в ладошку, лишь бы чемоданы от барахла пухли. Они могут пунктуально исполнять свои обязанности, но ведь они р а в н о д у ш н ы е! А здесь равнодушным не место. Здесь передовая. К Асибии надобно с душой, с сердцем, с товариществом – из нужды хочет вылезти страна, из беспросветной нужды. Как не посочувствовать, как не помочь?
Кузовкин остановился, горячо заключил:
– Ведь это же великая радость потом, через годы, думать о том, что ты отдал этой маленькой стране все, что мог, что в ее успехах есть и твоя заслуга…
Антонов никогда не видел посла таким разговорчивым, открытым, было неожиданно и радостно сознавать, что человек, которого он глубоко уважает, обращается к нему с доверием и искренностью, как к единомышленнику.
– Мужчины! – раздался голос Анны Ивановны с балкона. – Чай пить! Все накрыто!
– Идем! – крикнул Кузовкин. – Еще минуту!
Они направились к дому, и посол продолжал:
– Мне тоже придется вскорости отсюда отчаливать. Так что мы с тобой, судя по всему, в этом новом благословенном году, – посол мрачно улыбнулся, – из здешней орбиты вместе вывалимся. Ты молод, тебя дело повсюду ждет, а мне на пенсию…
– На пенсию?! – изумился Антонов и невольно бросил взгляд на собеседника. Статный, уверенно шагающий, всем своим обликом олицетворяющий силу и решимость – и на пенсию! – Это почему же, Василий Гаврилович, вдруг на пенсию?
Кузовкин рассмеялся каким-то мелким, нервным, незнакомым Антонову, старческим смехом:
– Вовсе не вдруг. Увы, здоровье! Не принимает меня Африка, несмотря на всю мою любовь к ней. Оказывается, несовместимы я и Африка. Врачи говорят, что жить мне здесь – самоубийство. И как я ни пыжусь – ничего не поделаешь. И возраст подпер – стариковский. Сейчас нашего брата посла ласково, почтительно, но твердо отправляют на пенсию. Дорогу вам, молодым, расчищают! И правильно делают!
Он с грустью опустил крепкую лысеющую голову, взглянул на свои узкие, парадные, хорошо начищенные штиблеты:
– Вот так, дорогой мой! Буду я скоро на московских бульварах с пенсионерами «козла» забивать.
Когда неторопливое праздничное чаепитие завершилось, Эси стала собираться домой, понимая, что пожилым хозяевам пора дать отдохнуть.
– Если позволите, я отвезу вас до гостиницы, – предложил Антонов.
– Позволю! – весело отозвалась Эси.
– Вот и хорошо! – поддержала Анна Ивановна. – Не хочу вмешиваться в ваши планы, но ты соломенный вдовец, и Эси здесь одна. Вот вечерком и займи нашу красавицу, отвези куда-нибудь. Разумеется, не в свою холостяцкую берлогу. – Она шутливо погрозила ему пальцем. – Это ни-ни! А куда-нибудь в ресторан или на шоу какое-нибудь. Праздник все-таки!
В машине Антонов сказал Эси:
– А ведь и вправду, почему бы нам с вами не посидеть вечером в хорошем местечке?
– В самом деле, почему бы не посидеть? – задорно откликнулась девушка.
Он отвез Эси в центр города к знакомым, которых она должна была навестить, и условился, что заедет за ней через четыре часа, уже после захода солнца.
Куда деваться на это время? Он медленно вел машину по опустыненным праздником улицам. Проезжая мимо какой-то виллы, услышал в саду музыку и детский смех – там играли в бадминтон, и белый воланчик, как пичуга, подпрыгивал над вершинами цветущих кустов хибискуса. Между кустами мелькнула длинноногая русоголовая девочка, она прыгала через скакалку и что-то кому-то кричала, широко раскрыв рот. «Наверное, ей столько же лет, сколько и Алене», – подумал Антонов, и вдруг острая тоска по дочери защемила сердце.
Когда он приехал домой, Сережа спал наверху в комнате, и спал, наверное, уже давно.
Антонов набрал номер посольского телефона. Дежурил все тот же Битов.
– Нет телеграммы, – сказал комендант огорченно. – Теперь может быть только вечером, часов в десять. Звоните!
Из спальни донесся кашель Сережи. К кондиционеру не привык, как бы не простудился. Что делать с парнем? Повозить по городу? Добросить до пляжа? А может быть, с собой взять в компанию Эси? Жалко бросать одного в незнакомом городе.
И вдруг обозлился на себя. Какой-то христосик, всех жалко, всем хочет угодить. Почему нужно брать его в компанию к женщине, с которой Антонову хотелось бы побыть вдвоем? И пусть этот Сережа катится ко всем чертям!
Через час Сережа проснулся и, отдохнувший, посвежевший, спустился из спальни в холл.
Есть Антонову не хотелось, для Сережи открыл банку сосисок и всю дюжину высыпал в кастрюлю. Извлек из холодильника несколько банок датского пива, поставил на стол:
