Текст книги "Сезон тропических дождей"

Автор книги: Леонид Почивалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

– Малярия.

28

Камов вернулся овеянный африканскими ветрами, прокаленный солнцем. Волосы у него выгорели, он стал почти блондином, на лице, темном от загара и въевшейся в кожу пыли саванны, молодо поблескивали тоже посветлевшие глаза. Вернулся счастливым: столько повидал!

– Почти все подтвердилось! – радостно сообщил Антонову, не вдаваясь в подробности. – Теперь еще один бросок в Ратаул, и поставлю последнюю точку.

Узнав, что Ольга переболела малярией и поэтому не улетела в Москву в намеченный ею срок, Камов немедленно приехал ее навестить.

Ольга уже давно шла на поправку, но после тяжелого приступа тропической малярии, давшей осложнение на легкие, была слаба, худа, угнетена пережитым, на воздух выходила только вечерами после заката, поднимаясь на крышу дома, где стояли шезлонги. Ильин, врач посольства, советовал не обременять неокрепший организм тяжелым и долгим перелетом через весь континент, отдышаться после болезни, лететь минимум через месяц. Но Ольга этот срок решительно отвергла, заказала билет на 27 декабря, на последний рейс этого года, хотела новогоднюю ночь провести вместе с матерью и Аленкой.

– Все-таки Африка меня доконала, – пожаловалась она Камову. – Так и знала, что здоровой отсюда не выберусь. У нас с Африкой взаимная неприязнь. Только ей легче сделать мне гадость, чем наоборот. – Ольга грустно улыбнулась.

Кажется, это была первая ее улыбка за последние недели. Она почти все время молчала, часто раздражалась, временами приближалась к зеркалу, висевшему на стене в холле, бросала в него настороженный, почти пугливый взгляд и тут же в ужасе отходила:

– Ну и видик! Краше в гроб кладут.

Однажды с досадой обронила:

– И какой меня черт попутал приехать в эту Африку?

– Черт этот – я, – невесело откликнулся Антонов. – Уж извини!

Все эти недели он ухаживал за больной как мог. Ездил за сто километров от Дагосы, в горный район, и привез оттуда целый ящик арбузов, какого-то особого сорта – арбузы Ольга особенно любила: на базаре по немыслимым ценам покупал кур – больной нужны были для восстановления сил крепкие бульоны. Он делал для нее все, что мог.

Ольга спокойно воспринимала заботы мужа, даже, казалось, их не замечала, поглощенная своими мыслями. Они не ссорились, отношения между ними, как всегда, были спокойные, ровные, а в сущности никакие – просто существуют рядом два человека, относящихся друг к другу с уважением и добротой, но не больше. И хотя не произошло никаких решительных объяснений, им обоим было ясно, что мосты уже сожжены. Малярия стала той самой последней соломинкой, которая переломила хребет верблюду.

Камов огорчился болезнью Ольги и в то же время, приехав ее навестить, не мог скрыть радости, что она еще в Африке, под одной крышей с мужем. Он переживал разлад в семье Антонова и временами робко пытался вставить в разговор хотя бы словечко, которое могло супругов сблизить. Чаще всего это слово было в пользу Африки.

– Хватит мне Африки! – выпалила как-то Ольга с раздражением. – Ненавижу!

Всегда сдержанный и благодушный, Камов вдруг обиделся.

– Да что вы говорите, Ольга Андреевна! Бог с вами! – произнес он тихо, но в тоне впервые прозвучала враждебность. – Как вы, такая умная, образованная, тонкая, можете судить об этой земле столь поверхностно, легкомысленно, простите, как чеховская Душечка. Вам, к сожалению, этот мир не принес радости, больше того, он наказал вас болезнью, но это вовсе не значит, что он плох, неприемлем, враждебен. Просто, как вы сами сказали, не сошлись с ним характерами.

Он сделал паузу и, не глядя на Ольгу, добавил жестко:

– Как я понимаю, не только с Африкой.

Все трое долго молчали. Лицо Ольги было неподвижным, как маска, глаза поблекли. Непривычно резкая прямота Камова, должно быть, задела ее.

– Вы правы, Алексей Илларионович, – произнесла она сухо. – Это называется несовпадением!

Но Камов, почувствовав, что дал лишку, уже шел на мировую.

– Вы меня, пожалуйста, простите, Ольга Андреевна, – сказал мягко. – Это я взвился, потому что, как Одиссей, вернулся из странствия «пространством и временем полный». В Африке я ведь совсем недавно, а она уже успела взять меня за живое, эта знойная, влажная, комариная земля со своим копотно-черным курчавым, галдежным народом. Понимаете, она мне нравится, и, когда уеду отсюда, Африка долго-долго будет мне сниться. И не кошмарами зноя, не комариными волдырями или вонючей водой из лужи, которую я вынужден был пить в саванне. Трудности тоже не забудутся. Но не в них суть. Мне всегда будет помниться напоенный солнцем золотистый воздух здешнего неба, запах магнолии, чад уличных харчевен, черная, лоснящаяся от пота физиономия случайного прохожего, который вдруг ни с того ни с сего улыбнется тебе во весь свой губастый рот. И нет у меня к этой земле сострадания или жалости, она много пережила, но она не нищая, не убогая, не нуждается в снисхождении, а тем более не заслуживает высокомерия. У меня к этой земле лишь уважение и беспредельное любопытство. Поверьте, Ольга Андреевна, здесь так много неожиданного, что порой мне кажется, что я золотым ключиком открыл заветную дверцу, которая ведет в таинственный мир, где живут Буратино и папа Карло.

Лицо Ольги просветлело, и это ободрило Камова.

– Хотите, расскажу кое-что из необычного, встреченного за эти недели? Хотите?

– Расскажите! – Ольга, подобрав под себя ноги, поуютнее устроилась в кресле.

– Полтора месяца назад, как вы помните, я выехал из Дагосы на север. И знаете, что меня, тертого, видавшего виды человека, потрясло – именно потрясло – уже на третий день нашего пути? В одной деревушке асибийцы обратились ко мне как к специалисту-геологу за консультацией. Произошла у них странная история. Через эту деревушку прокладывали шоссейную дорогу. Линия дороги, прочерченная на карте, уперлась на окраине деревушки в большущий, по грудь человеку, камень-валун. Обыкновенный валун, продолговатый, похожий на картофелину-великаншу. Дорожники решили его убрать, но старики деревни запротестовали: не делайте этого, камень заколдованный, накажет каждого, кто потревожит его покой, с дедовских времен известно, что на счету этого камня не одна человеческая жизнь. Дорожники посмеялись: стариковская болтовня! Подошел трактор, набросили на валун стальную петлю. Трактор тянул-тянул – камень ни с места. И тут не выдержал трос, лопнул и своим концом саданул по спине тракториста, тот свалился замертво. На другой день за рычаги машины сел мулат-прораб, который не верил в волшебство. Трос не оборвался, но камень не сдвинулся с места, устоял даже тогда, когда на помощь первому пригнали второй трактор. А ночью прораб умер в конвульсиях от какой-то странной скоротечной болезни. Тогда решили камень взорвать. Прислали солдат – саперов, те заложили довольно мощный заряд, рванули, но валун устоял, только чуть покрошился по краям и дал трещины. А на другой день после взрыва сержант-сапер и солдат-взрывник, купаясь в неглубокой тамошней реке, почти одновременно утонули. И тогда дорожники сдались. Камень оставили в покое, и теперь шоссейная дорога делает перед деревней странный бросок в сторону, огибая зловещий валун.

Камов сунул пальцы в нагрудный кармашек своей рубашки, извлек спичечный коробок, открыл его и выложил на ладонь кусочек зеленоватого камня.

– Я отковырял от валуна вот это – для пробы. Специально захватил, чтобы вам показать. – Он протянул камушек Ольге. – Взгляните!

Ольга вдруг отпрянула, словно ей протягивали змею, нервно засмеялась:

– Нет, нет! Не надо! Я не хочу его трогать!

Камов расхохотался:

– Ага! Вот вам и Африка! Проняла все-таки!

Он дал посмотреть камушек Антонову, потом, аккуратно завернув в бумажку, положил его в коробок и спрятал на груди.

– В Москве подвергнем анализу. Вроде бы нефрит, но как он в этой зоне очутился? Ледник принести не мог, не было там ледников. И на метеорит непохож. Такое впечатление, что камушек этот заброшен в саванну из других, далеких-далеких краев.

– А все эти ужасные смерти не фантазия? – спросил Антонов.

– Вовсе нет. Я намеренно задержался в деревне, расспрашивал местных жителей. Меня водили на кладбище и показали четыре свежие могилы – дорожников и солдат. Вся деревня дрожит от страха. А после того, как я отбил от валуна кусочек, от меня стали шарахаться, как от прокаженного.

– Станешь шарахаться, если такое… – ужаснулась Ольга. Она смотрела на Камова с затаенной опаской. – И вы не боитесь?

– Чего?

– Что этот валун вас… покарает?

Камов улыбнулся:

– Знаете, сколько легенд связано с камнями! Если в них верить, то надо сидеть дома, а не заниматься геологией. – Он похлопал пальцами по нагрудному кармашку, в котором лежал коробок. – Кроме того, как мне там сообщили, камень наказывает своих обидчиков сразу, а не откладывает месть на будущее.

– Ну хорошо, а чем ты все это можешь объяснить? – спросил Антонов.

Камов пожал плечами:

– Не знаю. Конечно, здесь нет ничего сверхъестественного. И думаю – хотя это еще надо проверить – сам камень ни при чем. Скорее феномен необыкновенного психологического давления на людей, которое приводит к роковым последствиям, а может быть, и роковое стечение обстоятельств, И все же в этом есть нечто необычное и даже загадочное. Я как-то прочитал у Честертона: «Самое странное в чудесах то, что они случаются».

– И они случились! – заметила Ольга. – Люди погибли.

– Что касается людей, Ольга Андреевна, это уже по вашей части. Вы биолог…

Разговор всех увлек. Ольга оживилась, в глазах вспыхнули искорки любопытства. Она задавала Камову все новые и новые вопросы, азартно спорила. Наблюдая за Ольгой, Антонов радовался и в то же время испытывал чувство обиды. Оказывается, и для нее в Африке есть что-то интересное. Камов уже не в первый раз увлекает ее своими рассказами. А он, Антонов, не увлек. Ни разу не попытался этого сделать, смирившись с тем, что Ольге приходилось с утра до вечера сидеть одной в пустом, раскаленном под солнцем доме. Другие жены терпят, свыкаются. Среди жен посольских сотрудников самые неожиданные профессии – юрист, театральный гример, линотипистка, диктор радио… Всем им пришлось свою профессию, может быть, любимую, принести в жертву обстоятельствам – раз уж вышла замуж за дипломата, приходится забыть о ней на годы, а вполне возможно, что и навсегда. Где в Дагосе приложить свой опыт, к примеру, диспетчеру железнодорожной сортировочной станции? Или биологу, который занимается фундаментальными исследованиями проблемы борьбы с раком? Диспетчер смирился – с утра садится в саду посольства в беседку и с бывшим театральным гримером или юристом обсуждает маленькие новости маленькой советской колонии. Биолог смириться не хочет. Биолог уезжает домой. Двадцать седьмого декабря…

– Значит, вы определенно взяли курс на двадцать седьмое? – спросил Камов перед тем, как проститься.

– Определенно!

Он склонил голову набок, шутливо протянул:

– Может, все-таки раздумаете? Видите, сколько еще в Африке для вас тайн!

– Нет! Не раздумаю! – Ольга сдержала улыбку, не принимая шутку.

– Ну что же… – Камов наморщил лоб, соображая. – Вполне возможно, что этим рейсом полечу и я.

Лицо Ольги вспыхнуло мгновенной радостью:

– Да ну? Вот здорово!

Камов задумчиво гладил подбородок:

– Отчет у меня готов, в Ратауле мне и четырех дней хватит. Только взгляд бросить на одну бумажку. Так что… Я, пожалуй, завтра закажу место в самолете на Москву, на двадцать седьмое.

Ольга даже захлопала в ладоши:

– Ура! Я так рада! Полетим вместе! И прощай, Африка!

– Почему прощай? – Камов покачал головой. – Нам с вами с ней прощаться не нужно. Я, например, вернусь сюда в феврале.

– Так быстро? – удивилась Ольга. – Уже в феврале?

Он взглянул на нее с недоумением:

– Но я ведь здесь только начал работу!

Пожимая на прощание ей руку, добавил:

– Мы, Ольга Андреевна, и обратно полетим с вами вместе. Беру на себя в Москве обеспечение билетов. Идет? – И бросил быстрый взгляд на Антонова.

Ольга молчала.

Самолет Камова улетал утром. Пользуясь дипломатической карточкой и тем, что его хорошо знали на аэродроме, Антонов проводил приятеля до самого трапа. Двухтурбинная «каравелла» издали выглядела совсем небольшой, и странной показалась длинная очередь желающих улететь, выстроившаяся перед трапом, – где же они поместятся? Самолет принимал пассажиров через хвост – конусное окончание фюзеляжа было поднято вверх, образовав вход в салон, из которого язычком высовывался короткий трап. Среди отлетавших в большинстве были африканцы и всего несколько белых.

– Первый класс вне очереди! – кричала стюардесса, стоящая у трапа. – Господа, первый класс вне очереди!

Трое белых и один африканец, сжимая в руках желтые посадочные талоны первого класса, направились к трапу. У Камова тоже был билет первого класса, но без очереди идти он не захотел.

Разговаривать было трудно. Не заглохшие до конца турбины другого, только что приземлившегося лайнера сочились утробным, изнуряющим слух воем.

– Жаль, что московский самолет вчера так и не прилетел, – сказал Камов.

Он уже второй раз сегодня заговаривал об этом. Ждал письма из Москвы.

– Если все-таки придет, то ты, Андрей Владимирович, забери письмо. А то еще пропадет! Понимаешь, я очень его жду. Очень. Оно может быть для меня решающим.

Он вдруг улыбнулся одними глазами:

– «Пока дышу – надеюсь!»

В хорошо сшитом сером костюме, высокорослый, загорелый, с портфелем в руке, Камов выглядел очень солидно и напоминал преуспевающего западного бизнесмена, только что навестившего африканский филиал своей фирмы и возвращавшегося в Европу.

Уже у трапа он вдруг спохватился. Сунул руку в карман, извлек из него круглый, размером с ноготь, лиловый камушек, протянул Антонову:

– Чуть не забыл! Тебе.

– Что это?

– Аметист! На севере Асибии в русле высохшего ручья нашел. Видишь, у них и аметисты есть! – В его глазах проступил мягкий свет притаенной улыбки. – Местные говорят, счастье приносит. А нам с тобой, брат, его очень не хватает.

И, быстро сжав руку Антонова, шагнул к трапу.

Шоколадная стюардесса-мулатка с копной длинных, стеклянно поблескивающих от лака волос взглянула вслед Камову с откровенным интересом, потом перевела взгляд на Антонова и вдруг чуть заметно ему подмигнула, мгновение крепилась, пытаясь удержать на лице холодно-любезное выражение, но не сумела и расхохоталась – заразительно, весело, беззаботно и беспричинно, как смеется только юная, полная молодых жизненных соков женщина.

Через двадцать минут «каравелла», круто взмыв в небо, тускло блеснула крыльями в свете слабого, затуманенного влажной дымкой солнца и взяла курс на северо-запад.

29

– Василий Гаврилович просил немедленно! – повторила Клава.

Антонов возмутился:

– Ну хотя бы тарелку супа я могу доесть? Или сразу бежать?

Клава рассмеялась в трубку:

– Суп все-таки доешьте!

Антонов положил трубку на аппарат и, возвращаясь к обеденному столу, недовольно проворчал:

– У Кузовкина всегда какое-нибудь чепе! Сейчас куда-нибудь придется ехать, кого-то встречать, что-нибудь писать… И все немедленно, все чрезвычайно важно! Будто через Дагосу теперь проходит ось Земли.

Ольга усмехнулась:

– Но ведь ты тоже так считаешь.

Он отмахнулся:

– Надо все же знать меру.

Так до конца и не разделавшись с обедом, уже через пятнадцать минут Антонов был в посольстве. В приемной посла Клава протянула конверт:

– Для Камова. С сегодняшним самолетом пришло. Сохраните, он просил.

Пришло все-таки! Антонов повертел конверт в руках. Должно быть, то самое, которое он так ждет! Сунул конверт в карман, показал глазами на дверь кабинета:

– Там?

– Там. Уже два раза спрашивал.

Кроме посла, в кабинете был еще и Демушкин. Уже с порога Антонов понял, что произошло нечто чрезвычайное – лица у обоих были серыми.

Кузовкин жестом показал Антонову на кресло:

– Садитесь! – помолчал, пожевал губами. Поднял глаза на Антонова, но смотрел куда-то в сторону от него. – Вы, кажется, были с Камовым в приятельских отношениях?

Заранее настороженный Антонов сразу же отметил слово «были».

– Да, мы с ним дружим… – пробормотал он, чувствуя, как в горле что-то сжимается, перехватывая дыхание.

Посол взял со стола листок и протянул Антонову.

– Прочитайте!

Это была телеграмма из нашего посольства в Ратауле. Короткий текст сообщал:

«Семнадцатого ноября на подлете к Ратаулу потерпел катастрофу самолет типа «каравелла», принадлежащий компании «Меркурий». Все пассажиры погибли. Основываясь на вашей телеграмме, посланной накануне, предполагаем, что в самолете находился гражданин СССР Камов Алексей Илларионович, командированный Министерством геологии СССР, следовавший из Дагосы в Ратаул. Просим сообщить дополнительно. В случае подтверждения просим немедленно выслать в Ратаул вашего представителя для проведения необходимых формальностей».

Хрипловатый голос Кузовкина доносился до Антонова откуда-то издалека!

– Я вас вполне понимаю, но вы должны взять себя в руки…

– Да, да! – поспешно согласился Антонов, ощущая, как взмокшая вдруг рубашка прилипла к спине.

– Вы абсолютно точно знаете, что Камов улетел?

– Я провожал его.

Демушкин прошелся по кабинету, остановился у окна, прислонившись лбом к стеклу.

– Все это неспроста! Неспроста! Могли и подстроить. – Он обернулся к Антонову. – Как вы думаете?

– Могли, – тупо согласился Антонов.

– Вот, вот! – закивал Демушкин. – Случай со змеей, гибель коллектора… Одна цепочка.

Они помолчали. Антонов провел рукой по лбу и почувствовал, что лоб у него ледяной. Господи, почему же так холодно в кабинете?!

– Значит, так… – Посол взял из руки Антонова шифровку и положил ее в папку. – Придется, Андрей Владимирович, этим делом заняться вам. Больше некому.

Прежде всего надо было связаться с представительством компании «Меркурий» – пускай официально подтвердят факт катастрофы и гибель пассажиров. Затем взять билет и первым же самолетом вылететь в Ратаул. А перед этим Антонову, как консулу, необходимо отправиться в гостиницу, где жил Камов, и сделать опись его личного имущества. С ним поедет Малюта, ну а третьим можно взять хотя бы Мусабаева…

– Да… да… – Антонов направился к двери.

Посол остановил его:

– Как себя чувствует Ольга Андреевна? Можете ли вы ее оставить одну в Дагосе?

– Могу.

В приемной еще не знающая о случившемся Клава крикнула ему вслед:

– Не потеряйте письмо Камову. Я знаю, что он его давно ждет!

– Не потеряю! – не оборачиваясь, произнес Антонов, выходя из приемной.

В своем кабинете он сразу же позвонил на аэродром знакомому начальнику диспетчерской службы, и тот подтвердил гибель «каравеллы». По непонятной причине отказали сразу обе турбины, и как раз над горами, пилот пытался посадить машину на склон горы, ему это почти удалось, самолет, гася скорость, устремился снизу вверх по склону, но у вершины врезался в выступ скалы. Машина не загорелась, однако при ударе погибли все, включая экипаж.

Услышав последние слова, Антонов вдруг вспомнил шоколадную стюардессу, которая три дня назад стояла у трапа самолета, улетающего в Ратаул, ее заразительный молодой смех…

Потом он позвонил в представительство компании «Меркурий» и, постаравшись говорить спокойно, сообщил дежурному менеджеру, что советское посольство просит компанию дать подробные письменные разъяснения по поводу гибели самолета, на котором следовал в Ратаул гражданин СССР, а также незамедлительно начать оформление страхового возмещения родственникам погибшего. И в завершение потребовал зарезервировать на вечерний самолет их компании место первого класса до Ратаула для него, советского консула, вылетающего туда в связи со случившимся.

Менеджер, с которым он говорил по-английски, в ответ на все требования Антонова лишь покорно повторял: «Да, сэр!», а на последнюю просьбу откликнулся с радостным энтузиазмом: «Да, сэр, компания полностью берет на себя оплату первого класса билета туда и обратно для господина консула, который вылетает в Ратаул по столь печальному поводу».

Завершив этот необходимый для дела разговор, Антонов позвонил домой и, услышав сонный голос Ольги, сказал:

– Приготовь, пожалуйста, мой чемодан. Рубашки, несессер и все нужное. Сегодня в пять вечера я улетаю в Ратаул.

– В Ратаул? – удивилась она. – Туда-то тебе зачем?

– Погиб Камов, – сказал он и положил трубку, не дожидаясь ее реакции.

Времени до отлета оставалось не так уж много, надо было действовать быстро и решительно. Он вызвал к себе Ермека и Малюту. Лучше было бы без Малюты, Антонов его недолюбливал, но обойтись без завхоза в этом случае нельзя.

Они отправились в гостиницу, где жил Камов.

Случай со змеей изрядно напугал администрацию «Тропиканы». Должно быть, пошерстила администрацию отеля и дагосская госбезопасность. Поэтому внезапный визит трех сотрудников советского посольства взбудоражил директора, сонного рыхлого человечка, работавшего здесь с давних времен. Услышав о гибели Камова, он на мгновение окаменел, в ужасе выкатил глаза, и Антонову показалось, что его черная физиономия побелела.

– Поверьте, мосье… мы к этому не… имеем… отношения! – Он выдавливал из себя слова, они будто застревали у него в горле. – Поверьте, мосье… прошу вас!

Хмурый и озабоченный Малюта, неприязненно покосившись на директора, обронил:

– Раз так пугается, значит, рыльце в пушку. Это уж как пить дать. Я его насквозь вижу!

И по-русски приказал директору:

– Хватит болтать! Давай ключи от его номера!

И надо же, тот сразу понял. Дивное дело: Малюта по-французски знал всего пять слов, но повсюду ездил без переводчика – в компании, в ремонтные мастерские, на почту, в муниципалитет и делал там то, что нужно, его везде понимали. Каким образом – можно было только догадываться. То ли мимикой сухонького подвижного личика, то ли энергичными жестами всегда озабоченных делом рук.

Бунгало Камова стояло крайним в ряду гостиничных блоков, примыкало к забору, за которым простирался пустырь. Малюта тотчас это отметил:

– Специально поселили Камова подальше. Легче паскудство сделать.

В бунгало руководство действиями Малюта взял на себя. Он заявил, что с подобными делами уже сталкивался, знает, как положено поступать в таких случаях. Вытащил из черного портфеля, с которым приехал, стопку бумаги, положил на стол, уважительно расправил ладонью лист, лежащий сверху.

– Значит, так… – Взглянул на Ермека: – Ты будешь секретарем комиссии.

Потом обратил директивный взор к Антонову:

– А ты, Андрей Владимирович, членом комиссии.

Председателем, естественно, он назначил себя, что Антонова вполне устраивало. Он пребывал в каком-то странном состоянии, словно все происходящее сейчас не имело никакого отношения ни к Камову, ни к нему. Какой-то частью сознания Антонов вроде бы ощущал беду, но только частью – мысль о гибели друга его ум еще не принял, потому-то он и противился внутренне визиту в отель, нелепой описи имущества, все это казалось преждевременным до тех пор, пока он не слетал в Ратаул и сам лично не убедился в подлинности свершившегося.

В дверь бунгало постучали, и тотчас в комнату робко вошел молодой парнишка с ведром. Поставил ведро на пол, застыл в нерешительности.

– Явление Христа народу! – Малюта строго взглянул на уборщика и широко развел руками. – Ты-то зачем сейчас нужен? Кто тебя-то звал? Нашел тоже время! Видишь – комиссия!

– Уи, уи! – понимающе закивал головой паренек и поспешно ретировался.

– Значит, так… – Малюта прикусил карандаш и обвел взглядом комнату. – Начнем с объектов второстепенной важности, с ванной и туалета.

Он пошел в ванную и стал оттуда выкрикивать сидящему за столом Ермеку:

– Пиши: мыльница и в ней мыло. Мыло бэ у.

– Что значит бэ у? – не понял Ермек.

– Бывшее в употреблении, – разъяснил Малюта, выглянув из ванной. – Такие вещи положено знать.

– Ладно, давай жми дальше! – огрызнулся Ермек.

– Одеколон марки «Шипр». Полпузырька. – И Малюта, высунув руку из-за двери, продемонстрировал членам комиссии флакон с одеколоном: мол, сами извольте убедиться.

Ермек возмутился:

– На кой черт все это нужно? Полпузырька! Что ты мелочишься?

– Пиши! Пиши! – донесся из ванной спокойно-назидательный голос. – Закон требует. Мы по закону.

Несмотря на протесты Ермека, Малюта внес в опись все до последней пустяковины, даже комплект старых шнурков к ботинкам. Каждый записанный предмет клался в большой чемодан, который был найден в шкафу.

Антонов отчужденно сидел в стороне и в операции не участвовал – она ему представлялась кощунственной. Стал он действовать только тогда, когда дело дошло до письменного стола. На столе в бронзовой рамке стоял женский портрет. Так вот она, его Тошка! Он уже видел ее на той фотографии, которая выпала из паспорта Камова на границе, но тогда фотографию не рассматривал. Не красавица, но лицо милое – в нем и мягкость, и тишина души, и цельность натуры, и покорность перед обстоятельствами жизни. Чем-то на Катю похожа, подумал Антонов.

– Пиши! – скомандовал Малюта, подходя к столу. – Бронзовая рамка старинной работы с вставленной в нее фотографией неизвестной женщины…

Антонов вдруг почувствовал, что освобождается от недавнего расслабляющего оцепенения. Подошел к Малюте:

– Ну-ка дай мне это. И в опись не включай.

Рамку с фотографией положил в карман пиджака под недоуменным взглядом Малюты.

– И вообще в личных бумагах Камова я разберусь сам.

– Как так? – обиженно выпятил губу Малюта.

– А вот так!

Антонов выдвинул ящик письменного стола. В нем стопкой были сложены конверты с письмами, которые приходили на имя Камова. Антонов их тоже сунул в карман пиджака.

Малюта в бессилии опустил свои жаждущие деятельности руки:

– Как же так, Андрей Владимирович? Непорядочек получается. Не положено! В опись следует включать все. Прямая наследница Камова его законная супруга. Она должна получить все до последней бумажки. По списку. Такой, извини, Андрей Владимирович, порядочек. Особенно за границей – ух, как строго!

Он бросил ревнивый взгляд на оттопырившийся карман пиджака Антонова.

– Рамочка, например, ценная… Вдруг законная супруга вспомнит: где, мол, рамочка? Мол, была…

Ермек, двинув стулом, вдруг вскочил из-за стола, вплотную подошел к Малюте и, взглянув в его чистые, как у младенца, глаза, спокойно произнес:

– Заткнись!

– Что?

– Заткнись, говорю. А то я сейчас всю твою бухгалтерию порву на мелкие кусочки. – И потряс перед обескураженным Малютой листами описи.

Антонов не поверил своим глазам, когда в посольском саду на скамейке увидел Ольгу.

– Как ты здесь очутилась?

– Пришла к тебе, – глухо пробормотала Ольга. Лицо ее было мятым, веки покраснели от слез.

– Пришла?! Пешком пришла? – изумился он.

– Пешком.

– Четыре километра! По такой жаре!

– Какое это имеет значение! – Глаза ее были тусклыми и странно неподвижными. Она смотрела на Антонова, но ему казалось, что не видит его.

– Извини, ты поступил по-свински, когда бросил сразу трубку. Не подумал обо мне. Как это произошло?

Голос ее был каким-то заторможенным, словно она говорила в полусне.

Он коротко рассказал о случившемся.

Ольга долго молчала.

– По-моему, он сам жаждал риска… – Она не спрашивала, а утверждала.

– Ты права. Ему не очень везло в личной жизни.

– Я догадывалась.

– Но в этом случае он вовсе не намеревался сломать себе шею. У него было дело, которым он жил.

Они сидели на скамейке рядом, и временами проходившие по саду посольские с удивлением таращили на них глаза: в самый разгар рабочего дня и в самый разгар жары чета Антоновых – Веснянских воркует на лавочке!

Антонов никогда не рассказывал Ольге о том, что доверял ему Камов. Но женская интуиция подсказывала ей иногда больше, чем могли выразить слова. Она права! Камов действительно искал рискованные ситуации. Наверное, ему казалось, что где-то на самой кромке жизни легче будет переносить свое одиночество, несправедливость судьбы, безысходное стечение обстоятельств. Вдруг вспомнилось о письме. Письмо, которое так ждал Камов, лежало в кармане. Что с ним делать? Разорвать? Вернуть – обратного адреса на конверте нет…

– Когда ты улетаешь?

Он взглянул на часы:

– В пять.

– Я все тебе собрала…

В ее голосе Антонову послышалась печальная покорность.

– Я поеду тебя провожать.

Он с удивлением взглянул на нее, пробормотал со сдержанной радостью:

– Спасибо!

И это «спасибо» прозвучало так, будто посторонний человек, которого совестно беспокоить, вдруг заявил о своем желании ему помочь. Их глаза встретились.

На аэродром ехали в компании Ермека.

– Почему ты летишь на самолете именно «Меркурия»? – спросила Ольга. – Разве на Ратаул нет самолетов других компаний?

Антонов усмехнулся:

– Хочу испытать судьбу!

Ольга внимательно посмотрела на мужа, но промолчала.

К самолету идти она отказалась: не любила долгих расставаний. У барьера пограничного контроля, прощаясь, вдруг положила руку ему на плечо и коротко поцеловала в губы.

– Береги себя!

Он кивнул.

– Ты мне пришлешь из Ратаула телеграмму? Сразу же?

– Пришлю. Как ты будешь в доме одна…

– Ничего! Я привыкла.

– Может быть, к Аревшатянам?

Ольга предостерегающе подняла руку: об этом говорить не стоит. Кивнула:

– Прощай!

– До свидания…

Он смотрел вслед уходящим Ольге и Ермеку: оглянется или нет? Если оглянется, то…

Ольга обернулась, сдержала шаг, различила мужа в толпе отъезжающих за барьером пограничного контроля и помахала рукой.

– Прошу на посадку! – крикнула дежурная по залу.