Текст книги "Юровские тетради"

Автор книги: Константин Абатуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

На этот раз не ушел

Дежурили. Не отлучались из деревни ни на час.

Только на время похорон Максима Михайловича Топникова оставили мы Юрово, но Петр подговорил несколько мужиков покараулить у дорог. Связным оставил Митю. «Чуть что заметишь – лети ко мне с донесением», – наказал ему.

На похороны пришло много народу из всех окрестных деревень. Покойного знали все. У могилы Петр сказал слово прощания. От волнения он чаще, чем когда-либо, заикался. Плакала старенькая, вся в черном, мать дяди Максима, плакали родные и знакомые. Я глядел на его бескровное, с разгладившимися морщинками у закрытых глаз лицо и думал, что если бы он сейчас открыл глаза, то сказал бы свое:

– Не надо размагничиваться!

Не надо? А кто теперь будет наставлять нас? Я поднял голову. Увидел Петра, выпрямившегося, внутренне собранного, увидел высоковских партийцев Фрола Горшкова и Демьяна Дудорова, делегатку Степаниду… И у меня потеплело на сердце: смена есть, осталась!

На другой день в рощице на бывшем юровском пустыре мы посадили новые березы в память о нашем наставнике. Посадили их в форме буквы «Т». Тут же вкопали деревянный столбик-обелиск, к нему прикрепили дощечку. Два главных слова, слова-наказа и написали на ней: «Не размагничиваться!»

…В Юрове во всех домах уже с наступлением темноты запирались калитки. Недолго горели огни, люди рано ложились спать. Тишина окутывала, завораживала деревню.

Но тишина эта была напряженная. Вдруг то тут, то там среди ночи скрипнет калитка. Спали-то, видно, не все, было о чем подумать. И о распавшемся колхозе, и о еще не найденном ночном незнакомце. До сих пор пули летели в комсомольцев. В парнишек. А что, если завтра-послезавтра начнут стрелять и в других, в мужиков, в баб? Задумаешься!

А разве можно забыть, как деревня бурлила? Не поторопились ли разойтись из колхоза? Вот и собраний уже сколько дней не было, изба Трофимыча пустует. Хорошо ли это?

Старик Птахин распространяется, всем твердит, что, слава-де богу, мужикам не отказал рассудок, к своим полоскам вернулись, потому как на своем поле каждый сам себе хозяин. А Афоня подпевает ему: вольному – воля, только не ленись. Но как быть, если не каждого кормит своя-то полоса? И Птахину, и Охлопкову хорошо такое говорить, им не надо шею гнуть на других, у них хозяйства крепкие. Афоне ни с того, ни с сего вновь начали перепадать жирные куски с Силантьевого стола. Не пожалел для него «культурный хозяин» даже стельной коровы. Отчего так расщедрился?

Да, было о чем подумать юровчанам в долгие темные ночи.

Мы, комсомольцы, по ночам продолжали дежурить, а днем полусонными шли на работу. Софрон каждый день, когда я приходил в сельсовет, спрашивал, что слышно из газеты на запрос о подгородной коммуне.

А что я мог сказать? Ответа пока не было, видно, все еще проверяли. Да я и побаивался ответа: вдруг газета подтвердит слухи о коммуне? Тогда уж о колхозе, пожалуй, и не заговаривай.

Да и почта в эти дни из-за половодья задерживалась, несколько дней подряд не появлялся Петя-почтарь. Пришлось ждать.

Дней через пять он принес газеты сразу за несколько дней, едва дотащил тяжелую сумку. До вечера разносил по домам. Придя домой, я, однако, недосчитался среди других газет той, которую больше всего ждал, своей волжской «Бороны». Недосчитались и в других домах. Жалко было, но что делать: видно, помешало бездорожье.

Но не бездорожье, а совсем другое помешало «Бороне» попасть в руки юровчан. Было так. Как только Петя-почтарь разнес по домам газеты, следом пошла жена Ионы Варвара. У нее, как она объясняла, неотложная нужда: нагрянули маляры оклеивать избу, обои нашлись, а газет – не достать. Выручайте, она за каждую газетенку расплатится по совести.

Время выбрала Варвара, когда мужиков дома не было, а умаслить баб для нее не составляло труда. И собрала все свеженькие «Бороны». Увела даже из избы-читальни.

Обо всем этом узналось только на третий день. Пришли в Юрово Фрол Горшков и Демьян Дудоров, а в руках у них – пропавшая газета с ответом коммунаров.

– Говорят, у вас не читали. Собирайте-ка мужиков.

Десятский – в этот раз очередь несла расторопная Дарья Кулькова – проворно обежала оба посада и подгорные избы, постучала под окнами каждого дома, сзывая всех на собрание. Если кто спрашивал, о чем собрание, отвечала, что особенная новость будет объявлена.

Быстро наполнилась людьми и многоголосо загудела изба Трофимыча. Софрон, подталкивая вперед Фрола и Демьяна, проковылял к столу и обернулся к собравшимся:

– Гости к нам пожаловали, хотят пропавшую грамоту прочесть.

– Давненько не собирались, можно и послушать, – откликнулись голоса.

Фрол и Демьян переглянулись: кому начинать? Не все юровчане знали их, поэтому с любопытством оглядывали обоих. Ничего не скажешь, мужики жилистые, приметные, особенно Демьян. Он был высок, угловат лицом, острижен наголо, так, что было видно, как бились синие жилки на висках. Фрол был пониже его ростом, зато коренаст, плотно сбит. Он и начал.

– Прочту вам ответ подгородных коммунаров.

– Наши, кажись, ни к каким коммунарам не обращались, – бросил было Охлопков.

– Кто не обращался, а кто и обратился, – ответил Фрол и взглянул на переднюю скамейку, на которой сидели мы – я, Никола и Нюрка.

При полнейшей тишине Фрол прочитал мое письмо, подписанное псевдонимом «Комсомолец», потом начал читать ответ, записанный корреспондентом газеты, выезжавшим в коммуну. Тут мужики зашевелились, послышались просьбы:

– Не части, Фрол, и погромче валяй, не пропустить бы чего…

В ответе писалось все, начиная с того, что увидел корреспондент по приезде в коммуну.

«Все в час моего приезда еще были заняты на работе. Седобородый Нефедыч хлопотал на мельнице, плотник Громов сооружал крышу над подвалом, Иван Бобылев, бывший батрак, замешкался на картофелетерочном заводе, сам председатель коммуны Степан Михеев на тракторе работал в поле…»

– Выходит, у них и трактор есть? – приподнялся кузнец.

– Как видишь, – ответил Горшков, не отрываясь от газеты.

«Женщины, – продолжал он читать, – освободились раньше. У них был банный день. После жаркой баньки одна за другой приходили в столовую коммуны, сильно разрумяненные. Садились за стол, ужинали, пили чай. Потом пришли мужчины. Посадили, – пооткровенничал корреспондент, – и меня за стол, принесли полную тарелку борща. За едой и начался наш разговор».

– Ну-ка, ну, о чем?

«Сначала, – читал Фрол, – говорили о видах на урожай озимой пшеницы, впервые здесь посеянной. По словам старого полевода Африкана Кузьмича, пшеничка должна удаться: не успел сойти с полей снег, как она зазеленела. Скотники и доярки толковали о своих заботах. Поголовье коров увеличилось вдвое, а сильных кормов маловато. Придется побольше посадить корнеплодов.

А у молодежи речь шла о новом спектакле в клубе, о свадьбах. Да, и о свадьбах. Одну недавно уже сыграли, по-новому, без попа. Председатель коммуны Михеев, бывший буденновский кавалерист, указал на рыженькую румяную толстушку и кучерявого парня, сидевших рядом: вот они, первые молодожены этого года».

Рыженькая? Я вспомнил: ну конечно же это та, что подшучивала над Ионой и заставляла свою подружку Лиду потанцевать со мной. Что ж, большого тебе счастья!

«…После ужина все прошли на второй этаж, в зрительный зал, и, пока драмкружковцы готовились к началу спектакля, вновь разгорелся разговор. Председатель говорил, что в соседних деревнях сорганизовались колхозы, поля которых рядом с коммунарскими. Опыта у колхозников, вчерашних единоличников, еще нет, поэтому они просят коммуну слиться с ними. Старик Никита возразил было, к своему-де обществу привыкли, но Михеев ответил, что ничего, привыкнем и к большому обществу, чем больше нас будет, тем сильнее станем».

Никита? Вспомнил я и его. Как же, конюх, который первое время наособицу кормил свою лошадь и долго не находил себе места после того, как чужак Семка загубил ее. Уж если и это не разлучило дядьку с коммуной, то можно понять, как прикипел к ней.

«…Долго я не мог сказать коммунарам о письме, – стал читать вторую часть ответа Демьян, которому Фрол передал газету. – Люди только что толковали о своих добрых делах, о планах на будущее, а тут вдруг спрашивают, верно ли, что коммуна развалилась. Ознакомил с письмом. Гляжу – все будто оцепенели. Чего-чего, а такого вопроса никто не ожидал. И вдруг весь зал зашумел:

– Знаем мы этого желтоглазого! Недавно здесь болтался.

– Живоглот! Сколько уж перебывало у него работников.

– Разъезжает по деревням, с богачами за ручку, а от бедняков нос воротит.

– Если придет, да нет выпивки или яичницы – и шить не станет.

– Верно, Милитина, кулацкий портной. И клеветник».

Услыхав имя Милитины-сиротины, я обрадовался: прижилась и она в коммуне, хорошо! А Демьян продолжал читать:

«– За такие слухи – судить Иону!

– Он думает, сплетня перешибет нашу дружбу. На-ко, выкуси!

Председатель пытался унять разгневанных коммунаров, но в ответ неслось:

– Да ведь обидно, мы работаем, а какой-то чужак с поклепом на нас. И других с толку сбивает.

– Отписать надо в Юрово, чтоб не слушали Иону, – предложил старый член коммуны Иван Ильич Ильин. – Мне семьдесят годов, – сказал он, – немало пожил на свете, всего повидал. И если бы плохо было в коммуне, как каркает Иона, кто бы меня задержал тут? Прищемить надо ядовитый язык у сплетника!

Предложение старика было принято дружно. И вот что я записал под диктовку коммунаров:

«Не верьте поклепу Ионы. Коммуна наша живет и здравствует. Что мы имели, когда вселялись под общую крышу? А можно сказать, ничего, большинство ведь батраков пришло. На первых порах помогло нам государство. Да немного коровенок и лошадей привели с собой середняки, а остальное все нажили здесь. Нынче восстановили мельницу, выстроили новый двор, амбар и прочее. Собрали урожай выше крестьянского. Завели трактор, молотилку, везде загорелись у нас лампочки Ильича. От лучины к электричеству! Об этом раньше мы и не мечтали. Но главное – здесь, в коллективе, мы почувствовали себя настоящими людьми, хозяевами своей судьбы.

Кончайте и вы с единоличным хозяйствованием. Не в коммуну, так в артель идите – все лучше будет жить, сбрасывайте с себя единоличную петлю! Приглашаем прислать к нам своих людей, чтобы убедиться в ложности распускаемых слухов, Не слушайте кулацких сплетен!»

– Все? – спросил Софрон.

– Добавленьице есть, но напечатано как-то не по-нашему. Корреспондент пишет: «Какой-то рябенький паренек выкрикнул: «О ревуар!»

Конечно же это Ким, он давал знать о себе. Значит, он там, жив-здоров и, как видно, не забывает учить уроки французского. Молодец! Я и сказал:

– Это так по-французски – «до свидания!».

– Гли-ко, и чужой язык там знают, – удивились бабы.

– Что говорить, расписано красиво, токо кому верить? – закрутил головой-коротышка Афоня. – Газетные писаки умеют пыль в глаза пущать. У них чего и нет, так есть.

– Экий ты, Фома-неверующий! – ощерился на него кузнец. – Съезди, погляди тогда сам.

– Есть когда мужику кататься…

– Ну так и не мути воду! – прикрикнул кузнец. – Печатным же словом сказано: коммуна жива. И, как я понимаю, пример как пример.

– Вот этого примера кое-кто и боится, – покачал головой отец.

– Дела, как сажа бела… – сказал Трофимыч. – Не зря, выходит, и газету от нас прятали.

– А кто прятал?

Я назвал Варвару.

– Тю-тю, знает кошка, чье мясо съела. Где она? Пускай отвечает.

Изба забушевала. Софрон долго стучал карандашом по столу, но остановить не мог. А когда накричались, все также скоро и затихли.

– Поораторствовали? – возгласил Софрон. – Что теперь будем постановлять?

Мужики полезли за кисетами, бабы принялись прихорашивать растрепавшиеся волосы. Скрипели двери: кто-то выходил из избы, а кто-то входил.

– Что же вы, мужики, примолкли? – с удивлением глядели на них Фрол и Демьян.

Поднялся старик Птахин. Неторопливо погладив кучерявую бороду, он обратился к председателю:

– Дозволь, голова, спросить этих гражданов: кто они, откудова взялись такие, не перепутали ли, случаем, адрес?

Не ожидая таких вопросов, Фрол сразу не нашелся, что ответить, лишь свел брови, а Демьян сделал шаг вперед, ближе к лампе, к свету, и, проведя рукой по ежику, справился:

– А теперь признаешь, Лука Николаич?

– Ты не шуткуй с нами! – огрызнулся Птахин.

– До шуток ли, когда не узнают. А должен бы: это же мы с братьями Петровыми в свое время дом вам строили. Значит, уж кто и перепутал адрес, то не мы…

По избе прокатился смех.

Софрон опять спросил, что же будем постановлять. Мы, комсомольцы, зашумели, что надо восстановить колхоз, так и в газету ответить.

– В газету-то в газету, – послышались голоса, – а кто писал в нее, какой такой «Комсомолец»?

Я хотел признаться, раскрыл было рот, но Нюрка дернула меня за рукав, опередила:

– Мы писали. Все мы!

– И ты?

Нюрка утвердительно мотнула головой, а бабы, кто с одобрением, кто с ехидцей, откликнулись:

– Храбрая девица. В матушку…

– Так что – принимается комсомольское предложение? – взывал Софрон к собранию. – Ребята дело говорят.

– Не торопи, председатель, дай еще покумекать.

– Где Степанида? Что она думает?

– В женотдел вызвали. Я за нее, – поднялась Нюрка, тряхнув золотыми кудряшками.

– А ты, милаха, посиди, не верти хвостом!

Голос от дверей. Кто-то мог еще гадать – чей, а мне этот шипучий голос вот как запомнился еще с того времени, когда переезжали через бурную реку, направлялись в суд – Никаноров. Ишь ты, сидел, молчал, а когда дошло до дела – зашипел.

– Вы, гостеньки, скажите, как у вас там с колхозом? Слышно, тоже повыходили…

Это уже обращались к Фролу и Демьяну. Отвечали оба. Выкладывали начистоту: было такое дело – половина вышла в их деревне из колхоза. Но костяк остался, а это главное.

– Сами-то небось с портфелями ходите, начальничаете?

– Начальничаем… Я в конюшне, над лошадьми, – усмехнулся Фрол. – А Демьян в поле – навоз там буртует…

– Середняков сколь в колхозе?

– Маловато. Больше неимущих. На вас надеемся.

– Это как на нас?

– А так: ежели свою не поднимете артель, так давайте общую строить. Живем не так уж далеко друг от друга.

– Ишь ты, подъехали. Нет уж, мы сами с усами.

– Хватит говорильни, давайте постановлять! – потребовал Софрон.

Я затаил дыхание: что решится?

Голосование не утешило нас. За восстановление колхоза поднялось всего шесть рук, из них три наши, комсомольские. Против – никого, воздержавшихся тоже. Софрон захлопал толстыми губами:

– Это как же понять прикажете, разлюбезные товарищи-граждане? Особую директиву, что ли, вам писать?

В ответ – молчание. Тогда Софрон подхватил со стола бумаги, дернул меня за руку:

– Пойдем, Кузьма, а они пускай одумаются. Должны.

На улице подкатился к нам Митя.

– К Афоне бегите, там Петр лохматого забирает.

– Динь, динь, динь…

Звенел, заливался маленький колокол у часовни. Колокол этот был запретный, разрешалось звонить в него только при пожарах, когда требовалось срочно людей поднимать. А тут никакого пожара. Но колокол надрывался, сзывал народ. Старалась десятская Дарья. В спешке мужики и бабы выбегали на улицу в чем попало. На вопрос, что случилось, Дарья показывала на дорогу, ведущую в Перцово.

– Бандюгу поймали, в сельсовет повели.

Петр только-только начал допрос, как сельсовет наполнился народом. Кроме юровских пришли и перцовские. Толпа напирала на стол, по одну сторону которого сидели Петр и Софрон, по другую неизвестный, а мы с Николой стояли заместо охраны. Софрон то и дело вскакивал, прося разойтись, чтобы не помешать допросу.

– Не помешаем! – неслось в ответ. – Мы токо поглядим, каков этот невидимка… Он, что ли, на секретарей охотился?

– Господи, да это никак Еремка. Старший Силантьев отпрыск.

– Не путаете ли? Тот считался погибшим на войне.

– Эй, Еремка, сказывайся: ты или не ты? Слышь, невидимка?

«Невидимка» не отвечал; наклонившись, он затравленно озирался. Угловатое лицо его было бледно-серым, должно быть, давно не видело света. На щеках, на остром подбородке торчали недобритые клочка бороды.

– Петр, это Еремка али нет?

– Пока не признается…

– Где Силантий? В коридоре? Давай сюда, можо, он узнает…

– Говори – твой?

Умел держаться на народе «культурный хозяин». Взглянул на неизвестного, замотал головой:

– Не знаю такого!

– Погляди хорошенько? – потребовал Петр.

– И глядеть нече. Мертвые не воскресают… У меня вот и справка… – порылся Силантий дрожащими руками в карманах. – Вот она, вот!.. Не верите? Да я в таком разе его, басурмана, недотепу, могу сам сейчас порешить…

Он замахнулся, незнакомец в испуге и недоумении вскрикнул:

– Ба-атя!..

Пока Силантий приходил в себя, Софрон заставил меня порыться в церковных книгах, уточнить год рождения Силантьева сынка, и когда я сделал это, Петр объявил:

– Теперь, дезертир Ратьков Еремей Силантьев, начнем серьезный разговор. – Он обмакнул перо в чернильницу, приготовился записывать показания.

Еремка покосился на обрез, стоявший в углу, до которого всего шагов пять, и вдруг напружинился весь, готовый броситься к своему оружию, с которым он только и бывал смел, но Петр предупредил:

– Бесполезно, обрез разряжен.

– А-а-а, – скрежетнул он гнилыми зубами. – Успели. Пиши, голь!..

– А ты потише! – предупредили его мужики.

Еремка сжался. Понял: карты его биты, никто за него не заступится. Мог бы, конечно, Афоня что-нибудь сказать в его защиту, у него ведь накрыли преступника, но тот молчал. А другие? Он кого-то поискал глазами среди собравшихся, но, видно, не нашел и опять скрежетнул. Похож он был сейчас на загнанного зверя. Может, в эту минуту перед ним сквозь хмарь пережитого им времени проносилась собственная жизнь, оказавшаяся никому не нужной. Скривив губы, он начал говорить.

Как-то жутковато было слушать и сознавать, что перед тобой враг, что столько лет он тайком ходил по той же земле, по которой ходили все.

Говорил Еремка отрывисто, как бы выплевывая слова.

– Спрашиваете, кто стрелял в Топникова? Ну, я и другие дезертиры. Когда началась облава, те, другие, убежали, скрылись, больше их не видел. Наверно, переловили. А я спасся. Известие о моей смерти в гражданскую – подделка. Я и до фронта-то не доехал, ночью сиганул с поезда. Ребро сломал, чуть не сдох.

– Батька знал, что ты дезертировал?

Еремка фыркнул.

– Как же не знать? Без него бы не выжил. В лес, в землянку, еду носил. Жаден, а что ни то носил. Сам добывал только дичишку, да и то больше в силки: стрелять – выдашь себя. Позатихло когда – домой подался. Сказал бате: хочешь не хочешь – принимай. В подпол меня. Жил, как крот, ни черта не видел. Уф! Сначала подпольничал в старом доме. Построили новый – туда перешел. Но неосторожно: Офоня, покупщик, заметил. Батя все заставлял пристукнуть его – ведь лишний свидетель. Духу не хватило. Тогда бате пришлось откупиться. Офоня и губы на замок. Больше того, за батю горой встал – умел благодарить! Другое дело секретарь, этот Евлаха. Приходил, выпивал – слабенек был насчет этого. А батя что? Подносил. Разве жалко для представителя власти! С миром и уходил Евлаха. А в тот раз ушел и немного погодя вернулся: портфель забыл. Глаза у бедного округлились: увидел незнакомого человека, обросшего бородой до глаз. Меня увидел, поняли? – дернулся Еремка.

– Продолжай!

– Чего продолжать? – обозлился Еремка. – Неужто непонятно? Увидел представитель власти. Не ребенок, чай, сообразил. Хмельной-хмельной, а так поглядел. Как оставишь такого… свидетеля? Следом, следом и там, под горкой, пришлось кончать. Вроде бы все было шито-крыто. А когда о колхозе заговорили, пришлось бумажки-угрозы карябать. Только подкидывал не я, об этом спрашивайте доброго батю и того же Офоньку.

– Что ты мелешь, наговариваешь на честных людей?

– За чужие спины хочешь спрятаться?

– А-а, засопели, рот рады зажать. – Еремка волком взглянул и на Афоню, и на Силантия. – Пока молчал – был хорош. А может, я намолчался? Может, мне одному неохота идти, куда поведут?..

Весь он затрясся, посинел, как от натуги, зубы застучали, повел отрешенным взглядом по толпе. Увидев среди насупленных мужиков перцовского Ваську, сгорбленного, опиравшегося на суковатый батог, снова затрясся, видно, вспомнил о самосуде. Ваську искалечили, а разве его, дезертира, убийцу помилуют? Выволокут на улицу и… Пощады ждать не от кого, даже от своих. Вон как набычились. Говорить ли дальше?

Он медлил. Никола толкнул его в бок.

– А что не сказываешь о стрельбе в комсомольцев? Ты в Кузеню, в секретаря ячейки, палил?

Еремка скрипнул зубами, закричал исступленно:

– Ну я, я, я… И в тебя метил, да промахнулся. Всю комсу велели перестрелять, всю! А сегодня ночью, – продолжал выкрикивать Еремка, – и другим прочим не сладко бы пришлось… – Он зыркнул глазами на Афоню и Птахина: – Им скажите спасибо, вовремя отговорили вас от колхоза…

– Благодарить будем тех, – оборвал его Петр, – кто выследил тебя, помог накрыть и обезоружить.

Для тех, кто еще не знал, Петр сказал, что поймали Еремку в доме у Афони. За стельную корову как не пригреть сынка «благодетеля»!

– Охлопков, ты куда? – остановил Петр двинувшегося было к дверям Афоню. – Не уходи, придется и с тебя допросик снять. И ты, Силантий Игнатьич, повремени. Патроны и винтовки, которые хранились у тебя под полом, сейчас здесь, у нас. Охранять уж тебе нечего…

Петр подмигнул Николе и мне. Выследил-то Еремку не кто иной, как братик Митя. А Петр довершил дело. Митька, милый мой человек, будущий моряк, подрастай скорее, комсомольцем тебе быть! Никаким бандюгам не перестрелять нас, руки коротки.