Текст книги "Юровские тетради"
Автор книги: Константин Абатуров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)
Тетрадь третья
Здравствуй, ячейка!
Невеселая весна
Радоваться? Мама с некоторых пор, точнее – с весны стала называть меня молодым хозяином. Но радоваться ли? Весна стояла ненастная, целыми днями моросили дожди, а мне одному приходилось пахать на усталой Карюшке раскисшую землю.
Ох уж эта пахота! Плуг часто зарывался по самую станину, и новокупленная Карюха вставала, хлопая боками. Чтобы вытащить орало, приходилось и мне впрягаться в постромки, а когда и это не помогало, круто поворачивать лошадь в сторону, плуг в таких случаях накренялся и, прочеркивая на полосе полукруг, вылезал из земли. Надо ли говорить, какой изуродованной оказывалась вспаханная полоса. Страшно было глядеть на нее. Но мать, приходя в поле и оглядывая мою работу, ободряюще кивала:
– Слава те господи, еще полоску взрыли. Боронкой теперь ее, боронкой…
На бороньбу она посылала Митю и Вову. Вова вел Карюшку под уздцы, а Митя погонял вожжами, идя за бороной. Я все же имел перед ними преимущество – мне, как пахарю, разрешалось обуваться в старые отцовские сапоги, а братишки шлепали босиком – для них сапог не находилось. Вова жаловался, что ноги зябнут, но Митя держался самоотверженно. Он засучивал штаны, распахивал ворот рубашки, сдергивал с головы кепчонку, делая вид, что ему даже под дождем не только не холодно, а и жарковато. Ясно: будущий моряк закалялся. За зиму Митя повырос, шире стал в плечах, не в пример бледному, словно обескровленному Вове, порозовел.
Но хотя братчики вдвоем управляли Карюшкой, она все время сбивалась на неровной пахоте с шага, и борона выписывала зигзаги. Маме ничего не оставалось делать, как брать железные грабли и процарапывать непробороненные пласты. Завершал работу на полосе отец, но тоже не без помощи мамы. Так как зрение у отца стало еще хуже, мать была у него вроде поводыря – привязав его за веревочку, шла впереди, а он, держа небольшую дистанцию, шагал за ней с лукошком, поминутно спотыкаясь. Конечно же, рассевал неравномерно.
– Ты на меня гляди, Ваня, – просила при этом мама.
– Гляжу, да ведь…
Как ни трудно было ему, полуслепому, он по-прежнему никогда не жаловался на свои недуги.
Из лавки ему пришлось уйти: при ревизии оказалась недостача. Обсчитывался, обсчитывался – и вот итог: в кассе не хватило около двухсот рублей. Ревкомиссия предложила внести недостачу в рассрочку. На этот раз отцу пришлось расстаться со своим темно-синим костюмом-тройкой. Перед продажей мы перелицевали его (отец сказал, что это уже в третий раз!), хотели нагнать лоск. Но где там? Продали за бесценок. После этого отец повел на базар Карюшку, да вовремя остановил его Топников. Сколько-то он дал ему взаймы из своей зарплаты и наказал не торопиться, выплачивать постепенно.
Из-за этой недостачи не мог приехать домой Алексей, а уж он помог бы пахать и сеять. Решил остаться в городе, снова стал курьерить в газете да подрабатывать на волжских пристанях, чтобы скопить деньжонок для покрытия отцовского долга. Он и экзамены не все сдал.
Лавку отец передал перцовской делегатке Степаниде, бойкой, властной женщине, овдовевшей в последний год гражданской. Правда, вначале она все отказывалась, чуть ли не каждый вечер прибегала к нам, жалуясь, что у нее ничего не получается, что не приспособлена она к торговле, не ее это дело, а, должно, лабазниковское. Но отец кипел: как это лабазниковское? Подумала ли ты, делегатка, что говоришь? Да мы должны своей торговлей на хвост и горло наступить этим Лабазниковым.
– Не привыкнуть мне, Петрович! – сокрушалась Степанида. – Я лучше пойду камни ворочать, землю на тачке возить. Что угодно, только не торговать. Не умею.
– Должна! У тебя ж зрение, Степушка!.. – настаивал отец.
И подсказывал, что и как делать, как раскладывать и сохранять от порчи товары. Степанида не умела пользоваться счетами. Отец научил ее и считать. Кстати сказать, глядя на них, я тоже научился орудовать костяшками счет.
Нет, не ушла Степанида из лавки, со временем привыкла к незнакомому делу. Слепой-то, мол, ты слепой, а увидел, что к чему, сумел настоять на своем, и теперь, дескать, никаким уж Лабазниковым не сдадимся.
Сам отец в лавку не ходил – стыдился, что еще не до конца выплатил долг. Мы с «младенцами» с нетерпением ждали, когда почтальон принесет перевод от Алексея. Расплатился бы отец, и все бы с облегчением вздохнули.
Впрочем, расплатиться отец мог очень скоро, если бы воспользовался случаем. Как-то он, идя домой с поля, нашел на дороге желтый дерматиновый портфель. Поднял, счистил грязь, сунул под мышку, думая-гадая, чей такой, кто обронил. Дома начал спрашивать мать, не видела ли она кого с таким портфелем. Она пожимала плечами: не доводилось. Но тут же посоветовала раскрыть, может, по бумагам узнается.
Открыл, а там деньги. Новенькие червонцы, целые пачки. У мамы и глаза на лоб: в жизни не видела она такого денежного богатства! А уж о нас, пацанах, и говорить нечего, мы просто остолбенели. Да таких денег хватит не только долг покрыть.
– Считай, что ты стоишь, – вдруг потребовала мать.
– Считать? – Отец обернулся к нам, все еще не пришедшим в себя от такой неожиданности.
Мы молчали. Отец вынул сначала одну пачку, потом еще и еще, подержал их на ладонях, потрогал пальцами бумажные склейки.
– Чьи же они? Кто обронил?
– У главного дяди с сырзавода я видел желтый портфель, – сказал Вова.
– У председателя артели?
Вова утвердительно кивнул.
– Стало, его деньги! – решил отец. – Знамо дело: срок же подошел расплачиваться со строителями нового засольного подвала. Да и своим, сыроделам, чай, время платить.
Он подумал немного и, затолкав деньги обратно в портфель, накинулся на Вову:
– Что же стоишь? Беги к нему, успокоить человека надо. Хотя погоди, что мать скажет? – Отец, напрягая зрение, взглянул ей в глаза.
– А чего говорить? Чужое – не свое! – со вздохом отозвалась она. И прикрикнула на Вову: – Кому велено. Беги! И ты с ним! – бросила Мите.
Иногда к нам заходил дядя Миша. Постарел он, еще темнее стал лицом. Добравшись до передней лавки, он садился, расстегивал ворот рубашки, мешавший дышать, и, отдохнув немного, начинал спрашивать меня, почему я засиделся в деревне у батьки и матки на хлебах.
– Не трогай ты его, Михайло, – просил отец. – Без него бы мы ноне ни крохи не посеяли.
– По-твоему выходит, он должен изменять рукомеслу? – повертывался дядя Миша к отцу. – Ай, Иван, Иван, зря ты парня держишь.
– А может, я сам держусь? – горячился я.
– Це-це-це, понимаю, – почесывая заскорузлыми пальцами спутанную бороду, косил дядя на меня глаза. – Не поладил с желтоглазым – и портновству отказ. Так, что ли?
Напоминание об Ионе вызывало у меня горечь, я чувствовал, как начинали дрожать губы.
– Говорю же – не трогай его, – снова пытался отец удержать дядю от расспросов.
– Что же, могу и помолчать. Токо вот что, Иван: сам ты потерял рукомесло, ни с чем остался, этак же можешь и Кузьку загубить. Так-то, брательничек!
Посетовав на отца, он тянулся к нему за кисетом, закуривал, затем, по прежней привычке, отсыпал себе махорки про запас и уходил, недовольно откашливаясь.
Как-то он встретил меня на улице и придержал за руку.
– Слушь-ко, а о плотничьей задумке ты не забыл? Авось способнее будет? Хошь, я с братанами Петровыми потолкую? – Он пощупал мои руки повыше локтя, похлопал по спине. – Жидковат, верно, но ежели теперя вдоволь попить крови… Завтрева пойду одну животину колоть, не зевай – забеги, хвати ковшичек. Для здоровья!
От одной мысли о крови меня затошнило, и дядя Миша растерянно заохал:
– Ох ты, господи, какой нежный народ пошел! Ладно, не говаривал я, успокойся.
Помолчав, потеребив бороду, он все же спросил меня, чего я хочу. Я не ответил.
– Ну, Кузька, не узнаю тебя, – развел он руками. – Выходит, впрямь испортил тебя желтоглазый. Тяжелый он человек. – Порылся в карманах. – Ах ты, закурить-то и нет. Пойду к батьке. А ты вот что, – он немного подумал и тряхнул своими лохмами, – иди-ка с девками гулять. Пора!..
Я пошел на Алексеев чердак. Давно ничего не читал. И так захотелось прикоснуться к книжке.
В июне наконец-то были брошены в землю последние горсти семян, посажены последние картофелины. Казалось, теперь-то уж будет полегче дышаться. Где там, мать не дала ни мне, ни братишкам, ни Карюшке и недели отдохнуть – снарядила на «навозницу». Вступало в свои права лето, после долгих непрерывных дождей заведрилось, над полями и лугами поплыло звенящее марево. Припекало. Хотелось бежать на реку, а не копаться во дворе с навозом. Но мать никого и на Шачу не отпускала. Вот уж, говорила, вывезем навоз, подпарим земельку под озимку, тогда уж…
Все знали, что и после навозницы у нее найдется дело для каждого. Поэтому мы все же тайком, по одному, бегали купаться. Спасибо отцу: он нас выручал – то одному, то другому кивал – беги, мол, без оглядки, а если спросит мать, скажи, что папа послал во делу. «Дело» должен был придумывать каждый, кому выпадало счастье нестись на Шачу, смывать с себя пот в ее чистейшей воде. Чаще других отпускал отец Митю, при этом пояснял:
– Моряку без воды нельзя.
Свободным от полевых дел был Коля-Оля. Он водился с маленькой Люсей. Чтобы не убегал, не оставлял сестренку одну, без надзора, мать запирала калитку.
– Пап, а если бы и нам в коммуну? – подкатывался я к нему.
– Какую коммуну?
– Такую, как в подгородчине, у дяди Степана, у буденовца. – Видя, что отец прислушивается ко мне, я спешил рассказать, что там видел своими глазами, что шили для коммунаров. – Вот бы, папа, а? – торопил его.
– Какой ты скорый, – усмехался отец я прикрикивал: – Давай поживее скреби навоз, коммуна, вон мать едет, а у нас и конь не валял…
Я не понимал его: слушал-слушал, а ни да, ни нет о коммуне не сказал. Ох уж эти взрослые, такие тугодумы! А вообще, я пытался и оправдывать отца, ему есть о чем и задуматься: недостача-то еще не до конца оплачена. Найденные деньги он отдал председателю все, до копейки. Председатель сколько-то давал ему за «великую честную услугу», но он не взял.
Как-то вечером он поднялся ко мне, в Алексеев уголок, куда я забирался чаще и чаще, потому что нашел там растрепанный томик Пушкина. Осторожно ступая, отец подошел к ящику, за которым я сидел, и протянул мне руку. В ней были деньги.
– Алексей прислал, только сейчас получил, – сказал он, светлея лицом. – Утром отнесу, останется за мной пустяк. Спасибо Алексею.
Присел рядом со мной, заглянул в книжку:
– Что читаешь?
– Пушкина. Про памятник, который он себе построил, то есть воздвигнул. Этот памятник выше Александрийского столба. А где такой столб, пап?
В книге было написано не столб, а столп, но я думал, что тут ошибка. Отец не поправил меня, но адрес назвал: это в Ленинграде, на тамошней главной площади, у дворца, в котором раньше жили цари.
– Понятно он пишет, красиво, – сказал я.
– Он и жил красиво, – пояснил отец. – Гордый был, царям не уступал. За то они и убили его. Гордый и честный!
Пододвинувшись ко мне, отец заглянул мне в глаза.
– Давно я хочу спросить тебя, сынок. Да, о той находке. Тогда ты молчал, все говорили, глядели на деньги, а ты не глядел и молчал.
– Нет, и я глядел, – уточнил я.
– Да? Но я не заметил. Ладно. Скажи, о чем же в таком разе ты думал?
– Это тебе надо знать?
– Надо, сынок.
– Я думал, как много в твоих руках денег, целое состояние. Думал, что ты мог бы не только уплатить долг, но и поехать на них хоть в Москву, хоть куда, к самому ученому доктору лечить глаза. Думал, мог бы ты купить себе новую тройку лучше той, проданной…
– Только об этом думал?
– Нет.
– О чем же еще, сынок?
– Я думал о том, кто эти деньги потерял. Если они казенные, то за потерю их виноватого посадили бы в тюрьму.
– А если бы неказенные?
– Папа, это мне не приходило в голову. Я стоял и боролся сам с собой, думая: пользоваться тебе этой находкой или нет?
– Та-ак…
– Себя я переборол. К чему нам чужие деньги? Мы избыли бы свою беду, зато на других навлекли бы горе. Чего тут хорошего?..
Я говорил волнуясь, а отец с волнением слушал, то и дело трогая дрожащей рукой мой вихор, и, дыша мне в висок, просил:
– Не стесняйся, говори-говори.
– Я глядел на тебя, папа. Не знаю, почему ты не заметил. Глядел и на деньги и ждал, что ты решишь. Я хотел, чтобы и ты на них не позарился. Ага! Чужое ведь, не заработанное. Так и мама после сказала.
– И не жалко было, когда я не взял у председателя ни копейки за находку?
– Не жалко!
Отец обнял меня, прижался прокуренными усами к щеке.
– Такой ответ я и хотел услышать от тебя, сынок. Спасибо! – проговорил он. Затем встал, заходил по тесному чердаку, заставленному ящиками с книжками и разной рухлядью, спотыкаясь на каждом шагу. – Переборол себя! Это хорошо, сынок. Человек там и начинается, где он берет верх над дурными чувствами, в первую очередь над своими. Так-то вот…
В ячейку!
Наконец-то приехал Алексей. Приехал осенью перед началом нового учебного года на несколько дней. Первое, что я увидел на нем, это – юнгштурмовку защитного цвета. Гимнастерку обтягивал в талии широкий ремень, через плечо наискосок перекинулась портупея, которая поскрипывала при малейшем движении, а на груди сверкал кимовский значок.
Был Алексей весел, неугомонен, с полным коробом новостей. Еще за столом, поедая глазунью, на которую мать не пожалела полдесятка яиц, он азартно рассказывал о «войне» в рабфаке с разными уклонистами заявил, что кое-кого с треском вытурили.
– А у вас как, – обернулся он к отцу, сидевшему напротив него, у кипевшего, самовара, – бродит «деревенское вино»?
Отец вскинул голову. Как же, бродит! И крепость его кое-кому пришлась не по нутру. Силантий, например, стал совсем не похож на себя: одну лошадь свел на двор крикуна Осипа Рыбкина, а постоянных работников рассчитал.
– Налогов, что ли, напугался?
– Всего скорее, хитрит, – ответил отец. – Тоже и Лабазниковы. Да вон, слышишь их голос…
Вместе с легким ветром в открытое окно врывались звуки граммофона и хриплый напев:
Когда б имел златые горы
И реки, полные вина…
– Видишь, о златых горах затосковали. Это племяш Демка надрывается. Ездил в Питер, к своим. Вернулся, слышно, дом продавать. Напоследок пьет, гуляет, ни девкам, ни бабам проходу не дает… Только выйдет ли это что с продажей, кому такие хоромы по карману? – Тут отец пощипал усы и вздохнул: – М-да, подумать, так непонятно как-то: один этот боров занимает этакую громадину, а другие вон целыми семьями в лачугах. Взять тоже шачинскую школу. В развалине ютится.
Школа! Мы, мальчишки, не раз загадывали о новой школе. А сейчас и отец…
– Так, может, сельсовет и купит этот дом? – сказал я.
– Сельсовет небось и так может взять, если захочет. Имущество-то, почитай, бесхозное, – ответил отец и взглянул на Алексея. – Как ты думаешь? Может?
– Вполне. Даже пора! – подтвердил Алексей.
– Ты о себе-то скажи, что и как, – попросила мать. До приезда Алексея она говорила, что вот увидит он, как тут слепые да малые живут, и останется за старшого.
– О себе что говорить? – приподнял он узкие плечи. – Поотстал малость с учебой, но ничего, все наладится. Надо ж кончать рабфак!
Мать покачала головой и вышла на кухню. А Алексей собрался в сельсовет. Там был Топников, у брата нашлось какое-то дело к нему. Я выбежал за братом. Мне нужно было узнать, получил ли он мое прошлогоднее письмо, которое я посылал для передачи Капе. Ответ озадачил меня: никакого письма не получал. Я не понимал: почему так не повезло письму, адрес, что ли, неправильно написал?
Вернулся Алексей лишь под вечер. После встречи с Топниковым он заходил еще к Михаилу Степановичу, который собирался к себе на родину, расставаясь о учительскими делами: здоровье его совсем расстроилось.
– Знаешь, что поручил мне дядя Максим? – подмигнул Алексей.
Я пожал плечами: откуда мне знать?
– Будем ячейку создавать.
– Ой! – Эта долгожданная радость сию минуту отразилась, наверное, и в глазах, и на лице, в каждой клеточке у меня.
– Так что завтра в семье Глазовых прибавится еще один комсомолец. А в деревне? Впрочем, завтра все подсчитаем. Ну, Кузьма, во фрунт! – Алексей опять шутил, только и он своей радости не мог скрыть. И конечно же от того, что увидел своих родных и близких, хоть на малое время попал домой, под родительский кров.
Весь следующий день он пробыл с нами. Собрались мы в палисаднике, под березами. Пришли Никола, Шаша Шмирнов, Панко. Потом прибежали Федя-маленький, его сосед Мишка Кульков, а под конец завернула на наши голоса Глафира, которая, подойдя, заискивающе улыбнулась Алексею и справилась: «Не помешаю?», на что Алексей ответил, что у нас секретов ни от кого нет.
Сначала он прочитал несколько страниц из красной книжечки – это была речь Ленина на Третьем съезде комсомола, затем стал знакомить с уставом.
– Мы знаем устав, читали, Топников приносил, – сказал Никола. – Давай ближе к делу.
– Созрели, как ягодки, – преодолевая застенчивость, добавил Шаша.
– Ну, раз так, то давайте решать. Кто за ячейку?
Голос Алексея прозвучал в тишине как-то необычно, с торжественной приподнятостью. Ждать не пришлось, все, за исключением Глафиры, подняли руки. Алексей поглядел на нее, что-то хотел сказать, но не стал и принялся раздавать нам чистки – писать заявления. Когда подошел к Глафире, та с ужимочкой сказала:
– Я подожду.
– Она батьки боится, – бросил Никола. – Батька у ней злющий самогонщик.
– Научилась и она не хуже батьки выгонять первач, – заметил Федя-маленький.
Глафира рассердилась.
– Сами вы злюки-перезлюки. И безобразники.
– Это еще что такое? – вырос перед ней Никола.
– А то… Кто заваливал зимой нашу калитку? Это, скажешь, не безобразие?
– А кто начал? Кто пинка дал Панку? Эх ты, красуля, замолчала бы. Тебе бы только мужиков спаивать. Смывайся, обойдемся без тебя.
– Что ж… – Глафира махнула подолом. – И уйду! Нужны вы мне, беспортошные ячейники.
Она гневно вскинула красивую, с длинной темной косой голову, сверкнула синью глаз, повернулась и, покачивая бедрами, пошла прочь. Алексей долго глядел ей вслед. Как-то он говорил, что Глафира интересная. Может, она нравилась ему и сейчас и он жалел, что она уходила?
Только когда Глафира скрылась за палисадниками, Алексей обратился к нам.
– Где будете писать заявления – здесь сейчас или дома?
– Зде-есь! – хором ответили мы.
Тут подошел к нему Федя-маленький. Он надул губы.
– Почему мне не дал бумажку?
– А тебе, Федя, сколько годов? – спросил Алексей.
– Больше двенадцати. Чего еще?..
Алексей сказал, что, конечно, возраст уже немалый, но придется подождать немного, в комсомол принимают с четырнадцати.
Федя сразу приуныл, поскучнел.
– Вам хорошо, а мне?.. Все один да один…
– А ты приходи к нам, Федя. Мы ведь тебя не гоним, только рановато подавать заявление. Понял?
– Чего понимать, жалко вам, жалко…
Поморгав, Федя тоже пошел домой. Разобиженный, опечаленный. Сердобольный Шаша начал было упрашивать Алексея, чтобы он принял Федькино заявление, может, никто не будет проверять его возраст. Федю было жаль и мне. Недавно у него умер отец, старший Луканов – мой учитель и заступник перед Ионой. И я тоже с просьбой поглядел на брата, но он замотал головой:
– Нельзя начинать доброе дело с обмана…
Невесел был Панко. Написав заявление, он сел, прислонившись к березе, и о чем-то напряженно думал. Алексей подошел к нему.
– А ты что?
Панко молчал.
– Да говори, что с тобой?
Панко сунул ему заявление и спросил:
– Ты говоришь об обмане. Нехорошо, верно. А как быть мне? Если я скажу бате о комсомоле, он и нож к горлу…
– А что ему помешал комсомол?
– Ходят тут всякие, наговаривают…
– Кто ходит?
– Есть кому… – сказал Панко и снова замолчал.
– Ладно, я схожу к дяде Василью.
– Не надо, не надо! – забеспокоился Панко. – Лучше я не скажу. Потом я придумаю что-нибудь.
Через неделю Алексея вызвали в город, в рабфак. Ему так и не удалось дождаться решения волкома о принятии нас в комсомол. А он так готовился к этому! Целых два дня заставлял меня и Митю писать лозунги на кусках обоев, только что запасенных отцом для оклейки избы. Вышагивая по скрипучим половицам нежилого этажа ковчега, он рифмовал, а мы с Митей выводили крупными буквами:
Мы, юровские ребята,
Да нигде не пропадем.
Мы читать-писать умеем,
Комсомольцами идем!
Нерифмованных лозунгов Алексей не признавал. Запомнятся, говорил он, только лозунги-частушки. И он диктовал и диктовал нам. Куски обоев между тем таяли. Когда мы развернули последний кусок, Алексей досадливо пожал плечами.
– Уже все? Вот те на! А мы еще к девчатам ни с единым словечком не обратились, а они должны прийти к нам на собрание. – Подумав, потирая подбородок, он продиктовал: – Пишите две строчки:
Выньте серьги, скиньте кольца,
Вас полюбят комсомольцы!
– Пожирнее выводите восклицательный знак. Вот так. Здорово, а? – улыбался он. – Все лозунги развесим мы на наших березах. Еще бы флаг достать. У нас нет красного материала? У мамы, кажись, платок был?
– Он старый, с дырками, – сказал Митя. – Надо у Степаниды попросить, в лавке.
Но старания наши оказались напрасными. Алексей уехал, билеты нам вручал какой-то угрюмый работник волкома, он все куда-то торопился. Когда мы с Митей стали развешивать лозунги-частушки, волкомовец поморщился.
– Означенная самодеятельность ни к чему…
Праздника, который готовил Алексей и которого мы ждали, не получилось. Уходя, волкомовец сказал, что мы пока прикрепляемся к волостной ячейке, так как «вопрос об организации ячейки в Юрове волкомом еще не решен». Один, кажется, Панко был доволен, что так тихо прошло вручение билетов. Он долго разглядывал профиль Ленина, отпечатанный на билете, потом завернул драгоценный документ в платок и, положив во внутренний карман пиджака, направился домой. Я было догнал его и пошел рядом. Но когда мы поравнялись с его домом и увидели открытое окно, в которое глядел дядя Василий, Панко остановил меня:
– Больше не надо, а то «отче наш» не в духе.
И Панко тяжело зашагал по ступенькам крыльца, и шаги эти болью отзывались в моем сердце.
Я вспомнил, что Алексей перед отъездом наказывал мне почаще бывать у Панка, не давать его в беду. Парень он пытливый, но и легко ранимый.
Да, да, Панку надо помогать. Пусть и не понравится дяде Василию, а буду ходить к нему, буду оборонять Панка.
