Текст книги "Юровские тетради"

Автор книги: Константин Абатуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

После праздника

Памятной была для нас, мальчишек, масленичная неделя. Где мы только не побывали. Может, все было бы по-другому, если бы не Колька, наш безустальный заводила. Он все мог. Вел нас и на вечеринки, наяривая на своей балалайке, и к заветному камню в овраге, и катал с горы на своих санях.

А как-то под вечер повел нас в лес показывать медвежью берлогу. Вначале, правда, мы подумали, что тут он просто загибает. И лишний раз убедились: Никола не из таких! Близко он не подвел к берлоге, но мы увидели, как из отверстия, обложенного куржаком, вился парок. Красиво так вился, но от этой красоты зашевелились волосы, поднимаясь дыбом. Берлогу Никола обнаружил накануне, когда ездил на делянку за дровами.

Он, Никола, придумал и ряжеными ходить по домам. Так как еще у всех в памяти был «лесной хозяин», то и решили изобразить его в главной роли. Ходили втроем. Панко в вывороченной шубе (он был медведем), Никола в цыганском зипуне, с красным кушаком, с черными усами до ушей и поводком в руке (он был в роли поводыря), а я в армяке до пят, с бородой из пакли, в рукавицах, сплеткой (ямщик). Приходили, поздравляли с праздником. Медведь, симпатично урча, отвешивал поклоны, плясал.

В общем все было ладно, пока не зашли к Никанору. Дверь нам открыла его дочка Глафира, высокая, красивая, с ленточкой в косе. Ей было больше двадцати, побывала уже замужем.

– Тятя, полюбуйся! – крикнула она за перегородку, где возился старый Никанор и откуда несло самогоном.

Пока тот выходил, вытирая тряпкой руки, медведь (Панко) отвесил ему поклон, и, прорычав для порядка, начал плясать.

– Это еще что за балаган? – накинулся на нас Никанор. – Вон! – Он затопал, а медведя, запутавшегося в шубе, еще и ткнул под зад коленкой.

– Ах так! – уже человеческим голосом ответил медведь.

Выйдя в проулок, где дожидался Шаша Шмирнов, Панко затряс лохмами:

– А ну, дадим вонючему самогонщику!

Меня уговаривать не пришлось. Я еще когда собирался отомстить Никанору за отца. Заставив калитку дровами, мы втащили на крышу сани, стоявшие у сарая, подвесили в трубе веник и, постучав в окно, ушли.

Утром только и разговоров было в деревне, как о Никаноре, которому пришлось вылезать на улицу через окно. Дома нас, конечно, не помиловали, но ходили мы героями.

Больше всего запомнился последний день. С утра из соседних деревень покатили в наше Юрово парни и девчата на легких выездных санках-возках. Сытно накормленные по такому случаю кони, наряженные в лучшую сбрую, с колокольчиками под дугами, бантами в гривах, неслись наперегонки. Вскоре на большой улице, как раз у Лабазникова пруда, собралось возков двадцать. Выстроившись в ряд, они ждали сигнала для начала катанья.

Из юровских выехали только Филька на сером, в яблоках, четырехлетке, братья Птахины на своем красноглазом Черте, Ионов сынок сивый Серафимчик на быстрой кобылке и Никола. У него возка не нашлось – впряг своего немолодого Буянка в те самые сани, на которых мы катались с горы. И на этот раз Никола посадил в свои сани всю нашу ораву.

Перед началом гонок Филька, поднявшись во весь рост в своих санках, так, чтобы все заметили на нем новое длинное пальто на лисьем, меху с каракулевым воротником, крикнул нам:

– Эй, на кляче, потягаемся, что ли?

Никола не откликнулся.

– Что, хи-хи, кишка тонка? – визжал Филька, расстегивая пальто, чтобы виднее был огненный отлив меха.

– Не утони в лисах-то, коротышка! – наконец ответил Никола.

В это время был дан сигнал. Филькин конь пугливо взметнулся, и заносчивый ездок, не устояв на ногах, мгновенно вылетел из саней. Пальто накрыло его с головой. Пришедший глядеть на гонки сухопарый Силантий, багровея, поднял сынка, встряхнул, снова усадил в санки и, взобравшись на облучок, что есть мочи погнал жеребца.

На первом же круге он обогнал почти всех ездоков. Только кнут свистел и во все стороны летели комки снега, да еще резал воздух его зычный голос:

– Прочь с дороги, кривые ноги!

Даже птахинский Черт остался позади. А о Николином Буланке и говорить нечего: после двух-трех кругов он покрылся мылом, захрипел. Пришлось свернуть в сторону. Никола ругался:

– Гад, накаркал. У-у, коротышка!

Но тут к нам подъехал в легком возке на длинноногом жеребце лукаво щурящийся Максим Топников.

– Что, первый тур проиграли? – спросил он, придерживая на вытянутых вожжах нетерпеливо всхрапывавшего коня.

– Проиграли, – уныло признались мы.

– Тогда ко мне! – скомандовал Топников. – Авось комитетский Воронок поправит дело…

Не успели мы как следует сесть, как конь с места взял крупной рысью. Одну за другой обгоняли мы повозки. Только силантьевский четырехлеток не уступил дорогу, он несся как очумелый. Силантий бил его кнутом, нахлестывал вожжами, истошно кричал. Но конь уже хлопал боками, и Топников кивал:

– Ага, выдыхается. – Он передал вожжи Николе, севшему на облучке, и подмигнул: – Шевельни Воронка!

У Кольки загорелись глаза. Таким конем одно удовольствие управлять. Он прикрикнул:

– Выручай, дружок, утри нос форсунам!

Воронок выгнул шею и понесся еще скорее. На повороте, в конце деревни, он настиг Силантьеву повозку, и Никола приказал, как это несколько минут назад ему приказывали:

– Прочь с дороги, кривые ноги!..

Силантий обернулся, глаза у него полезли на лоб. Всего мог он ожидать, только не этого. Какие-то голодранцы обгоняют его. Нет, он этого не допустит! И начал озверело стегать своего коня. Напрасно: Воронок, взметая снег, обдавая им Силантия и притихшего отпрыска, вырвался вперед, понесся во главе потока, под возгласы одобрения высыпавших на улицу теперь уже всех юровцев.

Топников был в настроении. Кроме нас, он еще покатал девчат, молодух, стариков. Силантий же, обозленный, обескураженный, уехал восвояси.

Отец после катанья подошел к Топникову.

– Ну, партиец, не ожидал от тебя такого. Как это называется?

– А просто: и на нашу улицу пришел праздник, – ответил он. – Не все хороводить толстосумам.

Вечером на пруду загорелся огромный костер. Языки пламени, искры до самого неба. И опять все Юрово вышло на улицу. Пели, плясали. И жалко было расставаться с масленицей. Кто-то из молодух затянул было прощальную, сетуя после каждого куплета:

 
Масленица хороводная,
Веселая да морозная,
До чего ты довела,
До великого поста.
 

Но мужики в тон им ответили:

 
Ох, девки, ох, бабоньки,
           зря горюнитесь,
День опостнитесь,
           два обмолоснитесь!..
 

А позади уже крики:

– Мыть молодух, смывать молосное…

Визг, шум, свалки в сугробах, град снежков. И снова песня. Теперь про исход зимушки-зимы, про то, как девушки растопят морозы, разметут все дорожки, на которых уже видятся всадники-молодцы. К ним у каждой и обращение:

 
Ты возьми меня с собой
Молодой своей женой.
Э-эй да люли,
Молодой своей женой.
 

Вслед за тем уверенный хоровой ответ:

 
Меня милый подхватил,
В даль-сторонку укатил.
Э-эй, да люли,
В даль-сторонку укатил…
 

Даль-сторонка? И они рады? Нет, нет, сейчас не задумываться. Сейчас – веселиться! Я подбегаю к костру с длинной тычиной, направляю скатившиеся поленья. Огонь лижет их, а искры взлетают еще выше, к самым звездам. И я вместе со всеми кричу:

 
Гори, гори ясно, чтобы не погасло!..
 

Кричу, еще не догадываясь о том, что это догорают и мои золотые деньки.

В чистый понедельник вечером зашел к нам Иона и велел мне собираться в путь-дорогу. Выезд назначил на утро.

Что ж, ехать так ехать. Я уложил котомку. Не знал только, что делать с письмом: Капиного адреса узнать не удалось – никому она не писала. Решил до поры до времени подержать за тяблом, под ответственностью Спаса!

Мать ходила около меня с наплаканными глазами, все вздыхала. На сердце у нее было неспокойно.

В тот же вечер по деревне разнеслась весть, что у Птахиных воры обчистили горенку. Мать встревожилась еще пуще.

– Беда, беда…

Ото всех этих маминых слез и недобрых вестей тревожно стало и у меня на душе.

Отец, придя из лавки, начал было успокаивать меня. Ты-то, мол, что беспокоишься? Тебе думать о дороге, а перед ней – выспаться надо. И он заставил всех пораньше ложиться спать.

Сколько я спал, не знаю. Разбудили меня и всех в нашем «ковчеге» громкие крики, доносившиеся с улицы.

– Всем к Никанору! Воров судить!

Отец и мать вышли на улицу, плотно прикрыв за собой дверь. Подождав немного, я тоже оделся и бросился вслед за ними.

Во всех домах уже горели огни, стучали калитки, разноголосо шумела улица, после густо выпавшего снега вся белая, свежая, пушистая. Темными комками рассыпались на этой белизне спешащие мужики и бабы. Отовсюду слышалось:

– Достукались, негодяи!

– Но кто это, кто?

– Сейчас узнаем!

Оказывается, воры в эту зиму частенько пошаливали. У одних опоражнивали сундуки, у других очищали гардеробы, горенки. Но самая большая кража была, по-видимому, у Птахиных. Из слов баб, спешивших к Никанору, я узнал, что воры унесли все дорогие вещи птахинских сыновей-близнецов – костюмы, лисьи шубы, отрезы сукна – справно жили Птахины.

Никаких следов воры не оставляли, все делали чисто, без малейшего шума. Кто так ловко действовал? Одни подозревали в кражах Ваську перцовского, который нечист был на руку. Другие отметали это подозрение на том основании, что Васька давно не показывался нигде, что куда-то ушел печничать, а воруют приезжие.

У дома Никанора я увидел Луканова – он не строил никаких догадок, казалось, его совсем и не трогали случаи краж у односельчан. Да от него и не ждали каких-то догадок, потому что от воров он был застрахован своей бедностью. Выкурив цигарку, Луканов первым стал подниматься по лестнице в избу. За ним повалили все остальные, и вскорости Никанорова изба была битком набита.

Меня людской поток внес в избу, там и был я стиснут в толпе. Ноги не доставали до пола, я висел на чьих-то локтях.

В углу, под иконами, сидели связанные по рукам и ногам двое. Один из них был не кто иной, как Васька перцовский. Вот так «попечничал»! Скуластый, широченный в плечах, цыганистый лицом, с черным чубом, он мрачно уперся взглядом в пол. Другой, маленький, худенький, с узким костлявым лицом, испуганно дрожавший, был никому не ведом. Перед ним стоял хозяин избы сутулый Никанор, щурился, поддергивая съехавшие с широкого зада штаны.

– Ваську узнаю. По скуластой морде. А этот шибздик откуда? – с издевкой спросил он.

– Мой знакомый, из-под Вологды, – не поднимая головы, ответил за дружка Васька.

– Знакомый? Выходит, одному мало воровать, сподручника привел? – продолжал Никанор не по-доброму выяснять. – Ну, говори!

– Тятя, уйди от греха, – откуда-то послышался голос Глафиры.

– Цыц, не тебя спрашиваю! Ну что языки прикусили?

– Чего уж теперь говорить?

– Нет, ты скажешь! – неожиданно поднялся на них Луканов. Я заметил, как дернулся его затылок. – Заставим!

Тут я увидел пробивавшихся вперед близнецов Птахиных. Сейчас они показались мне особенно рослыми и сильными. Перед ними, теснясь, расступились люди. На масленичном катанье им не удалось отличиться. Сегодня же братья были героями дня, потому что сами, одни, без посторонней помощи, поймали воров. Кто-то дал знать им, что в лесной деревне Лоходомово появились двое подозрительных и прячут в сарае какие-то узлы, туда и поехали Птахины. На сей раз Черт постарался – быстро домчал их.

Всем уже были известны подробности поимки. Воров братья застали у одной вдовы, у которой на радостях пировали. И не успели изрядно охмелевшие дружки подняться из-за стола, как над их головами сверкнули топоры. Васька скривил мокрые губы:

– Ваша взяла! Ничего не попишешь. Но может, выпьете, прежде чем вязать? – Он потянулся к бутылке самогона.

Один из близнецов, толстолобый Никита, вполсилы стукнул по протянутой руке обухом. Васька поморщился:

– Экое бескультурье. Не знаешь правил приличия.

– Отпустите нас, – взмолился маленький. – Мы все до капельки вернем вам. Мы случайно и в горенку… Бес попутал.

– Заткнись, дура! – прикрикнул на него Васька. Он, привыкший к вольности, считал позором для себя просить милости, – Руки, руки им подавай. – Но тут же предупредил братьев: – Ежели в дороге упадет с меня хоть один волос, ответите!

Надо отдать справедливость, Птахины не тронули а дороге ни того, ни другого, в цельности доставили их в Юрово.

Но сейчас, когда все вещи были водворены на место, братья готовы были свести с обидчиками счеты. Грозно надвигались они на воров. Маленький сжался в комок, только Васька не дрогнул.

Луканов хмуро кивнул Птахиным:

– Помогите память им восстановить…

Никита засучил рукава. У меня сжалось сердце: что они задумали? Плечи впереди сомкнулись, загородив меня. Я не видел, как размахнулся Никита, но услышал, как он ударил Ваську и как Луканов удовлетворенно проговорил:

– Хорошо. Теперь заговорят. Так вот об их заработке. Сколько бы заколотили, ежели бы успели сбыть краденое?

Мужики притихли, не зная, к чему клонит Луканов. А тот продолжал:

– Костюмы этак рублев по сто будут. Оба, стал быть, двести. Два лисьих пальто, самое малое, по двести пятьдесят. Значит, прибавь пятьсот. Да отрезов и прочего рублев на четыреста набежит.

– Кольца золотые да серебряные часы причисли, – подсказал старший Птахин, седовласый породистый старик.

– Причислю. Всего будет этак тыщи на полторы. Слышите, люди, на полторы! За одну ночь они столько заколотили. А я, мастеровой, такие деньги за целый год не в силах заработать. И другие тоже. Как стараюсь, а не могу даже на клячу скопить деньжонок. А они, гады, и пьют, и распутничают. Спрашивается, чем они лучше пузанов, которых столкнули в семнадцатом году? Разве только тем, что те постоянно обворовывали нас, и мужиков, и мастеровых, а эти реже, но враз, скопом?

– Гли-ко, как подъехал. А мы думали: Федору все ни к чему, – послышались голоса.

– Тише! Дайте ему договорить! – шикнули в толпе.

– Чего договаривать? Все понятно: судить их!

– Руки отрубить ворюгам!

– Отплатить за все!

– Тащи на улицу! – перебивая друг друга, заорали мужики и бабы, напирая на воров. – Федор, возьми железку, – совал ему Никанор топор.

– Дядя Федя, не надо, не надо! – испуганно закричал я.

– Сиди ты! – кто-то больно стукнул меня по голове.

С минуту я был как в тумане, голова закружилась, в ушах звон. Я только неясно, будто через кисею, видел, как рассвирепевшие мужики, схватив обреченных, поволокли на улицу. Бабы плевали им в лица, дергали за волосы, пинали.

На улице я снова оказался зажатым в толпе. Но тут слух понемногу стал возвращаться ко мне. Маленький вор, упав на колени, хныкал, просил пощады, но Васька опять не проронил ни слова в свою защиту. Только сильнее стиснул зубы да жестче свел брови.

Их бросили на снег рядом. Луканов подскочил к ним, объявил:

– Признавайтесь, у кого еще крали! У Митрия вы?

– Я один, – ответил Васька.

– Так. У Силантия?

– Я один, – снова буркнул Васька.

– У мельника кто?

– Я…

– Что ты все на себя берешь, дурак! – пожалел его мой отец, вырвавшийся было вперед.

– Иван, не мешай! – оттолкнули отца.

– У Авдотьи ты украл белье? – продолжал допрашивать Луканов.

– Ха, а на что мне ее белье? – осклабился Васька.

– Ладно. Хутор ты обчистил?

– Было. Не скрываю. Заодно уж…

– Заодно? – переспросил Луканов. – Ну так, господи благослови! Начинай, мужики!

У многих уже были наготове палки, колья. Невесть когда Никанор успел сунуть их в руки разбушевавшихся. И по сигналу Луканова они мгновенно пустили колья и палки в ход. Били по ногам, животам, по груди. Маленький отчаянно кричал, а Васька только морщился и еще крепче, до крови закусывал губы.

У меня опять закружилась голова. Не в силах я был выдержать это страшное зрелище. Я дернулся, чтобы подбежать к Луканову, схватить его за руку, но толпа еще сильнее сжала меня. Словно издалека доносились до меня голоса, полные ненависти к несчастным.

– По пяткам их, по пяткам! Чтоб стать мерзавцы не могли! – командовал и пояснял Луканов.

– И по поганым башкам! – пищал бабьим голоском хиленький мужичонка из соседней деревни.

– А ты помолчи! – осадил его Луканов. И к Ваське: – Что не поднимаешь ноги? Давай пятки!

Я попытался крикнуть, но голос мне не подчинялся. Лишь увидел, как Васька поднял ноги и как град ударов посыпался на пятки!

– Хватит! Повернуть на животы! Пощекочите у них спинки.

Зачастили удары и по спинам. Маленький ревьмя ревел, а Васька же только глуховато простанывал сквозь стиснутые зубы.

Луканов, вытерев с раскрасневшегося лица пот, одобрительно восклицал:

– Силен, стерва! – И требовал: – Проси пощады, а то ведь все равно прикончим. Ну!

Васька разжал посиневшие губы, хрипло выдохнул:

– Эх, Федор Петрович. Перед кем выслуживаешься?..

– Я выслуживаюсь? – оторопело взглянул он на распластанного, едва живого Ваську.

– А кто же? Сволочь ты! – Васька нехорошо выругался.

– Злюка, злюка, нехороший! – наконец удалось выкрикнуть и мне. И, кажется, Луканов услыхал мой голос, потому что обернулся, прислушиваясь.

– Что ишшо слушаешь, Федор? Прикончить подлюг! – зашумели вокруг.

– Нет, погодите! – крикнул он мужикам. – Васька опять заговорил.

– Слушать захотел? А для чего? – хрипел Васька. – Будто теперь не знаешь, у кого я брал. У тебя, что ли?.. Али у других таких же?..

– Нас, бедных, он не трогал, – сразу подтвердило несколько голосов.

– А богачи… Помогут они ближнему? Эх, Федор Петрович…

Васька закашлялся и выплюнул сгусток крови. Видно, легкие у него были отбиты. Луканов покосился на кровяное пятно, расплывающееся на снегу. Не далее, как вчера, он и сам также кашлял, и тоже с кровью. Так же и его кровь вчера окрасила снег темно-красным цветом. Ох, как действовала на него эта кровь!

– Хватит! – завопил вдруг Луканов. И, бросив топор, схватившись за грудь, пошел домой.

– И верно, мужики, что вы принялись? Быть озверели, – закричали бабы.

– А-а, послушали басурмана. Пожалели! А если он завтра красного петуха нам пустит? Что тогда скажете? – выступил вперед старший Птахин.

– Постыдись бога, Лука Николаич, на что ты наущаешь?

– Не наущаю, а говорю: сорную траву – с поля вон! – И Птахин было поднял кем-то брошенный кол, занес его над головой Васьки, но несколько рук перехватили дубину, не дали ей опуститься на жертву.

– Давайте-ка поднимем их, – подошел к распластанным телам мой отец. – Ну-ка, ребята.

– И ко мне, домой, – сказал Леха Смирнов, живший под горой в избенке-развалюхе.

И будто тяжелые шоры были сняты с глаз, будто переменились все: наклонились вслед за отцом, осторожно стали поднимать Ваську и маленького незнакомца. Кто-то подтащил сани-роспуски, на них и положили избитых и искалеченных, повезли через улицу, к спуску под гору, к развалюхе Смирнова. Сам он шел впереди и подсказывал:

– Здесь ямка, выбоина – потише!

– Под головы им положите что-нибудь мягкое, – наставляли шедшие за санями бабы.

– Умыть бы надо.

Я шел поодаль, качаясь, как пьяный. Ко мне подбежал отец, велел идти домой, но я продолжал шагать за толпой. В голове нарастал звон. Казалось, звенело сейчас все: и улица, и сани, ползущие по снегу, и небо с взлохмаченными облаками.

Не узнавал я людей, которые гнев сменили на милость. Реальным казался только старик Птахин, он был неизменен. Махая длинными руками, стыдил мужиков и баб:

– Ай, едеоты, кого пожалели. На-ко, такой ворюга и разжалобил.

Удивительно было, что его никто уже не слушал. Когда сани все же качнуло на одной из колдобин и у Васьки снова хлынула из горла кровь, бабы даже всплакнули:

– Господи, что с ним…

И тут же кто-то, да нет, это отец, приказал:

– Эй, кто поживее! К фершалу!

Старик Птахин взвизгнул:

– Напугались? Задобрите хотите преступников? А они так и умолчат перед милицией, так и не скажут, кто бил по пяткам.

Подбежав к отцу, старик дернул его за рукав.

– Ты полижи теперь ему пятки. Да и Луканова позови. На пару способнее. Трусы разнесчастные!

– Уйди от греха, Лука Николаич. Уйди! – пригрозил отец.

…Утром, когда я лежал в постели, уже очнувшись, услышал знакомый голос. Да, это говорил Хренов, перцовский фельдшер.

– Сильное нервное потрясение… Болезнь может быть затяжной. Полный покой прежде всего…

Я думал, что разговор идет о ворах. Но о них говорилось другое, будто бы в деревню приехали милиционер и следователь. Следователь до отправки пострадавших в больницу успел составить только предварительный акт дознания, и Васька, не скрывая, все рассказал о совершенных кражах. Но ответить, кто вершил над ним и его товарищем самосуд, наотрез отказался.

Еще дошло до меня, что когда явился Луканов и сказал, что он больше всех всыпал ворам, Васька даже ручку вырвал у следователя:

– Не пишите, не слушайте его. Чего уж там!.. Теперь мы оба одинаковые, оба харкаем кровью…

Уходя, фельдшер опять напомнил о покое.

– Паренек, – сказал он, – впечатлительный. Первый раз в жизни был свидетелем такого самосуда. И подействовало.

И я понял, что беречь нужно меня, что это у меня болезнь грозит быть затяжной…

Хотел встать, крикнуть, что все это зря, что мне пора отправляться в подгородчину, но не мог пошевелить языком.

Потом перед глазами все померкло. Я куда-то стал проваливаться.