Текст книги "Юровские тетради"

Автор книги: Константин Абатуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Готовые вещи завертывали в простыни и куда-то уносили. Чаще всего уносил Филя. Нагрузит на плечи огромные свертки, так что и голова скроется, и, покрякивая, зашагает по улице, расталкивая прохожих. На мой вопрос, куда он ходит, Филя щерил редкие крупные зубы:

– Куда надоть, куда требують.

Удивляло еще меня то, что Павел Павлович привозил целые отрезы сукна и кроил по нескольку штук одного размера и одинакового фасона. Частенько он и крой куда-то отправлял все с тем же Филей. Потом перешептывались о чем-то.

Я было опять спросил Филю, но он даже рассердился:

– Что тебе? Сказал – надоть!

Рассердился и я: «Надоть? Ну и шепчитесь. Меня от этого не убудет».

Работали мы полную неделю, но в воскресенье шили только до полудня, то есть до тех пор, пока сдобная Юлечка не звала нас в тесную кухоньку за общий стол. В воскресенье она с утра покидала свою комнату, шла в кухню, надевала цветастый фартучек и начинала названивать посудой. К нашему появлению в кухне на столе дымилось большое блюдо с лапшой и вольготно лежал пышный, с румяной корочкой пирог. Юлечка тоже была разрумяненная и вся сияла. Сияние это говорило, что, когда захочет, она все может сготовить – и эту лапшу с жирной свининой, и столь зовущий к себе пирог.

– Эх, к такому бы пирогу да косушечку… – садясь, вздыхал Филя.

– Рано, голубчик, срок малый прошел, надо обождать, – предупреждал его Павел Павлович.

– Надоть, так надоть! – склонял голову Филя.

После обеда он отправлялся в цирк смотреть на приезжих борцов. Покорный, покладистый, он, однако, был любителем острых ощущений, ходил глядеть на борьбу, весь так и дрожал, когда становился свидетелем сильных схваток на ковре. Раньше, как говаривал Филя в минуты откровенности, он ходил на Волгу смотреть на кулачные бои, но теперь они не устраивались – времена ушли, и ему пришлось переключиться на цирк.

А я шел на Мшанскую, к брату. Не всегда, правда, заставал его дома. Иногда по воскресеньям Алексею приходилось выезжать в ближайшие деревни для проверки жалоб и заметок, поступавших в редакцию газеты, где он продолжал работать в отделе писем. Но когда оставался дома, то ждал меня.

Как-то я застал у брата Железнова, который за что-то пробирал Алексея. Увидев меня, закивал:

– А, рабочий класс! Иди-ка рассуди нас.

Поздоровавшись, он начал пояснять суть дела. Алексей ездил в одно село, где произошло ЧП: из-за земли подрались соседи. Попало бедняку, он и написал в газету. Но когда приехал «газетный расследователь», этот бедняк стал защищать богатого обидчика, заметку взял обратно, неудобно-де, обидчик, сам недавно из нужды вышел и хозяинует все по грамоте. У расследователя и сердечко растаяло…

– Скажи, тебе не приходилось шить у «грамотных хозяев»? Как они благоволят ближнему?

– Благоволят! Сегодня накормили пирогами, – сказал я, садясь на краешек кровати.

– О, тебе повезло. Нас с Олехой пироги обходят стороной. Но ты о грамотных-то давай.

– О них и говорю. Прошлой зимой мы шили в селе у одного железнокрышника. Тот все журналы про агрономию да почетные листы показывал, а немая девчонка – сирота – тем временем тяжеленные ведра с пойлом на двор таскала. Павел Павлович тоже мягко стелет… Все они хороши!..

Не знаю почему, но мне как-то досадно стало, и на Железнова, и на Алексея. Походили бы сами с машиной по чужим людям, так узнали бы, кто кому благоволит. И больше всего удивился на Алексея. С какой стати он-то разжалостился? Разве мало сам бедствовал? Да нет, у него, наверное, такая уж мягкая душа. Вспомнил, как не раз он выручал меня, хоть вот тогда, когда мы с Колькой бегали на реку стрелять из найденных патронов, а он за меня сушил сено.

Помолчали. Потом Ивашка сел рядом со мной, затормошил.

– А ты все-таки похвастай, как живешь в большом городе?

– Живу. Обшиваю женскую половину населенности.

– О, какими громкими словами изъясняешься.

– Это не мои слова. Павла Павловича.

– Смотри-ка! И много ходит к вам заказчиц?

– Пока ни одной не видел в глаза.

– Невидимки, что ли, они? – не удержавшись, хохотнул Железнов.

– Может, и невидимки.

– Но как же? На кого-то он примеряет?

– На манекен.

– А потом?

– Потом уносят.

Я отвечал отрывисто, с неохотой, так всегда бывало со мной, когда портилось настроение, Но Железнов продолжал расспрашивать:

– Кто уносит? Куда?

– Он и Филя.

– Филя, Филя… Это его брат?

– Никакой не брат – работник.

– Как? Он мне сказал, что брат. Надул? А ведь я ему поверил, как Олеха тому, новоиспеченному. Ладно. Но учит как – хорошо или плохо?

– Как все.

Железнов встал, заходил, закинув руки за спину, и вдруг остановился передо мной.

– Значит, как все? И угощает пирогами?

Я мотнул головой.

– Хозяйчик и пироги, ишь ты… Это, как говорит у нас один запорожец, треба разжуваты. И поскорее!

Надел свою тужурку – и вон из дома. Что ему пришло в голову, что надумал, было неизвестно. Алексей, задумавшись, морщил лоб. Я молчал, не мешал ему…

Неожиданная союзница

Не так уж разбросист этот волжский город, за один уповод можно обойти всю левую сторону его, если не задержишься у строек в фабричном районе и не заплутаешься в узких переулках Татарской слободы. Тесен город. И весь он на виду. Встань в центре, на круглом сквере – сковородке, и ты увидишь улицы, лучами расходящиеся во все стороны, и людей, стекающихся в центр. Без центра никто не может обойтись. Тут и торговые ряды, и рынок, и горсовет, и суд, и даже пожарная с ее высокой нарядной каланчой. Хочешь с кем-либо встретиться, приходи на «сковородку».

Наверное, одному только мне не помогала «сковородка». Сколько ни выходил на нее в надежде увидеть Капу, но все было напрасно. Алексей, правда, дал мне ее адрес, даже приметы назвал: «Это за городской баней, около кузниц, старенький такой домишко с голубятней». Но когда я пришел туда, дома этого не оказалось – его снесли за ветхостью, освободив место для новой стройки, а куда переехал дядька Аксен, никто сказать не мог.

– Не в деревню ли подались, – сказала одна соседка. – Марфа все скучала по ней.

В деревню? В другой раз я, может, и порадовался бы за Капу, но сейчас это предположение только огорчило меня. Далеко было родное Юрово, и неизвестно, когда еще удастся попасть домой. Не позже, как вчера и позавчера, Павел Павлович все твердил, что работы невпроворот и что, видно, без отдыха придется шить зиму и всю весну.

Дни проходили однообразно, тускло. Утром, до завтрака, Юлечка посылала меня сначала на колонку за водой, потом в пекарню за хлебом. А по понедельникам, после воскресных пирогов и мясной лапши, отсылала еще в колбасную за обрезками и костями.

После утренних походов я садился за верстак. Но и работа не очень-то радовала. Она тоже была однообразна. Все те же суконные дамские пальто одинакового покроя, ничуть не схожие с теми, которые блистали в парижских журналах, как будто мы взялись всех женщин одеть на один манер. Да и кто они, эти женщины? По-прежнему никто не появлялся у нас.

В свободные минуты я вытаскивал из своего мешка книгу и принимался учить французскую речь, хотя сейчас и не знал, пригодится ли она. Важно было то, что книга мало-помалу поднимала настроение. Когда я вычитал одно изречение какого-то наполеоновского генерала – ля гард мер э не се ран па (гвардия умирает, но не сдается) и слова – вулюар с’эпувуар (хотеть – значит мочь), то как бы услышал упрек к себе: что, мол, голову опустил, не сдавайся!

Вслух прочел это Филе, но он отмахнулся:

– Охота тебе язык ломать.

Зато Юлечку чем-то привлекали мои пробы французского. Она, постукивая каблучками, вышла из спальни, румяная, благоухающая, в коротком халате с большим вырезом на груди, и ко мне:

– Ты умеешь?

– Учусь.

– Вон какой ты! – посмотрела на меня как-то пристально, кокетливо изогнув белую шею. – Не знала. Почитай для меня.

– Но для чего вам?

– То есть как для чего? – удивилась Юлечка, приподняв пышные плечи и тонкие серпики бровей. И усмехнулась: – А вдруг я тоже захочу говорить по-французски?.. – Неожиданно вздохнула. – Не довелось мне поучиться в гимназии.

– Что помешало?

– Одна грозная особа с острой косой… – Юлечка свела бровки. – Сначала подкосила маму, потом замахнулась на отца. Он, правда, увернулся, но что из того? Давно уже не у дел. А был вторым человеком в подгородной волости, служил писарем. В свое время! Павел Павлович побаивался его.

Юлечка разговорилась. Наверное, потому, что не было Павла Павловича – он с наступлением сумерек куда-то ушел с кроем. Филя, однако, не слушал, занимаясь своим делом.

– Не повезло мне в жизни, – пожаловалась Юлечка. – Что я тут? У Павла Павловича есть какие-то интересы, он что-то умеет. А я? Скушно!.. – Она сжала губы, подавив вздох. Затем постучала носком туфли о ножку стула и, подняв голову, приказала: – Так что же ты, читай! Вычитай, как по-французски любовь?

Я перелистнул несколько страниц.

– Тут нет про любовь.

– Не может быть, – возразила она. – Хотя могли и забыть. Многие о ней забывают…

Она горько усмехнулась и пошла в свою тихую, с коврами на стенах и тюлью на окнах комнату.

Все кончилось? Нет. В воскресенье, когда Павел Павлович ушел в клуб послушать какую-то беседу, а Филя собрался в цирк, Юлечка зазвала меня к себе, усадила на мягкий диван и, сев рядышком, опять попросила почитать.

– Не торопясь, с расстановкой читай, – наказала она.

– Мне надо к брату, Юлия Ванифатьевна.

– Юлечка… – поправила меня и придвинулась ко мне. Я слышал ее дыханье, невольно ощущал тепло ее плеча. – К брату потом, успеется… – И тронула меня за подбородок. – Какой ты… Как по-ихнему будет «милый»?

– Мон шер, – ответил я, заглянув в книгу.

– Читай, мон шер, – чмокнула меня в щеку.

– Юлия Ванифатьевна…

– Юлечка… – снова поправила меня и пожала плечами: – Что ты засмущался? Неужто не нравлюсь? Глупенький… – И она принялась гладить меня по голове.

– Не надо, – дернулся я.

– Хорошо, не буду, не буду, – сказала она, но руку не сняла. – Я ведь по-матерински… Мамочка разве не целует, не ласкает тебя? Эх!.. – вздохнула Юлечка. – Да если бы у меня был сынок!.. Тяжко мне, Кузя, мон шер. И поделом: зачем, дурочка я, выскочила за Павла Павловича? Ведь старик. Разные мы с ним. И не с кем душу отвести. Господи!

С неохотой отпустила она меня из швальни. А раз сама, когда Павел Павлович и Филя ушли с готовыми пальто, стала выпроваживать меня:

– Иди и ты с ним. Нечего тут…

– А куда?

– Не знаешь? Эх ты, ничего не знаешь… – укоризненно поглядела на меня. – Больно прост. Мальчик. В магазин иди. Что, не понял, не догадываешься, на кого шил? Мальчик, мальчик. Хотя, что я?.. Я тоже долго не знала.

Вот это откровенность! Выходит, Павел Павлович всех водил нас за нос, даже неуступчивого Железнова. А Юлечка-то какова! Не скрывает.

Осмелев, я спросил, куда же Павел Павлович носил крой.

– Куда? Другим портным. Думаешь, у него только Филя да ты?

– Так взял бы их к себе, сюда?

– А если нагрянут финагенты? Иди-ка, – толкнула меня Юлечка, – догоняй.

Где там. За воротами Павла Павловича и Филю ждал извозчик. Когда они сели, извозчик сразу погнал, только снежная пыль закрутилась за повозкой.

Я бродил по улицам. Думал о Юлии Ванифатьевне, не совсем понятной для меня, неожиданной союзнице. Да полно, союзница ли?

Нет, Юлечка оказалась напористой. Она старалась как можно сильнее обескуражить своего муженька, точно мстя ему. Когда опять скопились у нас готовые пальто и Павел Павлович стал посылать с ними Филю, Юлечка запротестовала:

– Что ты все Филю да Филю посылаешь? Замучил совсем. Отправь Кузю. Пора и ему знать дорогу в магазин…

В глазах Павла Павловича метнулись молнии.

– Не надо, не делай такие глаза, – спокойно проговорила она. – Пусть Кузя собирается.

– Гм, гм… – в замешательстве начал Павел Павлович жевать серые губы. – Соломоныч его не знает, могут быть неприятности. А впрочем… – Как бы вспомнив что-то, он сорвался с места и приказал: – Пойдем со мной. Познакомлю тебя с тем, на кого мы, э-э, э-э… шею гнем. Пойдем-пойдем, раз хозяйка велит! – Он бросил на Юлечку испепеляющий взгляд, а меня прямо-таки поднял с верстака.

Магазин Соломоныча был расположен в торговых рядах по соседству с горповскими лавками. Бросалось в глаза: у магазинов горпо никакой рекламы, а у Соломоныча и на вывеске, занимавшей всю стену перед входом, и на дверях – везде красовались написанные золотистыми красками рисунки зимних и летних пальто. И над каждым зазывные надписи: «Большой выбор одежды новейших фасонов. Покупайте, цены сходные!»

В магазине было тесно от скопившейся одежды, должно быть, много портных работало на него. Много шло и покупателей, и все больше деревенских.

Соломоныч, высокий, кудрявый, с окладистой бородой, тронутой сединой, принимая от Павла Павловича пошив, кивнул на меня.

– Твой?

– Так точно, новенький, – ответил Павел Павлович.

– Откуда?

– Из деревни.

– Из деревни – это хорошо. Народ там неизбалованный… А почему худо одет? Непростительно, Павел Павлович. Крайне непростительно!

Павел Павлович что-то пробормотал в свое оправдание, но Соломоныч укоризненно закачал головой:

– Ах, какой ты нерасторопный. Надо уважать своего человека… – Тут он вытащил из-под прилавка остаток грубошерстного сукна, в точности такого же, из какого мне пришлось шить одному с начала до конца женское пальто, и протянул Буркину. – Сшей, парня надо одеть! – И подмигнул мне.

Я хранил молчание.

– Не смущайся!

– У меня нечем платить, – наконец ответил ему. – А так не надо.

– За «так» ничего не дается. Заработаешь – отдашь.

– Когда заработаю, тогда и возьму.

Соломоныч смерил меня взглядом с ног до головы.

– А ты, хлопчик, с характером. Ну-ну…

Обратно мы поехали тоже на извозчике, потому что получили новые материалы для пошива. Павел Павлович за всю дорогу не проронил ни слова, но когда рассчитался с извозчиком, буркнул мне:

– Поделикатнее надо бы с ним. Он такой: чуть что – сразу концы обрубает, и оставайся без работы.

– Горя-то…

– Тебе что – за чужой-то спиной, ни жарко, ни холодно, – огрызнулся Павел Павлович. – Ты вон уж и защитничков завел. Вчера этот крикун Ивашка встречает, орет на всю улицу: «Эй, нэпманский хвост!..»

– Неужто так и крикнул? – спросил я и про себя: «Ай да Железнов! Ай да молодец!»

– Ты что – радуешься? – одернул меня хозяин. – Парень-верхогляд, нахватался там… – И строго: – Нечего тебе знаться с такими. И ни ногой в магазин!

Мне стало весело. Боишься Железнова? Дрожишь перед Соломонычем? Вот так политик. Нет, с Железновым не запретишь видеться. А магазин? Что ж, не ходить так не ходить, пользы-то мне от него…

Правду сказать, так хождений мне и без того хватало. Кроме ежедневной беготни за водой на колонку, за хлебом, приходилось еще шастать в Татарскую слободу за углем – шло его немало. Одно время уголь возил нам в швальню слободской татарин, но вскоре он известил: «Моя не может, конь на выжереблении». Целыми мешками носил я злосчастный уголь.

Хватало ходьбы.

Капа, Игорек и я

Каждый раз отправлялся я в Татарскую по разным улицам и переулкам – все надеялся где-нибудь встретить Капу. Где там! Однажды угольщик нагрузил на меня такой большой куль, что мне, сгорбившемуся под его тяжестью, было уже не до разглядывания. Скорее бы дойти до швальни да сбросить со спины этот чертов куль и прочихаться. Шел и ругал себя: досталась же работка! Плюнуть, может, на все – да домой, в свое Юрово? Только что скажет мать? Без тебя, дескать, столько ртов. Она ведь ждет заработка. И права: пора бы послать ей хоть сколько-нибудь. Неудачник!

Я так занялся самобичеванием, что не сразу услышал чей-то настойчивый голос, окликавший меня. А когда все же этот голос остановил меня, я от неожиданности захлопал глазами, опустив из рук куль, который так грохнулся на обледенелый тротуар, что из него вырвалось густущее облако угольной пыли. Передо мной стояла, отмахиваясь от пыли, Капа. Была она не одна, а с каким-то форсистым парнем в новеньком, с иголочки пальто и белых бурках.

– Кузька! Кричу, кричу, а ты…

Я загородился рукой:

– Перепачкаешься.

Капа тоже была чистенькая, в коротенькой беличьей шубке, в сапожках, шляпка с голубым бантиком – ничего деревенского. Даже косичек не оставила, остриглась «под мальчика». Повзрослела, округлилась, в глазах гуще стала зелень. Все-таки она дотянулась до меня, схватила обе руки в свои, в перчатках, и крепко пожала.

– Да говори же, откуда ты, давно ли в городе? – заторопила меня.

А я глядел на нее и думал, что так ли уж интересно ей все это, не для приличья ли спрашивает, вон какой хахаль у ней.

– Кузька, ты что – язык проглотил? – засмеялась Капа.

Я вытер рукавом вспотевший лоб и наклонился, чтобы взять куль. Капа шлепнула меня по рукам.

– Подожди. Ты где живешь?

Я назвал адрес, Капа мгновенно повернулась к своему спутнику.

– Игорек, слышал? Неси!

Тот возмущенно дернул плечами: ему, разодетому во все новенькое, нести угольный куль? Да ты, мол, за кого меня принимаешь? Но Капа так поглядела на него, что он сразу опустил плечи и покорно шагнул к кулю. Она помогла ему взвалить ношу на спину и приказала:

– Трогай!

– Зачем ты так? – непонимающе посмотрел я на нее.

Капа, не ответив, взяла меня за локоток и потянула вперед. Мы пошли немного поодаль от Игорька, который, наверное, клял меня и Капу за такую встречу. Я чувствовал себя виновником происшедшего и порывался к парню, чтобы отобрать злосчастный куль, но Капа не отпускала меня. Как видно, она оставалась все такой же – если что уже задумывала, то стояла на своем, не свернуть.

Игорь шел быстро, не поднимая головы, – вероятно, боялся встретиться со знакомыми.

– Кто он? – спросил я Капу.

– Сосед.

– Ухажер?

– Как тебе сказать? Заходит за мной, когда иду в училище. Домой тоже вместе.

– Какое училище?

– А ты не знаешь? Хотя что тебе до меня – ни словечка не написал, не поинтересовался… Ну, думаю, Паленый возгордился! А тут и он… Видел, какой покорный? И аккуратненький. Но учится так себе, все у меня списывает.

– Поэтому ты и командуешь им?

Капа засмеялась.

– А чего ж? Не разучилась… Да, училище. Это там, у Волги, торгово-кулинарное.

– Вон куда махнула!

– Посытнее! – опять рассмеялась она. – Вообще-то я не хотела туда, собиралась в техникум, но дорогой папочка ни в какую.

– И устроил в кулинарное?

– Не он, а отец Игоря, директор ресторана. Батя все на него, на этот ресторан точит, Блат!

– Довольна? – нахмурился я. Мне не нравилось, что так просто говорит она о «сытости» и этом блате. Та ли уж это Капа-Ляпа, которая могла днями голодать, но не идти ни к кому на поклон, с которой мы вместе рушили копны сена у Силантия.

– Сначала – хоть бежать, – ответила она, скользя на своих хромовых сапожках по ледку тротуара и глядя только на этот ледок. – Там все больше сынки да доченьки разных бывшеньких… И смотрели на меня, как на чужачку, на дикарку. Я и взъелась: ах, вот вы какие! Ну, нет, не побегу, не на ту напали. И давай! Чуть кто заденет – сдачу дам. Одной фифочке полкосы выдрала – землеройкой меня обозвала. Потащили было к директору, а я свое: не таковская терпеть от всяких… Ничего, обошлось. А чтобы не указывали пальцем на мои рваные валенки, отца за вороток: хочешь, чтобы дочка была кулинаром, одевай как следует. Подулся-подулся, но одел.

– Деньжонки, значит, есть, – заметил я, уже улыбаясь.

– Появились. Да я и право имею: с год, не меньше, с ним, батей ходила точить. И для ресторана точила. Заработала.

– А мне сказали, что вы в деревню уехали.

– Что ты! В Юрове мы уж и дом продали. Дорогой папочка считает себя стопроцентным горожанином.

– А ты?

– Я? – Капа подумала. – Мне жаль свое Юрово. Помнишь, как на сенокос ездили? – Она обернулась ко мне. – А как купались ночью? В русалочном омуте? Между прочим, мама до сих пор уверена, что русалки там есть. Она тоже скучает по деревне.

– Приезжайте летом, с мамой, – пригласил я.

– Летом – практика. И вообще теперь уж как? Папа полдома купил на Горной. Говорит: здесь наше Юрово! Да нет, – тряхнула она выбившейся из-под шляпки челкой, – я как-нибудь соберусь. Погоди, – спохватилась вдруг, – а ты сам-то надолго здесь?

– Думаю – да.

Теперь мне пришлось рассказывать о себе, о месте работы, о политичном хозяине Павле Павловиче. Она слушала меня и все косилась на мою изрядно выносившуюся, с угольными мазками куртку. Потом спросила:

– А сколько твой ПП платит?

– Посулил пятерку в неделю. Но пока ничего не дал – учеником считал.

– Дурак!

– Кто?

– Ты. Кто же еще? «Посулил», «не дал». А почему не требуешь?

– Мое не пропадет.

– Надейся! – Она опять глянула на мою неражую куртку и выпалила напрямик: – Ходишь не знаю в чем…

Меня будто муха укусила.

– Хочешь, чтобы поравняться с твоим Игорьком?

– Паленый!

– Ляпа!

Между нами сразу образовалось пространство, шли на расстоянии друг от друга. Но когда показалась кривенькая Горная улица, Капа снова приблизилась ко мне и даже замедлила шаг, но еще целый квартал шли не разговаривая. Первой не выдержала она.

– Вредный ты, Кузька.

– Это еще что? – обернулся к ней.

– А то. Все мне уступают, а ты никогда. Ты, наверно, и не скучал по мне. Ведь не скучал, верно?

– А ты?

– Нет, ты сначала скажи. Я первая спросила.

– У тебя Игорек есть, что тебе до меня…

– Паленый!

– Ляпа!

Опять между нами образовалось пространство и еще квартал шли молча. Шли так медленно, что уже потеряли из виду Игорька, он исчез где-то за поворотом улицы, на подъеме горы. А когда мы подошли к повороту, Капа кивнула на небольшой дом, стоявший за забором.

– А вот и мои палаты.

– До свидания! – протянул я руку.

– Неужто не зайдешь?

– Некогда. Надо Игорька догонять… – заспешил я.

Но как было трудно переставлять ноги, уходить от той, кого я долго искал. Неужели навсегда?

Игоря я догнал уже дома.

– Давай! – сдернул с него куль и понес к крыльцу.

– А спасибо кто скажет? – крикнул мне парень.

– Ляпа! – бросил я в сердцах и обернулся, перехватив его непонимающе растерянный взгляд. Сколько-то секунд он не мигал, потом зачастил, так как набившаяся в глазницы пыль расплывалась, застилая и черня белки. Да и все потное лицо Игорька было в угольных подтеках.

«У, чертов форсун!» Я подошел к нему и принялся вытирать его лицо, стряхивать пыль с новенького пальто мышиного цвета. Игорек стоял набычившись. А я, сделав свое дело, опять подошел к кулю и уже с крыльца предупредил:

– Если еще увижу тебя с Капкой, нос расквашу. Так и знай!

– Сам поберегись, отрепник! – взвизгнул Игорек и пошел прочь, злой, с брезгливо сжатыми тонкими губами.

Он уже прошел за забор, а я все еще стоял на крыльце, в ушах гремело это обидное слово «отрепник».

– Ладно, погоди! – погрозил я в пустоту.

Несколько дней после этой встречи я никуда надолго не выходил из квартиры. С утра до вечера сидел на верстаке, подогнув ноги, и шил. Теперь, кроме Капы, на уме был еще ее соседик. И больше всего он. Если бы не он, то, может, и встреча с Капой была бы совсем другая. Он встал между нами, заносчивый чистюля, ресторанный сынок. Да еще обзывает. Ясно, Ляпу он так, за здорово живешь, не выпустит из рук. Нет, тут надо что-то делать.

Решил начать с письма Капе. И писать принялся не как-нибудь, а стихами. Откровенно признавался ей:

 
Тебя люблю, но что в том толку,
Когда ты холодна ко мне.
Любить я буду втихомолку,
Надеюсь, хватит сил во мне…
 

Чьи это были стихи, пришедшие мне на память, я не знал, но был доволен, что пишу именно так – пусть видит, каков «соперник»!

Послал и стал ждать ответа. Он пришел скоро. Написано было лишь одно слово: «Дурак!» Жирно выведенный восклицательный знак, на который милая Ляпа не пожалела черных чернил, занимал пол-листа.

Да, это было похоже на Капу. В выражениях она никогда не стеснялась. Но что значило это ругательное слово сейчас? Разрыв? Угожденье Игорьку? И совсем уж не по себе сделалось мне, когда подумалось, что, может быть, Игорек уже знает об этом ответе и смеется надо мной.

Сидеть больше было невмоготу. Надо немедленно увидеть Капу. Прийти к ней, все узнать и сказать или «здравствуй» или «прощай»! Как раз подвернулся случай. Павел Павлович послал меня в магазин за ватином. Я, прежде чем заявиться в магазин, завернул на Горную. Миновав забор, поднялся на крыльцо, позвонил. Вышла Капина мать и всплеснула руками:

– Кузя, землячок! Заходи-заходи!

– Мне некогда, тетя Марфа. Капа дома?

– Только сейчас ушла в училище.

– Одна?

– Одна. Да ты заходи. Я сейчас и самоварчик согрею, – засуетилась она. – С вареньем попьем чайку. Заходи же!

Но я все стоял не шевелясь.

– Что же ты?

– Не хочу. Спасибо, тетя Марфа!

Ее ответ, что Капа пошла одна, был для меня лучше любого чая, слаще любого меда.

Попрощавшись, я повернул к центру. Было солнечно, с крыш капало. Запрокинув голову, я взахлеб глотал настоянный на солнце и мокром снеге свежий воздух, слушал гомон трудового дня.

Неожиданно на полном маху остановился возок, обрызгав меня мокрым снегом.

– Кузька!

Оглянулся: в возке сидел Тимка Рыбкин, важный, как барин. Был он в куртке канареечного цвета, с нашивными карманами по бокам и на груди, с широким цигейковым воротником, в пушистой шапке-бадейке. Все было ему широковато и уже поношено, как бы взятое у кого-то на время.

– Садись, подвезу! – сказал он, освобождая место возле себя.

Я стоял, не двигаясь. Тогда Тимка выскочил на тротуар, схватив меня за плечи, затолкнул в возок и сел сам. Уже тут он поздоровался со мной и спросил, куда везти. Я указал на торговые ряды. Тимка ткнул в спину извозчику, сидевшему на облучке, и приказал:

– Двигай!

Потом вынул из нагрудного кармана пачку папирос «Сафо», игриво раскрыл и протянул мне.

– Не курю, не научился, – отказался я, глядя на него, такого лощеного, с чужими манерами: уж не подменили ли отрицателя?

– А я балуюсь, – сказал он, еще более важничая. Он взял двумя пальцами папиросу, постучал донышком мундштука о коробку и сунул в рот. Прикурил от зажигалки, похожей на маленький пистолет.

– Погодка-то!.. – Расстегнув верхнюю пуговицу куртки, он откинулся на спинку возка. Сделав несколько затяжек, спросил: – А ты шьешь?

– Шью. – Я назвал хозяина и адрес.

– А я плюнул на ремесло. Ну его!

– Не работаешь?

– Служу! – многозначительно, с оттенком гордости ответил он. И, выдержав паузу, сказал, что служит не в какой-то захудалой конторе, а в крупном магазине у мануфактурщика.

– Что ты там делаешь?

– Все! Но больше по поручениям.

– Курьер, что ли?

– Назовешь и экспедитором! Слыхал о таких?

– Вон ты куда вознесся!..

– А что? – засмеялся он, обнажив остренькие, заметно прокуренные зубы. – Не все сидеть в скушном Юрове да черный хлеб жевать, пора попробовать и пшенисного! – нажимая в последнем слове на букву «с», выкрикнул он. – А дома, – добавил чуть погодя, – и делать нечего. Батя добился своего – повесился!

Меня так и передернуло: с такой легкостью и циничностью говорил он о своем незадачливом отце. Но Тимка продолжал:

– И батя, и все мы, дурачье, прозябали в своем медвежьем углу, гнули хрип. Нет, хрипом не возьмешь! Башкой надо соображать. Кто загребает деньгу в городе? Торгаши, сам вижу и знаю. Так чего же на них глядеть? Одним, что ли, им жить? Открывай двери к ним, иди! Вначале поублажай. Я, например, на гармозе наяривал, хозяина веселил и покупателей заманивал. Гармоха без дела лежала. Поиграл, устроился – потребовал своего. А чего? Чикаться, что ли?

– Тимка, кто тебя так образовал? – спросил я. Чем больше он говорил, тем непонятнее становился. О бесполезности гнуть хрип я слышал и раньше от других, но о том, как жить за счет вырванного у торгашей куска, слышал впервые, и звучало это унизительно.

На мой вопрос он ответил тоже вопросом:

– А чего меня образовывать? Из коротких штанишек, что ли, не вышел? – И перешел на другое: – Кралю здесь не завел? У меня такая мамзель! Как принцеза! – похвалился Тимка, и глазки его замаслились. – Ты тоже не теряйся. Только, знаешь, приоденься, в городе встречают по одежке.

– Только по одежке?

– Да, и это ты заруби! – покровительственно произнес Тимка. – Город есть город! – с видом знатока добавил он и, толкнув меня локтем, справился: – А Ляпу видел?

– Один раз.

– Дрянь она!

– Перестань! – вскинулся я.

– Не защищай. Ты думаешь, она прежняя? Захотел! Сам видел ее с каким-то франтиком. Дрянь!

– Перестань!

– А чего ты взъелся? Не хочешь – не буду. Есть из-за чего спорить! – фыркнул Тимка. – А вон и ряды. Вылезай. Мне еще надо на вокзал лететь за билетом для патрона.

Я мгновенно выскочил, из возка, но Тимка схватил меня за руку:

– Скажи: завидуешь мне? Переплюнул ведь я всех. И тебя тоже. Ну? – Он, избоченившись, ухмыльнулся, любуясь собой. Левой, свободной, рукой заталкивал рыжую прядь волос под шапку-бадейку. – Что, на откровенность не хочешь?

– Почему? – тотчас же откликнулся я, не желая все-таки оставаться в долгу. – Отвечу. Рано хвалиться вздумал. Чем? Кто ты? Холуй нэпманский – и все.

Он вытаращил глаза, рыжая рябь опалила раздутый нос и щеки.

– Ты это взаправду?

– Взаправду, Тима! – подтвердил я. – Спасибо за карету. С шиком проехали, по-буржуйски! – И я пошел. Оглянувшись немного спустя, увидел, что возок еще стоит. Крикнул: – Не опоздай, Тимка, на вокзал, а то влетит от патрона.

Мне даже весело стало, что хоть немного сбил спесь с зазная. Прислужничает разным да еще хвалится.

Но позже, когда возвращался из магазина, я вдруг спросил себя: а на кого я работаю? Вот несу вату, сейчас опять засяду за шитье. Для кого буду шить? Для нэпмановского магазина.

Зло взяло: стараюсь, стараюсь, а хожу действительно как отрепник. Павел Павлович вроде уж и забыл платить заработок, мою пятерку. Пятерка! Неужто вся моя работа стоит столько? Вспомнились слова Железнова об этой, как он сказал, прибавочной стоимости. По его словам, хозяйчики, вроде Павла Павловича, вовсю «выжимают» ее.

Ну ладно, хозяйчик! Авось разберемся!

Когда я переступил порог швальни и Павел Павлович заворчал на меня, зачем-де долго заставил ждать себя, я вспыхнул:

– А мне, думаете, не долго приходится ждать своего заработка?

– Куда тебе вдруг потребовался заработок?

– А хоть бы тот лоскут выкупить у нэпмана…

Павел Павлович раскрыл рот, пошевелил серыми губами и пошел за деньгами. Так пятерками он и расплатился со мной.

…Не спрашивая разрешения, я снова отправился в магазин. Я уже видел себя в новенькой суконной куртке с воротником шире, чем у Тимки, представлял, как заморгает Игорек, когда увидит меня. Пусть знают «ресторанные сынки»: не одни они ходят по земле!

Но пока шел до магазина, мои планы в корне изменились. Нет, решил я, никого не буду удивлять и тешить. Не для того я потел, добывая первый в жизни заработок. Я и к Соломонычу не зашел. Не нуждаюсь в его лоскутке! В горповском магазине купил обновки для «младенцев»: кому рубашку, кому штаны. Тешить, так вот их, моих голопузеньких! Покупки я нес как нечто неоценимое, довольный, что так распорядился своими пятерками.