Текст книги "Юровские тетради"

Автор книги: Константин Абатуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

Туман и солнце

Остаток зимы и начало весны виделись мне до странности туманными. Проснешься утром, откроешь глаза и видишь: кружатся, вертятся белые завитки. Иногда они исчезали, и я видел окружавшие меня предметы: перегородку, оклеенную газетами, угол стола, старые настенные часы со стертым тусклым циферблатом и зыбку-плетенку, которая сверху была укрыта пологом. Потом опять все тонуло в тумане.

Сколь ни пытался я напрягать память, почему все лежу за перегородкой, что со мной, никак не мог толком понять. Туман, казалось, не только свет, но и память выел. Болезнь цепко держала меня. Во сне виделось мне одно и то же: зимняя дорога, Луканов, снежная кутерьма, лава через болото, Иона со своей раздутой котомкой, снова Луканов. Один он со мной. Кашляет, задыхается и тянет-тянет меня за руку и все говорит, что скоро уже Юрово… Наконец, виделись страшные братья Птахины с кольями и окровавленный Васька перцовский… После этого охватывала меня неуемная дрожь.

Вот и все, что я помнил. Нет, какой-то клеточкой мозга запомнил еще коротенький разговор с отцом. Я спросил, где Луканов. Отец ответил, что опять ушел с Ионой, добавив, что со временем и меня возьмет. Ты ж такой смекалистый…

– Не пойду я к Ионе. Он – ворует!

– Кузя, разве можно так? Он же учил тебя ремеслу. И поучиться есть чему у него. Все моды знает…

– Парижские не знает, – возразил я. Но дальше уже не помнил, чем закончился разговор.

Опять туман, туман.

Но однажды я, проснувшись, почувствовал себя здоровым. Встал и первым делом вспомнил о письме, которое писал Капе. Так и есть: оно было там же, за тяблом, только кем-то распечатанное. Ничего, можно снова заклеить и послать Капе.

В доме, кроме меня и маленькой Люси (спасибо маме, сестреночкой одарила!), никого не было. Малышка спала. Никто не мешал письмоводительствовать. Заклеив письмо, я собрался идти к лавке, где был почтовый ящик. Люся не скоро должна была проснуться, я поправил одеяльце, чепчик, покачал зыбку, в которой она лежала. Во сне сестренка чему-то улыбалась. Была она красива, круглолица, с длинными черными ресницами, только носик широковат – тут уж ничего не поделаете такова глазовская порода.

– Поспи, маленькая, я скорехонько…

Вышел и обомлел: на улице было прямо-таки солнечное половодье. Затопило оно все дома, каждую лужайку, палисадники и огороды. Воздух чистый-чистый. Над головой в жемчужном небе с радостным писком носились ласточки.

Нет, такого я еще не видывал. Не в силах сдержать своего восторга, я прыгал, скакал, хохотал. Не понимал только одного, почему так не прыгают, не радуются другие, кто выходил на улицу. Ведь солнце, вся эта благодать для всех! А может, может… сегодня это только для меня? Но какое же оно тогда щедрое!

Я уже забыл, зачем и вышел из дома. Только когда увидел выскользнувшее из кармана письмо, вспомнил, что мне надо идти к почтовому ящику. Подняв письмо, я взглянул на дом, где оставалась одна малышка, и опять:

– Я быстренько, сейчас…

Где там! Только опустил письмо, как меня окружили друзья пацаны, потащили на речку к заветному валуну загорать. Все они – и Никола Кузнецов, и Шаша Шмирнов, и Панко – похожи были на индейцев – так уже спеклись на солнце, один я был пергаментно-белым. Поэтому Никола немедленно повелел мне:

– Эй, бледнолицый, снимай портки! Камень целиком отдаем в твое распоряжение!

А сам, порывшись в широченном кармане засученных до колен штанов, вытащил измятую, без начала и конца какую-то книжку и объявил, что сейчас станет читать про храбрых индейцев и коварство белых плантаторов.

Ох, и жутко было слушать Колькино чтение. Страх на страхе. Плантаторы ловили индейцев, одних сразу убивали, других бросали в глубокие ямы, где кишели ядовитые змеи. Третьих привязывали к деревьям – отдавали на съедение зверям. Насильничали над женщинами. И все же индейцы, худые, изможденные, не спасались, боролись за свою землю, мстили за каждого убитого. Но мало, ох как мало их оставалось, а войско откормленных плантаторов росло. Захваченных в плен пытали, чтобы выведать тайну. Глазное – у индейцев не хватало оружия.

Никола кусал пальцы.

– Зря мы с батей тогда отнесли патроны в волость. Послать бы их индейцам…

Робкий Шаша восхищенно, во все глаза, глядел на Николу. Перехватив его взгляд, Никола спросил:

– Что уставился?

– Да вот… Ты бы, Коль, мог тайну хранить?..

– А как же!

– Ну, а если тебя тоже бы стали пытать? Не струсишь? Ведь страшно.

– Кто будет пытать?

– Буржуи, эти плактаторы…

– Плантаторы, – поправил Панко.

– И не токо они, к примеру, и наши. Подстерегут и нож к горлу…

– Волков бояться – в лес не ходить! – отрезал Никола, блеснув крупными, с золотинками глазами.

Я верил Николе – он не бросал слов на ветер. Подошел к нему, молча пожал руку.

Домой я прибежал, когда все уже были за обеденным столом. И мать, и отец, и братишки – все глядели на меня вопросительно. Я молча занял свое место. Отец покрутил ус.

– Ну-с, с выздоровлением! – Потом поднялся, достал с полки книжку и протянул мне. – Держи по такому случаю Алексеев подарок – французский учебник.

Я взглянул на книжку. Название напечатано не по-нашему, значит, вправду, французская. С обложки глядели на меня трое мужчин с ружьями за плечами, в фуражках с высокими околышами, в длинных сапогах, усатые, поджарые, боевые. Понял: парижские коммунары. Раскрыв, увидел на первой странице алфавит. Каждая французская буква обозначена и по-русски, вроде перевода. И это сразу обрадовало меня: есть с чего начинать!

Но тут я вспомнил о распечатанном письме и спросил отца, как узнал Алексей, что мне нужна такая книга.

– Догадался и прислал, он же ученый у нас.

Хитрил батя, сам, конечно, сообщил Алексею, ну да ладно.

Захотелось немедленно засесть за учебник. Подучусь – и айда за модными парижскими патронками. Пусть теперь не задается Иона!

На другой день заявился ко мне Никола, откуда-то он узнал о чужеязычной книге. Взяв ее у меня из рук, вперился в незнакомые буквы и дернул головой:

– Не по-индейски?

– По-французски.

Колька провел пятерней по корявому лицу.

– Жалко. Если бы по-индейски, то письмо бы нагрохали им. Не поддавайтесь, мол, действуйте по-нашему. Эх, найти бы индейскую…

Помолчав, он немного оживился.

– Максима Михайлыча я видел. Знаешь, что он сказал?

– Говори!

– Про избу-читальню. В Перцове пристройку к сельсовету будут делать – в ней и откроют. Бревна надо рубить, так просил нас подсобить.

– А ты не врешь? – вперился я в Николу. Тот перекрестился. – Ну так это здорово! Своя читальня, книг-то, поди, сколько будет! Может, появятся и индейские. А еще о чем говорил дядя Максим?

– Про комсомол, – ответил Никола. – Вырастайте, слышь, скорее, готовьтесь.

– Ой, неужто так и сказал? – встрепенулся я.

– А что ты глаза-то вылупил?

Он еще спрашивает? Да комсомольцы в моих мечтах всегда виделись какими-то особенными. Казалось, где нам до них? Положим, Алексей в комсомоле, но ведь он теперь не простой парень, а первый из нашей округи рабфаковец. Недосягаемыми виделись мне комсомольцы, и вдруг эта Колькина весть! Я снова к нему:

– Если не врешь, окстись еще раз?

Вместо ответа он на правах старшего огрел меня оплеухой. Промигавшись, я уже более деловито справился, с каких годов принимают в комсомол.

– Кажись, с четырнадцати.

– Ой, сколько еще ждать. Тебе-то что, ты уж почти вырос. А мне… – Поглядел на Николу. – Может, ты пока один закомсомолишься?

– Нет уж вместе, – решительно отрубил он. – Всей оравой пойдем: я, ты, Панка еще возьмем, Шашу Шмирнова, Ляпу, если она приедет, Тимку…

– Ябеду-то? Неужто забыл, как тебе попало за него? – предостерег я.

Никола подумал и решил, что с Тимкой действительно надо подождать, что вместо него лучше кого-нибудь из девчонок сговорить.

– Кого?

– А хоть делегаткину Нюрку из Перцова.

Нюрка слыла у нас задирой, кого угодно могла и высмеять, но при всем этом была отходчивой, поэтому я не стал возражать.

Решили: терпеливо расти, ждать своего срока до комсомольской поры. Наверное, не так бы скоро замелькали деньки, если бы партийный секретарь не поспешил повести нас в лес – заготовлять бревна для строительства обещанной избы-читальни.

Опять дороги

Осенью деревня снова поопустела – по первой, рано выпавшей в этот раз пороше ушли последние отходники. Примолкла «бабья сторонка». Даже крикун Осип Рыбкин с уходом мужиков как бы потерял точку опоры – не подавал голоса: пошуметь-то не с кем было. Конечно, мог бы он вдоволь накричаться с одним Тимкой, но его не было, как ушел прошлой зимой в город, так с той поры и не появлялся в Юрове.

Мы с Шашей уходили в числе последних. Он снова в уездный городок, к своему родичу, я – в приволжскую подгородчину, к Ионе.

Из дружков оставались в Юрове только Николай да Панко. Накануне Никола все охал:

– Скушно будет без вас. Непонятно все-таки, почему у нас так: одной ногой человек стоит здесь, на своей земле, а другой – на чужой. Неужто так всегда будет?

– Папа говорил: отходничество от нужды, – сказал я.

– Так что ей, нужде-то, веки вечные быть?

– Если бы земля родила… – проронил Шаша.

– Как она будет родить, когда от нее бегут? – одернул его Никола. И ко мне: – Ты своего батьку упомянул. А хочешь знать, что мой говорит? Он говорит: сковать бы всем по железному плугу – все бы с хлебом были! Что, не так? А много ли мы вдвоем скуем, когда другие-прочие в портняги бросились?

– Но и шить надо, не голышом же ходить людям, – возразил Шаша.

– Ха, сказал! Ты ставь на первое место, что главное. Иголкой землю не взроешь! Но ладно, – подумав, махнул он рукой, – собрались – так идите!..

На прощание он сковал нам новенькие острые ножи из обломков кос и, вручая, наказал:

– Подгадите – ножом разгладите! Помните своего железного дружка!

Меня провожала мать. Усадив в сани-роспуски, забросав мои ноги сеном, она перекрестилась и тронула круглышку – Карюшку. В деревне Алехино к нам подсел еще мужчина лет за тридцать, широкоскулый здоровяк с кирпичным лицом. Назвался он Григорием, новым работником Ионы. Сам Иона уехал в подгородчину много раньше, уехал один, так как Луканов с наступлением осеннего ненастья слег.

Новый работник показался мне сердитым. Левая щека у него подергивалась, отчего угрожающе мигал широко обнажавшийся глаз.

В сумерках мы подъехали к болоту, к тому самому, через которое прошлой зимой проходили по лавам. Оно было затянуто тонкой коркой льда, а местами и вовсе не замерзло, парило. Санный путь кончился.

Закинув за плечи котомки, мы пошли к лавам. Мать зашагала следом и, когда я ступил на шаткие жердинки, нависшие над темневшей водой, вдруг схватила меня за котомку, за руки, прижала к себе и забилась в плаче.

– Не отпущу! Ой, страшно! Назад, домой! – Она загородила собой проход. – Григорий, – обратилась и к нему за поддержкой, – ты-то что молчишь? Страшно!

– Ничего! – прогудел тот. Это было первое слово, сказанное им.

– Нет, Григорий, ты как хошь, можешь идти, а сынка не отпущу, – еще громче заплакала мать.

– Ладно, мама, не бойся…

Вырвавшись из ее рук, я побежал по гнущимся жердочкам, догоняя Григория. Отбежав шагов двадцать, оглянулся: мама стояла с поднятыми руками, зовя меня.

– Не опоздай сама домой! – крикнул я и снова заторопился.

Больше я не оглядывался, хотя еще и слышал долетавший до меня голос матери. А когда мы перешли через болото, ничего уже не было слышно, и сгустившаяся темень все скрыла. Я видел только подступившие к тропе деревья, черневшие на белоснежье, и Григория, стоявшего с обнаженной головой – шапкой он вытирал лоб. Передохнув, мы пошли в гущу леса – туда вела единственная тропинка. Григорий – впереди, я за ним. Двое в темном лесном безмолвии. Два незнакомых человека.

Под ногами скрип снега, над головой лохматое беззвездное небо, а впереди волосатый затылок мрачноватого незнакомца, у которого в темноте, наверное, еще устрашающе дергались щеки. И ни одного родного голоса!

Тягостно стало на душе.

Что на этот раз ждет меня на чужой стороне? Почему так тяжело идти?

…Во второй половине следующего дня мы добрались до Холмова, уже известной мне деревушки. Здесь и нашли Иону в доме Милитины-сиротины. В избу провел нас Сергейка, выбежавший на крыльцо в том самом ватном пиджаке, который я шил ему прошлой зимой.

– Заберите скорее своего дядьку, – просил Сергейка, пока мы шли в сенцах.

В избе, как и раньше, было тепло. Иона сидел за дощатым столом, перед ним стояла недопитая бутылка водки, жаренная в сковородке картошка, миска огурцов. Сидел он один, весь красный, как рак, на шее висело мокрое полотенце. Увидев нас, Иона начал тереть лоб.

– Вы? И Кузька пришел? Сразу двое. Садитесь. А я вот после баньки… Дошли как?

– Ничего, – ответил Григорий.

– Ничего-то и дома печено. Да-а. – И постучал пальцами по столу. – Раненько заявились – работешки подходящей нет.

– Так уж и нет? – не поверил Григорий.

– В коммуну зовут телогрейки для навозниц шить. Слышите, телогрейки! А на кой… мне они? – нехорошо выругался Иона. – Я кто – мастер или какой-то недоучка? У меня, – хлопнул он по саквояжику, – новейшие фасоны. Патронки, понятно?..

Я не узнавал Иону. Таким откровенно хвастливым, назойливо набивавшим цену себе, еще не видел его. И впервые так много он говорил. Может, оттого развязался его язык, что выпил. Отец тоже, когда выпивал, говорил много.

– Что уставились на меня? – сипел Иона. – Думаете, мастер пропал? Как бы не так. Меня везде примут. Вот махну в город и там раздую кадило. – Он поддел вилкой кружок огурца, отправил в свой широкий рот, не жуя, проглотил. – Да, в город. А вы телогрейки тачайте. Вам не все ли равно? Тачал у меня Швальный, ничего.

– Ничего… – повторил Григорий. – Но…

– Что «но»? – поднял голову Иона и погладил рукой щетку бачков.

Григорий не ответил.

– То-то! – буркнул Иона и потянулся к бутылке. – Выпить хочешь? С дороги – хорошо.

Григорий молча принял стакан. Выпив, вытер крупные губы и захрустел огурцом.

– А ты погоди, тебе рано, – обернулся Иона ко мне. И всхохотнул, обнажив острые зубы. – За тебя батько постарается.

– Не трогай папу! – негодуя, выкрикнул я.

– О, гляди-ка гроза какая! – засмеялся Иона. – Пожалуй, нам с тобой вместе нечего и делать. Я грозы боюсь.

– Ты, дядь Ион, как наш один коновод. Тот тоже на всех кидается, – сказал Сергейка, сидевший рядом со мной.

Иона приподнял узкие плечи и, сбросив с шеи полотенце, свел брови.

– А тут, я вижу, есть и защитнички. Анти-рес-но! Очинно антиресно! А если я не погляжу на защитников?

С улицы вошла хозяйка, круглолицая Милитина-сиротина. Была она в фуфайке, валенках, на голове теплый платок. Строго посмотрела на Иону, как бы спрашивая: ты еще здесь? – потом поздоровалась с нами и, сняв фуфайку, прошла за перегородку, к печке. Там зазвенела посудой. Через некоторое время выглянула и поманила меня.

– Поешь, – указала она на столик, когда я вошел. – Шубу-то сними. Давай я повешу. Устал небось? Достается вам, малым. Мамка, поди-ка, там тоскует. Да ты ешь, ешь, – одной рукой пододвигала она ко мне горшок с кашей, другой краюшку хлеба.

Без фуфайки, в одном платье, которое гладко облегало прямой стан, ее можно было принять за молоденькую девушку. Только залегшая между бровями складка, хотя и малозаметная, говорила, что эту молодуху жизнь уже успела потрепать.

Она села напротив и все глядела на меня. И вдруг улыбнулась.

– А я помню, как ты посадил в корыто малыша. Надо же…

– Если бы не захворал дедушка… – начал было я оправдываться.

– Знаю, знаю, – остановила она меня. – Я же не осуждаю тебя, а хвалю: смекалистый…

Я спросил, где мальчик. Она ответила, что отправила к матери в соседнюю деревню. И пояснила:

– Я теперь за мужа тут, в комитет выбрали. Делов хоть отбавляй.

Из-за перегородки донесся голос Ионы:

– Хозяйка, почему отгородилась?

Милитина-сиротина вздохнула:

– И что он пристал? Уведите его поскорее. Стыдно! Перед людьми стыдно. Он как зашел? Сначала справился насчет шитья. Говорю – сейчас нет. Так ты, слышь, хоть баньку истопи. Как не уважить просьбу? Истопила. Воду нагрела. Поразжарилась, так сняла с себя все. И только бы выйти да одеться, а он, кобель, откуда ни возьмись – хвать меня. Едва вырвалась… И прогнать не могу. Уведите. Этот, скуластый, тоже ваш?

– Да, вместе пришли.

– Так что же? – забеспокоилась женщина. – Надо и его покормить. Позови! Нет, я ему туда отнесу.

Полную миску каши она поставила и перед Григорьем. Вернувшись, снова села напротив меня.

– А ты вырос, – заметила она и как бы спохватившись: – Господи, а я рассказываю тебе такое…

Смутившись, наклонилась над столом, опустила глаза; воротник платья чуть-чуть съехал, оголив желобок между грудей. Увидев этот желобок, я подумал, что вот недавно она была вся-вся голая, какой и настиг ее Иона. И вспомнил, какой видел ее сам, прошлой зимой, когда она раздевалась в предбаннике, спеша похлестать веничком больного Швального, как собирала на голове в пучок густые волосы и, прикрывая руками полные груди, пошла в парилку, вся молочно-белая, крепко сбитая. В статности, в красоте ее я видел такое, перед чем хотелось благоговеть. И возмущался: «Как он, желтоглазый, посмел? Стукнула бы его хорошенько. Ладно, что вырвалась…»

– Ты о чем-то задумался? – услышал я негромкий голос Милитины.

– Что? – откликнулся я, как бы застигнутый врасплох. – Нет, я просто отдыхаю… Хорошо у вас.

– Пондравилось? – улыбчиво взглянула она на меня. – Что же, заходи. Кашей завсегда накормлю. – И опять вздохнула, – Нет, хорошего пока мало. Оно, должно, впереди. – Поинтересовалась: – А у вас как? Рассказал бы про свою деревню, какая она, кто верховодит. И о семье тоже. Братишки-сестренки есть?

– Хватит вам там секретничать, идите к нам! – снова послышался голос Ионы.

– Эх, поговорить не даст, – поморщилась она. И встала. – Ладно, в другой раз. А сейчас поторопите его. Сергунька, ты здесь?

– Угу.

– Помоги, милый, уложить вещи дяди Ионы. Ему идти надо.

Ласково похлопав меня по плечу, она первой же вышла из теплой избы. Иона с досадой проводил ее взглядом и насупился.

– Да, здесь делать нечего. Пошли!

Саквояж взял сам, а машину, которая так и стояла нераскрытой, в футляре, велел нести Григорию. Порывшись в кармане, он достал две медные монеты и протянул Сергейке.

– Не гляди сердито, не хорошо… На-ка вот на конфеты.

– Не надо, обойдусь! – отвел парнишка руку.

Иона снова засунул медяшки в карман и шагнул к дверям, ногой толкнул их и выскочил на улицу. Ничего не говоря, он повернул на большую дорогу. Мы шли за ним. Григорий толкал меня в бок: оставит он нас, ускачет в город. Но у первой же повертки Иона оглянулся и мотнул головой:

– Давай вправо, Так и быть, к этим… фуфайки тачать.

В коммуне

Через час мы уже были в коммуне. К большому двухэтажному дому с колоннами вывела нас парковая дорожка, расчищенная от снега. Среди поредевших старых лип покачивались на ветру подвязанные к колышкам молоденькие деревца, посаженные, должно быть, совсем недавно. Усадьба стояла на ровной широкой площадке угорья. В стороне от каменного дома виднелись деревянные избы, скотные дворы, конюшня, навес с инвентарем, амбары, под горой у ручья белела баня. Смеркалось. Люди возвращались с работы, везде слышался говор. Стайка девчат высыпала со скотных дворов. Увидев нас, девчонки зашумели:

– Не женихи ли? Погодите – поглядим.

– Иль своих не хватает? – справился, сдерживая шаг, Иона.

– А мы хотим чужих завлечь. У нас места много, есть где жить, – заливались они в смехе, указывая на просторный дом и ряд изб. Одна девушка, курносенькая толстушка, вырвалась вперед и, заталкивая под платок рыжие кудряшки, взвизгнула: – Ой, миленькие, да тут один усатый как гусар, – кивнула на Иону. – Приходи в клуб, потанцуем!

С крыльца спустился мужчина, средних лет, чисто выбритый, в короткой кожанке, шапке-буденовке, стоптанных сапогах, и поднял руку.

– Тише вы. Это мастера!

Подойдя к нам, он с каждым поздоровался за ручку, а Ионе подмигнул:

– Пришел все-таки. Э, брат, без коммуны теперь никому не обойтись. Все дороги ведут в нее… – И широким хозяйским жестом показал на входную дверь. – Прошу, гости дорогие!

Это был председатель коммуны Степан Михеев. Мне он сразу понравился. Веселая, даже чуть-чуть озорноватая улыбка, буденовка, ладно сидевшая на его широколобой голове, изрядно поношенная кожанка, обтянувшая сухую фигуру так, что выпирали лопатки, – все в нем как-то по-особому привлекало. Он провел нас на первый этаж в светлую комнату со столом посередине и койками по бокам, подождал, пока мы раздевались и протирали машину, затем повел в столовую. Там он вместе с нами сел за длинный «артельный» стол. Одновременно сходились коммунары. Пришли и девушки, разместившиеся неподалеку от нас. В столовой тоже стало шумно, голосисто. Освещали зал две лампы-молнии. Председатель сказал, что в скором времени загорится электричество, как только будет установлен движок.

– Проведем свет и на дворы, и на конюшню – везде. А разживемся машинами – их тоже электричество будет пускать в ход.

– Планы-то у вас – куда! – сказал Иона, но так, что нельзя было понять, то ли он похвалил, то ли усомнился. – Разбогатели?

– Еще не успели. Мал срок. Но добьемся. Ведь сошлись мы не для гульбы! – твердо проговорил председатель. И спросил: – А у вас как – есть коммуны?

– Не слышно.

– Почему?

– Видно, все же обходятся без них…

– А вы как думаете? – обратился председатель к Григорию.

– Кто знает. Можо, пример не дошел. Мужику пример – перво дело. Так уж оно…

– Резонно! – согласился Михеев. – Однако долго ждать пример тоже не с руки. Все мы по целине идем. Можем и ошибок наделать, не без этого. Но главное – не сидеть сложа руки. Действовать!

Принесли ужин. Принимая с подноса официантки и подавая нам глиняные миски с винегретом и жареной в сале картошкой, председатель повторил:

– Именно – действовать! – И снова спросил Иону: – Вы были на войне? Нет? А я был. В коннице Семена Михайловича. Там как было? Если прождешь – тебе попадет, пойдешь вперед – ты будешь в выигрыше. А здесь мы разве не воюем? Воюем!

– С кем – разрешите узнать? – взглянул на него Иона. Хмель уже повышел у него из головы, и он держался не так развязно, как у вдовы, а с прежней напускной вежливостью. – Нет уж не молчите, пожалста, скажите – с кем…

– Есть с кем, и главное – за кого, за что.

– Ан-ти-рес-но!

– Да, довольно интересно, – подтвердил председатель. – Воюем мы с собственником за коллективиста.

– А попонятнее? Я, к примеру, тоже какой-никакой собственник. Следственно, со мной вы тоже в войне?

– Речь идет о психологии. Понимаете, о складе характера собственника и коллективиста. О воспитании.

– Мудрено, не все доходит. Вы прежде кем, извольте узнать, были?

– Это разве так важно? Учителем был. И жил все время в деревне, тут, недалеко от усадьбы. Захватил еще и господ здешних. Моты были. Все спустили, стены только и остались.

Из-за соседних столов люди стали уже выходить. Откуда-то донеслись звуки гармошки. Председатель кивнул:

– Это в нашем клубе. Сходите, сегодня у нас концерт.

– Не можем. Мы-то как раз не для гульбы к вам… – с подковыркой ответил Иона.

Вернувшись в комнату, мы увидели кем-то уже принесенные отрезы хлопчатки, куски сукна и плюша, коробку с нитками и пуговицами. Материалами были заняты стол и стулья. И я подумал: вот это работодатель!

Иона потрогал сукно.

– Не думал… Но, – помял он его, – грубошерстное. Не пырато.

Размерив материалы, он заходил по комнате, нервничая, почему никто не идет, с кого надо снимать мерку.

– Так все же в клубе, – сказал я.

– Беги! Объяви, что ждем! – приказал Иона.

Когда я примчался в клуб (это был небольшой зал с лозунгами и плакатами на стенах), сцена была еще закрыта занавесом, молодежь танцевала под гармошку. Гармонист сидел на горке сдвинутых скамеек, под плакатом, изображавшим бородатого крестьянина в красной рубахе и лаптях, который выкинул вперед руку с непомерно толстым указательным пальцем и спрашивал: «Ты записался в кооператив?» Крестьянин этот настолько был похож на дядю Мишу, что я так и вперился в него. Ко мне подбежала рыженькая толстушка с маленькой чернявой подружкой.

– А-а, гостенек. Потанцуем?

Я сказал, за чем пришел. Толстушка засмеялась.

– Ничего, гусар ваш подождет. А ты не теряйся! Лида, – обратилась она к подружке, – покрутись с гостеньком. – Та кивнула мне:

– Пойдемте.

Танцевала она легко, чуть откинув голову, волосы, подстриженные под кружок, спадали на ее тонкую шею, на уши с розоватыми мочками, при поворотах она красиво изгибалась. Вся она была подвижна, отдаваясь целиком танцу. Я же едва успевал переставлять ноги, заключенные в тяжеленные валенки. И когда мы делали круг у столпившихся возле дверей людей, то мне казалось, что все они обращают внимание именно на эти сапоги-утюги, и я чувствовал, что краснею до корней волос.

Когда танец кончился, девушка заулыбалась.

– Как хорошо! Я так люблю танцевать, так люблю. Дядя Степан, председатель наш, все хочет в город меня свезти, танцовщица, говорит, из тебя выйдет. Это бы – да! – мечтательно проговорила она. – Я уж и книжек сколько прочитала про танцовщиц. Красота какая! – Но тут же пожаловалась: – Только я несмелая. Привезет он меня, испугаюсь и убегу.

– А чего трусить? – возразил я, хотя сам только что хотел удрать.

– Так и дядя Степан говорит…

– Не для тебя он плюш припас?

– Да.

– Тогда – пошли! Первой для тебя и скроим!

На другой день я снова увидел ее. Она пришла на примерку. Плюшевое пальто шил ей сам Иона, а меня и Григория заставил тачать ватные стеганки – телогрейки для доильщиц.

После примерки она прошла мимо меня, улыбнувшись. Иона, как только она вышла, облизнулся.

– Живенькая пичужка… В городе таких на сцене показывают.

– Она и хочет на сцену, – брякнул я, нечаянно разгласив тайну.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю.

– Так ты уж не целовался ли с ней? Губы у ней того… С коммунарками, говорят, все можно… – цинично подмигнул Иона.

Меня будто кипятком обдало. Вскочил – и вон из комнаты. Лиду догнал в конце коридора, у дверей. Кусая предательски дрожавшие губы, я сказал, чтобы она не показывалась больше на глаза Ионе, что он нехорошо говорит о ней и других коммунарках.

– А как же пальто? – не совсем еще, видимо, поняв смысл моего предупреждения, спросила она.

– Я отдам! Как будет готово – и отдам! – Сказал и повернул назад.

А вечером, назло Ионе, я снова подался в клуб. Там все было интересно мне. В этот раз в зале стояли столы. Сидели за ними женщины и бородатые мужчины. У сцены – большая школьная доска, на которой мелом было написано: «Берегите коммуну! В ней – наша сила!» И еще: «Мы наш, мы новый мир построим…» У доски стоял председатель.

– Теперь, – обращаясь к собравшимся, говорил он, – запишите эти предложения в тетради…

Я прижался к чуть приоткрытым дверям и все хорошо видел. Слышал, как скрипели перья, шелестели листы бумаги, как некоторые вслух, протяжно, по слогам, произносили записываемые слова. А один бородач, жуя спутанную бороду, так сильно нажал на перо, что оно сломалось и забрызгало чернилами листок. Растерявшись, он забормотал:

– Не могу. Рука тяжела… – И к председателю: – Сделайте милость, Степан Митрич, отпусти к себе, на конюшню. Там сподручнее.

– Тяжело? – обернулась к нему востроносенькая женщина. – А что сам говорил ономня? Сидеть, слышь, в конторе да строчить карандашом кажный может.

– Со стороны мало ли что покажется, – оправдывался бородач.

Кто-то тронул меня за плечо. Обернулся: Лида. Пришла она, видно, прямо с улицы, разрумянившаяся, внеся с собой запах снега, морозного воздуха.

– Это у нас ликбез, – сказала она. – Всех неграмотных дядя Степан обучает. Он у нас все может, – опять похвалила она председателя. И нежданно предложила: – Пойдем, я покажу, что у нас есть.

– Пойдем, – обрадовался я.

Проводя меня по коридору мимо жилых комнат, Лида у некоторых останавливалась и поясняла. Указывая на одну большую комнату со стеклянными дверями, она сказала, что прежде это была спальня барина, а теперь вот живет с семьей скотник. Подойдя к другой, маленькой, кивнула: «А это председательская». В конце коридора она остановилась возле угловой комнаты, откуда слышался задорный смех. Сказала, что тут девчоночье общежитие, что и она в нем живет.

– Зайдем?

– Не надо. Еще станут подтрунивать.

– Не будут.

– Что они делают?

– Кто что. Одни читают, другие вяжут, вышивают, пишут письма. У нас все из разных мест. Все больше батрачки.

На мой вопрос, откуда она, Лида ответила, что приехала из сельца, что позвал ее в коммуну председатель. Там она с малых лет жила в няньках. Отец и мать умерли в голодный год от тифа. Только тяжело было в няньках. Ни в будни, ни в праздники – никакого отдыха. А уж как после к мяснику в батрачки попала, так света вольного не видела.

– Такое чудище! – передернула плечами Лида. – Утром, ни свет ни заря, он уж гонит меня в выгон за лошадью. Бежишь по холоднущей росе босиком (ни весной, ни осенью обувку не выдавал), ноги деревенеют, всю тебя бьет озноб, и кажется, что ты бежишь уже не по траве, а по острым льдинам. Приведешь лошадь, запряжешь, а он, отдуваясь после сытного завтрака, вваливается в тарантас и едет по деревням, ты же берешь то косу, то серп и в луга или в поле. А вернется поздно ночью, заставит вести лошадь в выгон. Отдохнуть, слышь, ей надо. О лошади он куда как пекся! И хоть туман, хоть иней, а опять бежишь босиком. С тех пор я и простыла, кашлять начала.

Она закашляла и сейчас, да так, что на лице выступили красные пятна, как это бывало у Луканова. Конфузясь, сказала:

– Давно ушла, а как вспомню – так и забьет…

Видя, с каким трудом она унимает кашель, я спросил, что, может, и здесь ей плохо. Девушка даже обиделась:

– Сказал! Здесь-то рай!

– Ты не комсомолка?

– Комсомолка, – ответила и, отогнув левый борт жакета, показала на значок, на котором сверкнули буквы КИМ.

– Верно? Ой!..

– А чего? Не видывал, что ли, комсомолок? Пойдем-ка дальше.

Поводив меня по коридорам огромного дома, Лида заторопилась к себе в общежитие, но я попросил ее походить еще по двору. Все-все тут было для меня ново, и мне хотелось узнать как можно больше. Девушка застегнула на все пуговицы жакетку, стянула на шее концы платка и без слов пошла. Сначала провела меня в коровник. Никого из доярок тут уже не было, оставался один сторож. Он заворчал, что, мол, за полуночники заявились, но когда Лида сказала, что приезжие швецы хотят посмотреть на коров, развел руками:

– В таком разе – можно.

Он сам и повел нас по деревянной дорожке, проложенной посредине двора, подсвечивая фонарем. Коровы лежали в стойлах, смачно жуя жвачку. Сторож оказался словоохотливым. Начиная почти каждую фразу со слова «значитца», сильно окая, он хвалил стадо.