Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)

Эпизод двадцать второй: Переменная сила химии.

Допиваю шампанское и отставляю бокал на стол. Изящно промокаю губы и с просчитанной до мелочей небрежностью бросаю рядом с тарелкой салфетку. Демонстрируя заточку на себе, поправляю волосы, украшения, одежду и без спешки, ориентируясь сугубо на то, как в этот момент выгляжу, поднимаюсь.

А потом, угрожающе дернувшись через стол, как заору:

– Знаешь что, Нечаев?!

В глазах, которые, как правило, по факту доминируют надо мной за мгновение, кажется, полжизни проносится. Разумеется, он охреневает, не ожидал ведь налета. Но Драконище мой непобедимый, поймав искры, которыми я так щедро брызжу, и дернувшую на миллисекунды губы улыбку, достаточно быстро схватывает правила зачина.

Подорвавшись на ноги, рявкает в ответ:

– Что?!

– Что?!

– Что?!

– Что?!

Предъявить нечего. Да и не нужно. Весь смысл в шуме. Поэтому какое-то время мы просто швыряемся агрессивными местоимениями.

А потом я просто закрываю конфликт:

– То!

Ретируюсь, краем глаза замечая, как сам Нечаев, громыхнув по столу ладонью и дернув с него сигареты, на столь же показательных психах устремляется к ограждению террасы курить.

Уф-ф, ну каков мужик…

Исполинский рост, крепкая задница, узкие бедра и талия, спинища, в руках силища… И характер этот чисто химический, из разряда тяжелых – тысячу соединений выдержит, а потом ка-а-ак рванет! Во все стороны полетит! Ох, скорее бы! Скорее бы все это богатство вынесло из берегов! Да прямо в мои сети, Боженька, про-шу-у-у! Зря, что ли, я пять лет страдала? Я заслужила эту победу! Заслужила!

Терраса огромная. Направляясь к выходу, я несколько раз оборачиваюсь, чтобы отметить, как целенаправленно Нечаев, якобы на разогнанных нервах, смещается вдоль перил и, наконец, стынет, преследуя меня, несомненно, перегретым и вместе с тем голодным хищным взглядом.

Вероятно, он все же более стойкий, чем я… В моем организме уже стартуют различные реакции, одна из которых – обогащение радиоактивных металлов.

Отвернувшись, ускоряю шаг.

Попутно пишу Насте, что хочу побыть одна, чтобы она не вздумала за мной бежать.

Анастасия Истомина: Хорошо. Только недолго, пожалуйста, ок? И дай знать, если я буду тебе нужна.

Агния Филатова: Конечно. Не беспокойся обо мне. Я правда в порядке. Веселись.

Ися скидывает мне летящие сердечки. Я на автомате отвечаю тем же.

Заглядываю в дамскую комнату, чтобы подержать под проточной водой руки. Но исполнив это намерение, решаю еще и лицо умыть. Нужно сбить реакции хотя бы частично. Хорошо, что в сумочке, среди мини-версий продуктов, которыми меня снабдили после рекламы косметики, находится пробник очищающей эмульсии. Смыв макияж, новый не наношу. Только реснички подкручиваю. Взбиваю руками волосы и распыляю у шеи духи.

Он признал, что я красивая! Сказал, что я красивая! О-о-о, Боже!

Это уже победа? Ну о-о-очень близко!

Стрессогенератор работает на таких пределах, словно впереди архиважное соревнование. Словно мне предстоит сражаться. И даже не за победу, нет. За удержание первенства. А это всегда сложнее.

Черт. Черт. Черт.

Чтобы не провалиться в воронку безумия, требуются время и вся моя воля.

На голове в пусть и чистом, но все же общественном туалете не постоишь, так я приседаю. Пятнадцать раз. В надежде, что физическая активность не только израсходует излишки гормонов и тормознет большинство реакций, но и вернет мне концентрацию.

Сердце, конечно, скачет, никуда его не деть, но после этих нехитрых манипуляций чувствую себя в разы увереннее. Отправляю весь имеющийся зверинец – бабочек, пчел, мурашек, таракашек – в намордники и под внушение, и решительно покидаю уборную.

Едва выхожу, оно, проклятое, словно бы о твердую поверхность ударяется.

Нечаев же… Стоит. Ждет. Смотрит в упор.

Как все-таки ему идут рубашки… Особенно белые… И брюки, и туфли… Он как модель! Причем продавать мог бы не просто одежду, парфюмы или часы… Он мог бы толкать сам секс. Толкать, как дурь! Хочу видеть его голым. Полностью.

В глазах мерцает, словно кто-то из зверинца все же прорвался к пульту управления и врубил светомузыку. Более того, в моменты перехода с цвета на цвет, будто двадцать пятый кадр, вложено изображение мощного члена Нечаева с вызывающей особый мандраж боеголовкой, крошечной родинкой на ней, отверстием для ядерного выхода и всеми отблесками, которые эта грозная верхушка, будучи самой глянцевой частью орудия, в момент съемки поймала.

«Так, Агния, соберись!» – приказываю себе.

Нельзя же та-а-ак раскисать! Нельзя действовать чисто на гормонах!

Есть задачи, которые нужно выполнять!

Но как же все сложно, когда энергетика Нечаева так искажает поле моей реальности, что аж ведет.

Вполне возможно, что сам Нечаев тоже чувствует больше, чем хотел бы. Иначе как объяснить то, что мы не разговариваем? Обменявшись накаленными взглядами, молча направляемся к тому выходу, который ведет на море. Молча шагаем по настилу. Молча сворачиваем к расположенным на территории ресторанного комплекса павильон-качелям.

Внутри меня без конца гудит. И чертово зверье, скованное и замундиренное, обращается в какие-то металлические шарики. Эти шарики стукаются друг о друга, рождая звон и эхо, а с ними и определенного рода импульсы, игнорировать которые не представляется возможным.

Нарастают… О Боже мой, эти колебания нарастают!

Как я выдержу все? И надо ли?

Павильон-качели, как и все в комплексе, впечатляют не только эстетической красотой и практичной функциональностью, но и размерами. Они огромные. Шире, чем стандартная двуспалка. Это, с одной стороны, круто, а с другой – ужасно, потому что, когда мы садимся, Нечаев оказывается слишком далеко.

Что за бред? Почему он держит дистанцию? Трезвый Нечаев мне не подельник?

А смотрит ведь с таким огнем, что компенсирует больше освещения в надвигающихся сумерках, чем разбросанные по пляжу фонари.

Устроившись в своем углу качели, я не делаю ничего, чтобы поправить подол поползшей вверх по бедрам юбки. Скидываю в песок туфли и вытягиваю ноги. Взгляд Егора ползет по ним, как бы он ни пытался оставаться гребаным джентльменом. Этот взгляд ощущается, словно часть излучения электромагнитного спектра. Моя кожа стремительно прогревается и явно претерпевает на молекулярном уровне какие-то изменения.

И…

Первыми на свободу вырываются мурашки. Скинув ограничители, гремя кандалами, несутся от стоп до самой макушки. Кожа приобретает неестественные ей свойства. Кажется, что оголтелые твари устраивают по отсидке грязную оргию. Сразу за этим, как в коротком ролике про историю нашей планеты, чертова популяция в ускоренном режиме растет. За мурашками с ума сходят имеющиеся внутри плоти нервные окончания – решив, что им тоже пора бы обмануть природу и размножиться, бесстыдно скрещиваются, пусть половину этот процесс хоть убьет.

Дикость, скажете вы…

Я сама в шоке!

От радиоактивного взгляда благочестивого Нечаева у меня тут, понимаете ли, сношаются мурашки! И нервы! И еще черт знает кто! Или что… Неважно!

– У тебя ноги, Немезида… Я хуею… Чисто бесконечность, – делится Нечаев то ли своими острыми проблемами, то ли просто наблюдениями.

Не разобрать…

Главное, звучит так низко, будто вот-вот заглохнет, и при этом еще, несмотря на мат, умудряется оставаться вежливым. А у меня тут – еще раз напоминаю! – мурашки трахаются! И нервы! А душа кончает!

Ну у него же тоже??? Сам ведь говорил, что стоит мне заговорить…

– Засасывающая, я надеюсь, – искажаю на свой манер, выдавая интимные нотки.

Последние сами лезут. Играть не приходится.

Егорыныч склоняет голову, будто подобное необходимо, чтобы понять меня. Параллельно с этим его густые черные брови, поднимаясь, подпирают глубокими складками линию роста волос. Из ноздрей, пусть и без пара, валит густой выдох. Губы размыкаются, и между ними появляется призванный смочить пересохшую на высоких температурах плоть язык.

Все наши разговорчики имеют жесткие последствия…

Я так хочу ощутить этот язык, что непроизвольно сжимаюсь в области интимных зон, впервые столь отчетливо осознавая наличие и точное расположение у себя влагалища.

Жму «сейв[1]», но Нечаев с шумом выдыхает, толкая по воздуху тот самый секс, и свободу получают сразу несколько уровней опасных заключенных – пчелы и бабочки. Устроив разгром, каждая из них выгрызает по шмату там, где особенно тонко, где рвется и звенит.

– Убийственная.

– Бесконечность?

– Вся ты.

Мы говорим очень быстро. На срыве.

– И ты?..

– Готов лететь в тебя без тормозов.

Тараканы негодуют. Уверяют меня, что когда горит хата, теряется необходимость беречь сарай. И я пускаю их к своим мозгам.

С той секунды никакого сопротивления нет.

Сила влияния Егора Нечаева берет в оборот мои разум, душу и тело. Еще я теряю какой-то защитный слой. А может, сразу несколько. Из-за этого на уровне сознания становится дико, прям до одури, страшно, а на уровне подсознания – до глупого безопасно и хорошо.

Я должна соблазнять, управлять процессом сближения и укреплять Нечаева в его намерении овладеть мной до зрелого решения жениться.

Но…

Я не могу. Поводья выскальзывают.

Чтоб его! Что с ним не так, а?!

– Я только после свадьбы дам, – говорю по факту, но, блин, абсолютно невпопад.

Плохо. Очень плохо.

Глядя на накатывающие на берег волны, втягиваю запах соли и водорослей и лихорадочно соображаю, как вести переговоры.

Нечаев смеется. До сих пор считает, что загоны про свадьбу – тупо прикол. А у моей нервной системы от его смеха случается эпидемия свирепого гриппа со всеми вытекающими на расплодившуюся было толпу последствиями.

Глушу все, буквально на миг, чтобы накопить силы и, подбирая под себя ноги, стремительно дернуться по сиденью к Нечаеву. Вдавившись грудью ему в грудь, ловлю сосками какие-то инопланетные волны. Кажется, гребаной вибрации хватит, чтобы призвать на землю все космические корабли Вселенной. Расплываясь, она если не оглушает, то утаскивает в многомерное пространство с не такими однозначными законами точно. Сдерживаю стон, но не вздох.

На этом облаке, обхватывая ладонями лицо Егора и потираясь о него носом, и толкаю сгенерированную бьющимся в панике мозгом речь:

– Я стала фанаткой дыма, моторного масла, сандала и мускуса… Тебя, Нечаев. Я стала фанаткой тебя, представляешь? Слышишь, как задыхаюсь сейчас? Потому что ты! Из-за тебя! Тобой надышаться не могу! Что творится внутри, представляешь? Я вся пылаю. Каждую секунду одна из клеток сгорает и осыпается жаром в низ тела. Туда, куда ты так хочешь попасть. Я тоже хочу. Чувствую это постоянно. Чувствую напряжение и дикую, перманентно растущую потребность в тебе. Там. Готова принять весь твой потенциал. Но для этого мне нужны гарантии – акт на собственность и твоя фамилия. Иначе никак.

[1] Здесь: сейв – кнопка сохранения в игре.

Эпизод двадцать третий: Без тормозов.

Признания Немезиды, ее голые фотки, прикосновения – это, мать вашу, долбаный фулл-хаус[1]. На подкреплении голос, от которого у меня отлетает душа, и запах, ради которого я эту душу вверяю темным силам.

Пусть все то, что Агния в эти секунды транслирует, отдает внезапным помрачнением восприятия, сознания, рассудка. Пусть звучит, как расшифровка обсессивных галлюцинаций. Пусть, блядь. Мне похуй. Так похуй, о чем самая крайняя часть ее речи. Похуй на последствия, ответственность и обязательства. Все атрибуты власти к тому моменту стоят колом. Так что уйти от соблазна я даже не пытаюсь. На срыве прибираю лукавую к рукам и, купируя очаг гребаного безумия, припекаю ее болтливый рот своим.

Филатова ломается чисто на импульсе, не возражая в целом против контакта. Ведет плечами, которые я сжимаю, вверх и назад. С адски горячим стоном и свойственным ей одной рафинированным эротизмом проседает.

Ох, блядь…

Напрашивается же. Пиздец как напрашивается.

Метнув языком по кольцу ее губ, пробиваюсь внутрь. Стремительно собираю высший сорт запрещенки, на которой вот-вот да все никак не сторчусь.

Что она там говорила про клетки? Чувствую, как разрушаются мои.

Немезида урчит на кошачьем, создавая разрывные вибрации – внутри себя, между нами, во мне.

– Нечаев… Ты мой, понял?..

Не уверен, что именно слышу это агрессивное заявление, потому что целоваться мы, вроде как, ни на миг не перестаем. Все лишь набирает обороты. Но каким-то чертовым образом Ага свои права, блядь, предъявляет.

Я спохватываюсь и тоже наваливаю. Без мозгов же.

– Это ты – моя. Не путай. Ты. Ты – моя. Пизда тебе. Пизда.

Разгон ебашит эпический.

Повизгивая, Филатова в трясучке, как будто на переизбытке эмоций и ощущений, дергается то вверх, то вниз. Держу сученьку, пока она напирает и в растущем исступлении вцепляется мне в уши, волосы, шею.

Качели так раскачивает, что кажется, в какой-то момент со скрипами, рисуя искрами солнышко, тупо по оси пойдем.

Человечество не в курсе, а у нас, походу, исторический день. Два симбионта в борьбе за власть спаиваются в один организм, чтобы на выходе в открытый космос атаковать планету ни в чем не повинных гуманоидов.

Немезида то и дело рычит. Все действия с явно отбитой головой совершает, а целует при этом чувственно, нежно. Пока я жру ее рот, столь же одержимо засасывает глубже. Для этого меня на себя и тянет. Для этого загоняет под кожу когти. Для этого лезет все ближе, все выше, пытаясь оседлать.

Трудно держать контроль, когда вся моя жизнь распадается на атомы.

Перекреститься или раздеться?

Упасть на колени…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Наездница.

Догги.

Шестьдесят девять.

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Я вся пылаю.

Тоже хочу.

Готова принять весь твой потенциал.

ФОТКИ. ФО-О-ОТКИ…

Я реагирую не только на контакт в настоящем, но и на все то, что было до него. На доводящую до перегруза красоту обнаженного тела Филатовой. На ее резкие развратные, почти что любовные признания. На все намеки и чертовы загадки. На травящие волю меткие обещания. На каждый элемент нового уровня наших ни хрена не понятных отношений. На все то, что напрочь лишило не просто сна – покоя в принципе.

Сокрушался и раньше, что запечатлен на проклятой А.Г.Н.И.И чересчур мощно. Но только после перехода на уровень выше допер, насколько охуительно фатально все может быть.

Филатова довела меня до состояния лютого возбуждения, требующего разрядки по сто раз на дню. До боли в хоботе, отеков и синяков на нем. До полной, сука, зацикленности.

Руки стер – это, знаете ли, тоже не гипербола. Такое реально. Стер руки, член и слой какой-либо адекватности со своего, мать вашу, тотально ограниченного мозга.

Знал тело Немезиды в подробностях, за исключением пары, несомненно, важных пробелов. Ясен черт, это не давало мне существовать нормально.

За столом трещали про формулы, стихи, и как сложно все это было учить. В целом согласен, непросто. Откуда только резерв той памяти, что взяла в архив Немезиду? Там ведь стопудово тысячи файлов с мельчайшими деталями всех участков. Мозгу похрен, сколько все это весит. Он существует, чтобы пушить непрерывными командами половую систему, требуя производить повышенное количество ДНК-содержащих сперматозоидов, будто размножение путем совокупления – наша единственная возможность выжить.

Ебаный, ебаный ад.

М.А.Г.И.Я.

Когда имею рот А.Г.Н.И.И., в башке нещадно рвет залпами. Да по всему телу, чего таить, высаживает. А она еще седлает мою ногу, присасываясь к бедру той частью себя, которая меня, не скрою, интересует сильнее всего, и одновременно с этим натирает коленом мой многострадальный, но до хуя жаждущий член.

Немезида называет его ядерным потенциалом или более лампово, в минуты слабости, кабачком, но сейчас, видит Создатель, он включается, как меч джедая. Воет, мать вашу, сиренами и куда более телесные сигналы подает, изо всех потуг предупреждая, что подобные манипуляции, несмотря на измочаленное дрочкой состояние, чреваты не просто воспламенением реактора, а самым настоящим взрывом.

Радиоактивный атом быстро расходится. Под видом гормонов накачивает сначала по гланды, а потом – тупо по крышечку, чтобы беспрепятственно кидать оттуда по чувствительным точкам разрядами, дробить их различными реакциями, вызывать спазмы и судороги, замыкание нервов и выжигающие плоть вспышки.

Е-е-ба…

Я пытаюсь вспомнить, что такое инсульт. Может ли он случиться со мной, если напор крови порвет член? Или это сугубо внутреннее? Что хуже: разрыв члена или необратимые повреждения головного мозга?

Но анализировать, а уж, тем более, опасаться чего-то не получается.

На определенных фазах меня лишь плотнее примагничивает к Агнии – ртом и остальными, сука, частями. Сжимаю ее так, что слышу хруст.

Лишь бы не ткани… То есть, кости – тоже не вариант…

Блядь…

А Филатова еще и бомбит:

– Трогай меня… Трогай своими лапами…

По факту приказывает. Только мне похуй.

Понятия не имею, во что конкретно она меня втягивает, но так хочу ею владеть – абсолютно все побоку.

С трескучей влагой размазывая одуряюще богатый прущей меня запрещенкой рот лукавой, нахожу теми самими лапами задницу, с которой давно сбита под поясницу юбка. Заставляя ее мычать, хорошенько мну. А после, прихватив крепче, толкаю всю Агу по своей ноге, как токоприемник троллейбуса по проводам. В выданных в связи с этим реакциях она беспощаднее, чем когда-либо. Кроет же так, что все поле звенит, пока шьет косыми по телу.

– Ы-ы-ыгорыныч… – топит она с растяжкой.

И вдруг… Все обрывается.

Оттолкнувшись от меня, Немезида, изящно поправляя на лету юбку, соскакивает задницей, которую я только-только массировал, на свою половину сиденья. Приглаживает волосы, утирает рот, прочищает горло и, поймав ступней песчаную поверхность, как ни в чем не бывало раскачивает долбаные качели.

Я, блядь, кочевряжусь на остатках неподавляемой тяги и тупо всей плотью шизею, но заставляю себя крутить, так сказать, барабан, помогая ей шатать этот долбаный шатер.

Что там дальше?

Один, два, три…

– И? Что сказал Роман Константинович? Боже, он, должно быть, потрясен, что ты не едешь в Канаду! Бедный! Я прям волнуюсь! Как принял, а??? Ну что ты молчишь?!

Потому что смотрю на нее и пытаюсь понять, что это, мать вашу, было?!

– Ты гасишь без пауз. Мне куда свое вставлять? – давлю с трудом, все еще не врубаясь, в какой реальности после крайнего отлета мы, блядь, «проснулись».

Она гонит? Она все-таки гонит?

Че за хрень?! Ради чего???

– Ну вот сейчас и вставь, Егор! Вставь! Только не отчитывай меня, ок?! Отвечай!

– Для начала притуши тон. От тебя пухнет голова.

– Не указывай мне! Болезный!

– Блядь… Вот че ты за чума? Фром Сучландия. Общаться с тобой в реале – вообще не в масть, – информирую, поднимаясь.

– В смысле? – лупит с возмущением, следом вскакивая.

– Поймешь – пиши, – припечатываю. – Знаешь меня. Разжевывать базу не буду.

И на растрепе, без конца порываясь вернуться, заставляю себя, на хрен, валить.

Что ей, мать вашу, надо? Она угорает? Как можно так косить? Блядь, зачем?

Шагов пять, и Филатова снова, сука, поражает в самое сердце, догоняя.

– Егор… Егор?.. Егор!.. Ну подожди ты, пожалуйста… Да, ты прав! Прав! Я некрасиво себя повела! Это все нервы! Егор!

[1] Фулл-хаус – сильная покерная комбинация, состоящая из трех карт одного номинала и двух карт другого номинала.

Эпизод двадцать четвертый: Обезоруживающие метания.

С учетом уровня привязки и всего, чем Филатова последние дни прикармливала, я, честно признаться, прежде всего от самого себя в ахуе – смог ведь уйти на первых же намеках на фальшь. На первых же признаках заступа за границу допустимого. На первых же симптомах задетого, ебись оно все в рот, достоинства.

А может, меня погнал банальный, чтоб его, страх?

Ведет же рядом с ней до потери принципов, ориентиров, той самой чести.

Мать вашу.

Себя. До потери себя.

Неспособность контролировать ситуацию так или иначе вызывает то глубинное беспокойство, которое держит весь процесс на психоактивном треморе, и которое крайне быстро через мощный взрыв переходит во что-то большее, стоит мне лишь поймать в поведении Аги какие-то непонятки.

Она же Филатова.

Играет. Стопудово играет.

Не дебил. Знаю ее.

Есть какая-то цель.

Столько могли бы попробовать вместе…

Ты выбирал для первого раза…

Я обозначила тройку на будущее…

Нагруженные желанными смыслами фразы держат, сука, как якоря. Но я, блядь, иду. И дошел бы, если бы не наше, но все же Величество не рванула вслед. Именно то, что лукавая, отбросив гордыню, которой, к слову, из-за ее размеров стоило бы присвоить отдельное имя и выписать паспорт, бежит за мной – окончательно всю систему кладет.

Останавливаюсь, позволяя себя догнать.

Насыщенная гормонами кровь бросает бурные потоки мне в голову и застывает в ушах, давая понять, что только там существуют барьеры, которые она пока не может, но будет пытаться сломить. А вот сердце уже от души надрывается, в стенаниях разваливая свой уютный курятник. Ему-то заряженного химией кипятка явно не хватает. У него от этой ширки вполне очевидная ломка.

А.Г.Н.И.Я. обходит меня, чтобы встать фейс ту фейс.

В боксе перед поединком есть такой ритуал – битва взглядов. Между нами разворачивается нечто подобное. Будущего серийника по мужским сердцам феерически кроет злобой. Ее она в меня, вместе с тридцатью тремя обещаниями жестокой расправы, и вливает. Склоняя голову набок, с холодным прищуром принимаю.

Этот ебучий холод т а к о й, блядь, натужный, что даже смешно.

Ведь в реальности все недюжинные силы уходят на то, чтобы: а) не замечать красоты Немезиды; б) игнорировать оставленное ею на моем бедре мокрое пятно; в) игнорировать кляксу в собственных кальсонах; и г, сука) тормозить ментальную раскрутку последних и чуть более ранних событий.

– Как ты смеешь бросать меня? Как можешь?! Вот так просто??? После всего??? – гасит с обидой и прошивающей ее, а рикошетами и меня, яростью. – Ущемился, и все? Можно уходить? А ты не думал, что я ради тебя стараюсь? М? Не думал? Конечно! Ты же ради меня на поступки не готов! И полшага навстречу не сделаешь! Одна ошибка, и ты все обнуляешь! Плевать тебе на мои чувства! И чему я удивляюсь? Ничего нового! Печешься только о себе и своих принципах! Понимаю! Но от этого не меньше ранит!

Меня воротит от этой информации уже потому, что она подана ором. А когда меня воротит, я не вслушиваюсь.

– Научись, блядь, разговаривать, – чеканю жестко.

Филатова от возмущения аж задыхается. Задыхается и бросается на меня телом. Телом, на контакте с которым меня, сука, тупо на дуршлаг расстреливает. Мозги чернеют от похоти. Прихватывая тугую талию Немезиды руками, слабовольно принимаю весь вал уведомлений, которые в ярких подробностях демонстрируют, что бы я мог с ней делать, не будь таким гордым ослом.

Лукавая тем временем, столкнувшись со мной лицом, сбивчиво шуршит:

– Я не могу спокойно разговаривать конкретно с тобой, Нечаев. Не могу скрывать свои чувства. Сдерживать их – выше моих сил. Когда пытаюсь, все выливается либо в бред, либо в крик, который, по итогу, вытягивает истину. Я от тебя без ума, разве ты не видишь? Я просто, просто не могу-у-у…

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Как этот частокол ебашит по всему живому, размазывая в кашу.

А она еще – эта проклятая Королева – на сбивающем в очередной раз с панталыку одержимом срыве, сжав мой баштан ручками, бросается его лихорадочно расцеловывать. Губы, нос, глаза, брови, скулы, щеки, лоб, подбородок – везде до искр из глаз и сверчков в ушах причмокивает. И именно в таком, словно бы безудержном, хаотичном порядке.

Естественно, вся моя стойкость скатывается по тому самому женскому органу, который всем нам так нравится.

Так что, когда губы Аги в очередной раз оказываются у моего рта, резко запускаю пятерню ей в гриву, сгребаю в жменю у затылка и отрываю от себя, чтобы, играя желваками, пронзить садо-мазо взглядом. Мазо в примеси, потому как попутно, ясен хер, провозглашая над ней власть, терзаю не только ее, но и себя. Качающее желчь неясного происхождения «солнышко[1]» на спазмах аж проваливается. Уходит в ебучий тоннель, подтягивая с судорогами все смежные волокна.

Истребитель А.Г.Н.И.Я. целится мне прямо в глаза. Никакого чертового страха и в помине нет. В этих хищных раскосых плавится восторг, словно я для нее в самом деле кто-то на порядок выше.

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Да, мне в кайф ее подчинять. Особенно когда она так резко и так неприкрыто сдает позиции. Скрипнув зубами, набрасываюсь на ее чертов рот. С разбегу углубляюсь. Если не сказать, закапываюсь. Она же влажная, горячая, ядучая и податливая. Имею от души. Утверждаю свое главенство.

Ну и ласкаю, че уж.

Люблю же ее. Люблю, будь она неладна.

Эти блядские губы, острый язык, мощный ум, сучью натуру, бешеную энергетику, охуенную фигуру… Всю ее.

«Я от тебя без ума, разве ты не видишь?»

Я говорил про фулл-хаус? Сейчас она, сражая своей покорностью, нежностью и якобы доводящими ее до исступления чувствами, определенно, флэш-рояль[2] выкатывает.

– Да, да, да-а-а… Используй мой рот, Нечаев… – тарахтит заведенная с той самой тональности, которая не поднимается в воздух, а бьет прицельно в меня. Обрабатывая, чувствую, как встают дыбом волосы, как тело ловит какие-то предельные импульсы, и как член, словно детоксикатор, собирает на себя всю химию, хмель, грязь, шлаки. Собирает, но не перерабатывает. И даже не нейтрализует. Раздувает что-то нереальное. Что-то, с чем невозможно жить. – Я без тебя не могу, не могу, не могу, Нечаев…

– Я без тебя тоже, Филатова. Хочу тебя. Хочу.

Приступ острого психического расстройства ширится и становится общим, потому как А.Г.Н.И.Я., намеренно или случайно, тут уж хрен разберешь – таки утаскивает меня в заколоченный ею шторм.

Утаскивает и, сука, снова смывается.

Разворачиваясь, палю удирающей вслед. На самом деле она не спешит. Двигаясь мягко, манко и дико женственно, покачивая своей дьявольски шикарной задницей, зовет за собой. Задницей, которая всего пару минут назад была у меня в полном доступе.

Бля-я-адь.

Еще немного, и счет пойдет на часы. Потом – дни, месяцы… И, в конце концов, на года.

Готов ли я вспоминать, как близко был? Думать, почему не получилось. До помутнения прикидывать, могло ли получиться. И фантазировать, что было бы, если бы получилось. Готов?

«Трогай меня своими лапами…»

«Используй мой рот…»

Шкуру прочесывает ударная, как стремительная аллергическая реакция с последующим анафилактическим шоком, дрожь, едва допускаю, что Филатова все же не играет, а периодами реально не владеет собой.

Особенно когда говорит со мной, будто на пике экстаза, затяжными эротическими звуками:

«Ы-ы-ыгорыныч…»

С таким невменозным кайфом мое имя еще никто не стонал.

Почему же она без конца соскакивает? Что за метания?

Злюсь, сука. Тревожусь, как тварь. А, один черт, не уношу ноги.

Морщась, кидаю мешающую жить херовину на нейтралку. Пах буквально распанахивает всполохами, но я сцепляю зубы и иду за Немезидой. По дороге, не теряя впечатляющую красоту из вида, еще и туфли ее подбираю.

Что за крейзи, мазафака, в самом деле?! Домой как собирается ехать? Или думает, что тут некому пиздить? Кругом одни шакалы! Вот хотя бы этот черт ебаный, который, поймав Филатову в фокус, с тупой ухмылкой дергается со своего шезлонга, явно собираясь припустить, как псина, пока я не вгрызаюсь ему в морду озверевшим взглядом.

Давай, мразь. Еще один сраный шаг, и ты, сука, горбатый труп.

Вафледрон пошатывается и выкидывает руки, знаменуя о капитуляции до начала боевых действий.

Мать вашу.

Теперь мне даже жаль, что махача не будет. Кровь-то, какие мантры себе не читай, так и кишит чем-то живым, разрушающим и побуждающим к действиям.

Что, если бы меня уже не было? Как я мог подумать о том, чтобы оставить здесь Филатову? Сколько еще будем так бегать? Как понять ее, если я себя не понимаю?

«А ты не думал, что я ради тебя стараюсь?»

Думал. Знать бы еще зачем.

По пляжу, перерезая мне путь, несутся дети. Следом, на полном чиле, бредут их сверхрадостные родители. Нет, я в курсе, что после свадьбы есть жизнь. Примеров до хрена. Но сейчас срабатывает именно этот. Как запланированный спецэффект в фильме средней паршивости, он переключает с вайба гремучей агрессии в вайб вшивой романтики. Притопив в этом направлении, я даже улавливаю играющий на территории ресторана трек, в котором мужик поет, что он типа своей эту жизнь отдаст.

Ну, круто, че. Молоток.

Я не такой. Точка.

Но за грудиной что-то разбирает. Невозможно стопорнуть.

[1] Здесь: солнышко – солнечное сплетение.

[2] Флеш-рояль – последовательность из пяти одномастных карт, начинающихся с туза, например: Т, К, Д, В, 10. Самый сильный расклад в игре.