Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод пятидесятый: Анатомия.
Кровать напоминает мне доску Садху – ту самую, утыканную гвоздями. Вот на ней я, прижав ладони к животу, и лежу. Даже подушки и плед, который я то натягиваю, то снова спихиваю, не делают эту пытку мягче.
Мы с Нечаевым не спим и находимся в опасной близости. Он в радиусе действия моего внутреннего радара, я – в зоне его поражения.
Все потому, что матрас пришлось сдвинуть параллельно моей кровати, чтобы он видел телевизор. Пока ели, еще относительно терпимо было. Не настолько напряжно. А потом… Стены стали сужаться, воздух – уплотняться, тело – раскаляться.
Середина ленты, а я на пике.
Кожу покалывает, мышцы ломит, в горле першит… И вообще – дико жарко! Я без конца пью воду, пытаясь тушить внутренний огонь. Нечаев тоже пьет. Из той же бутылки. Мы ее почти прикончили.
Знаю, было бы легче, если бы не смотрела в его сторону. Но, блядь… Здравый смысл рядом с ним всегда страдает. Освещение меняется согласно происходящему на экране: комната то тонет в темноте, то озаряется вспышками… Я же то и дело пялюсь на Егорыныча. Он лежит на спине, закинув руки за голову. С неподдельным интересом тупит в экран. Мне только в плюс. Беспалевно любуюсь профилем. Его скулы горят, ресницы подрагивают, губы большую часть времени остаются приоткрытыми – я почти уверена, что ему тоже жарко. Временами он их, конечно, поджимает. Аж челюсть массивнее и жестче становится, все линии лица заостряются. После, как правило, дергается кадык. Затем вздымается грудь и оживает весь рельефный каркас тела. Даже спрятанному под штанами инструменту психологического давления дают ход. Господи, так и манит.
Вздрагиваю, когда Егор, приподнимая руками голову, вдруг поворачивается.
Твою ж мать…
Ловит меня за подглядыванием, но после секундного замешательства делает вид, будто ничего кринжового в этом нет.
– Это тот же чувак, которого в самом начале в том диком обряде крутили? – спрашивает, кивая на экран.
Заливая мою кожу смущением, организм, вероятно, использует всю доступную палитру красок. Безжалостно. И то, что вокруг полумрак, вряд ли скрывает это от Нечаева.
Громко прочищаю горло. Упираюсь ладонями в матрас и подтягиваюсь выше в надежде, что в сидячем положении смогу свободнее дышать.
– Откуда я знаю? – выпаливаю раздраженно. – Они тут все на одно лицо. Еще наряды эти…
Егор снова смотрит, задерживает взгляд, и гвозди подо мной превращаются в тлеющие угли.
– В ритуале чувак был голым.
– И что?
– Я думал, тебе такое заходит.
– Обнаженка??? Совсем обалдел? – голос не повышаю, но гневных ноток в нем явно становится больше.
– Я про историю, злюка. Тебе же нравится вся эта старина.
Я бурно выдыхаю, перестраиваюсь и, по итогу, чуть-чуть сдуваюсь.
– Этот шлак рядом с историей даже раком не стоял.
Нечаев ржет и совершенно спокойно заявляет:
– А по мне – норм. Атмосфера есть, и заебок.
– Тебе все норм. Ты же неразборчивый, – расхожусь я. Но говорить совсем прямо пока не решаюсь. Проявляюсь через фильм: – Герой какой-то дебил! Любит эту рыжую, но ни черта не сделал, чтобы быть с ней!
– У тебя, блядь, все так просто, я хуею, – огрызается Егор, понимая, что дискуссия затрагивает личное. Лицо снова становится серьезным, а голос – твердым. Но он не подрывается, чтобы вступить со мной в настоящий спор. Даже руки из-под головы не вынимает. Продолжает таращиться на экран. – Не все можно бросить ради телки. На герое долг. Он защищает свой народ.
– Ха! И кого, скажи на милость, он защитил? Деревня разрушена, все поля сожжены, скот убит… Он просто лох! По максимуму. Тупее я, вероятно, еще не встречала.
Нечаеву мои слова явно не нравятся. Скашиваю взгляд, в этот раз это выглядит так, словно мне удалось пробить сквозь какую-то броню и задеть по-настоящему важное.
– Подобные набеги для них – постоянка, – чеканит после небольшой паузы. – Кто бы ни правил, это нереально остановить.
– Да он сам их спровоцировал! Начал мстить за отца – о-го-го, какой! Кинг-конг! Бойтесь все! Развязал,придурок, войну, не имея ресурсов, чтобы ее выиграть! Еще одна весна – всех положат, увидишь! Может, этот трус-недоумок и останется… Нужна же драма! Вот покажут его в конце на пепелище вместе с его блеющей, как овца, женушкой… Ну скажи, нормально, да, что он женился? Такое ощущение, что ему просто нравится страдать! А мне смотреть на это противно!
– Его народ голодал, – резко обрубает Нечаев. – А у нее были земли, которые дали урожай. Ты, блядь, вообще не прослеживаешь логику? Включи мозг. Сейчас он держит границу и готовит масштабное нападение.
– Силами своей бабы!
Аллилуйя! Егор поднимается. Садится по-турецки – прямо напротив моей кровати – и, тыча в меня пальцем, жестко раскидывает по своим понятиям:
– При чем здесь она? Че ты несешь? Ее войско – теперь его люди.
– Очень удобно!
– Разумно, блядь.
– Он продался!
– Че ты чешешь, а? – в низком голосе, словно ток, которому не дают выхода и доводят внутри до замыкания, курсирует ярость. – Продался бы, если бы женился на рыжей, с семьей которой вся заваруха веками мутится. А брак с союзниками – это классика. Если у тебя от злобы провалы в памяти, открой интернет и задай вопрос, сколько таких случаев в истории, бля, было. Некоторые вообще-то умеют руководствоваться мозгами, а не эмоциями, – добивает, постукивая пальцами по виску. – Прикинь?
Еще месяц назад я, скорее всего, набросилась бы на него с кулаками. Но сейчас я немного другая. Не настолько радиоактивная. Вечно сомневаюсь и вижу сплошные проблемы. Просчитываю и все меньше действую.
– Уж явно не ты, – коротко и ехидно смеюсь. – И не этот недоумок! Не захотел бы мстить, никакой войны бы не было!
Нечаев сжимает челюсти. Смотрит пристальнее, чем я бы хотела. Вызывает дрожь.
– Хочешь поговорить о чем-то конкретно?
Я фыркаю, хотя сердце скачет.
– О чем, например?
– Например, о нас, – произносит ровно, почти спокойно, не отрывая от меня глубокого тяжелого взгляда. – О нашей войне, которая…
Оторвав голову от подушки, подаюсь вниз, чтобы тормознуть:
– Нет.
Свисаю, волосы рассыпаются… Есть желание склониться еще ниже. Еще лучше, чтобы потянулся он. Жалкие же сантиметры остались! В его глазах горят искры, в моих, я уверена – тоже. Но нет, ни один из нас не двигается. Только сжигаем друг для друга кислород, чтобы дышать общим перегаром, заряженным немыслимым количеством химии.
– Ок, – хрипит Егор. – Возвращаясь к фильму… Выключаем или смотрим дальше?
– Смотрим, – шепчу я, падая обратно на подушки. – Хочу увидеть, как этого придурка размажут.
Нечаев с кривоватой, явно не радостной усмешкой дергает головой. Тянется к стоящей рядом с кроватью бутылке, выпивает всю воду и, жестко сминая пластик, встает.
– Покурю, – информирует, на ходу бросая тару в урну.
Странно, что соизволил объяснить. Грязная одежда, к слову, так и валяется.
Я жму на паузу. Закусывая губы и поджимая пальчики стоп, какое-то время за ним наблюдаю. Эта широкая спина в сочетании с узкими бедрами не оставляет мне шансов. Залипаю, пока Егор не скрывается на балконе.
Чтобы зря не маяться, вскакиваю на ноги. Собираю посуду, подхватываю ту самую одежду и выхожу из комнаты. Пару минут на кухне, пару в ванной и как раз вовремя возвращаюсь.
Нечаев уже лежит. С телефоном.
Меня мгновенно, без какого-либо анализа, охватывает ревность, хоть и слышу, что он тупо видосики смотрит. Может, в них полуголые девки?.. Кто знает!
Шагнув через него, заскакиваю на кровать.
– Включаем? Или у тебя другие планы нарисовались? – спрашиваю резковато.
Он откладывает мобильник, отражая мое нападение одним только взглядом. С его энергетикой этого реально достаточно. Я передергиваю плечами, чтобы стряхнуть разлетевшихся мурашек, и снимаю фильм с паузы.
Около получаса следим за событиями молча. Меня даже начинает морить сон – усталость и поздний час сказываются. Но в один момент герой врывается в замок своей бывшей возлюбленной, и я сразу бодряком. Присаживаюсь, подтягиваю колени к груди, обнимаю их руками, покусываю подушечки пальцев… Сердце скачет, пока они ссорятся, раскатывая ультраскоростную трассу от горла до узлового гнезда под пупком.
Поцелуй, и меня изнутри скручивает.
– Надо же… Никакой гордости… – комментирую сдавленно.
Голос выдает с головой.
Но Нечаев ничего не говорит. Даже не поворачивается. Спокойно пялится на экран.
Обычно я с первых минут могу примерно прикинуть уровень откровенности фильма. Не нужно даже в описание лезть. Но сегодня меня ждет шок. Ничего же не предвещало, и вдруг… Они срывают друг с друга одежду и начинают сверкать непотребством. Гениталиями, в том числе. А после падают на ближайший тюфяк и принимаются самозабвенно трахаться. Со всеми полагающимися движениями, стонами, взглядами, поцелуями… Мы с Нечаевым одномоментно перестаем дышать. А через пару секунд, напротив, делаем это слишком очевидно.
Сцена затягивается.
Мы вроде не маленькие, чтобы перематывать, выбегать из комнаты или хихикать. Но, блядь, тело так гудит от резко рванувшего возбуждения, что хочется сделать хоть что-нибудь.
Егор без конца сглатывает, сдвигается и пару раз поправляет стояк. Торчит он у него – просто дай Боже! Нечаев явно хочет близости. Жестко. Здесь и сейчас.
У меня буквально все тело ноет, требуя того же. Особенно больно становится между ног. Там собирается основной жар и со страшной силой пульсирует. Возбуждение выходит из меня во внешний мир. Окутывает всю. Кружит голову. В глазах назревает жжение и следующее за ним наводнение. Кровать подо мной уже просто полыхает.
Будучи неуверенной, что смогу оставаться в сознании, отрывисто вздыхаю.
Нечаев тут же реагирует. Дернув башкой, шумно тянет ноздрями воздух и накрывает верхней челюстью нижнюю губу. Потом и вовсе поднимается, с несвойственной ему неуклюжестью смахивая на пол телефон. Тот подскакивая, летит через всю комнату прямиком к стене.
«Сдается… Первый…» – думаю я.
Но триумфа не чувствую. В отключке даже гордость. Еще несколько струн вместе с дыханием рвется. Как же легко было осуждать героиню… Теперь вот собственное тело вынуждает стать беспринципной.
– Если хочешь, можем поцеловаться… – толкаю задушенно, лишь бы не позволить заметавшемуся по спальне в поисках телефона Нечаеву уйти. Помимо мобильника в полумраке комнаты уже пострадал отбитый его ногами пуф и ими же со скрипом сдвинутый напольный вазон. – Хватит тут все громить.
Эпизод пятьдесят первый: Финальные титры.
Не буду врать, что Нечаев молниеносно реагирует на цель, стремительно перестраивая свой маршрут с ванной на меня.
Нет.
Для начала каменеет. Выдавая, как его прихватывает изнутри, берет две-три секунды, чтобы продышать удар.
Наблюдая за тем, как его плечи вздымаются, мышцы раздуваются, а кулаки сжимаются, у себя аналогичную функцию стопорю. Просто не могу иначе. Сцепляя руки, которыми все еще обхватываю ноги, крепче, цепенею.
По нервам ходит какой-то пульс. Полная дичь, что сопровождается он сухой, дробной трещоткой, словно вся цепь – это перепутанные хвосты гремучих змей.
Егор разворачивается.
В спальне по-прежнему минимум света, но в тех лоскутах, что ложатся на его лицо, выхватывая частично из тени, я четко вижу удивление. Кроме него есть последняя стадия голода, острое недоверие и жесткая настороженность.
– Ты серьезно сейчас?.. Или как обычно?.. Мне не до приколов, Ага…
Голос не теряет силы, в наличии даже хваленая нечаевская сдержанность, однако при этом в особо резких нотах уже хорошо слышен скрип тормозов. Да и… Все фразы оборванные. А это уж точно не его стиль.
Я совершаю ровный, но чересчур выразительный вдох и, не меняя позы, покачиваюсь, подобно фигурке на приборной панели автомобиля. Лицо горит, требуя хоть какого-то адекватного вмешательства во внутренние процессы, а я лишь с размахом прохожусь по верхней губе языком.
Не хочу, чтобы Егор считал меня легкодоступной. Думал, что со мной можно так, как с Эмилией… Но откатить назад уже не могу.
Стараясь держать марку, как и положено королеве, снисходительно приказываю:
– Закрой дверь на замок, Нечаев, и иди сюда.
Миг спустя задыхаюсь, понимая, что своим поведением снова отталкиваю его. Но Егор, как ни странно, в ответку характер не показывает. Не предпринимает ни одной попытки поставить меня на место. Разве что взглядом… Его я выдерживаю, зрительно подавая сигналы бедствия и сожаления. И Нечаев разворачивается, чтобы выполнить мою просьбу.
Замок у меня громкий. Но сейчас я не слышу щелчка. Из-за гула в ушах какое-то время вообще ни хрена не улавливаю.
Немое кино.
Нечаев идет обратно. Его губы двигаются. Он, блядь, что-то говорит! А у меня ноль. Словно полная дура, смотрю снизу вверху, с каждым его шагом раскрывая все шире глаза. Черт его знает, что там на экране происходит, но пока Егор направляется ко мне, освещение прыгает. У меня аж слизистую жжет. Хотя, скорее всего, дело вовсе не в бликах.
– …Что скажешь?
Звук так резко «включается», что я вздрагиваю. Спешно мотаю головой, выдавая нечто неопределенное: ни «да», ни «нет». Пусть сам решает, что это значит.
Но Нечаев, дойдя до кровати, останавливается. Смотрит, явно дожидаясь полноценной реакции на те самые слова, которые я упустила.
Падать еще ниже, признаваясь, что из-за слишком сильного волнения произошли «поломки в аппаратуре», я не хочу. Поэтому, обновляя багровый окрас, расцепляю кисти и отвожу руки назад, чтобы упереться в матрас. Откидываю голову и, прерывисто дыша, стыну в ожидании.
По лицу Нечаева идут помехи – дергается ведь не один нерв. Он даже не пробует взять их обратно под контроль. Либо же просто не может. Тяжко выдохнув, смотрит на мои губы, как на пусковой механизм, с нажатием на который в небо полетят ракеты.
Что же ты медлишь? О чем говорил?
Сглатываю, совершаю резкий натужный вдох, и моя грудь начинает дрожать, пытаясь вместить слишком много всего одновременно и не справляясь с задачей. Егор наблюдает за этим, выдавая через взгляд поистине болезненное влечение.
Блядь… Блядь… О чем же он говорил?
Сейчас этот вопрос реально разъедает изнутри.
По вискам Нечаева точатся струйки пота, и когда он, наконец, наклоняется, одна капля срывается вниз и плюхается мне на шею. Моя кожа горячая, а остывшая в полете влага холодная – контраст убийственный. Я так содрогаюсь, что руки в локтях подламываются. Но Нечаев как раз ловит ладонью мое лицо и таким образом удерживает, не позволяя рухнуть.
Глаза в глаза на короткой дистанции – это острая вспышка безумия. Хуже чумы. Чума сжирает плоть, а у нас страдают разум и душа.
Мое сердце дробится и раздает себя по частицам, чтобы забить пульсацией каждый чертов уголок тела. Губы распахиваются, пытаясь взять вдох, и то, во что превращается процесс естественной вентиляции легких, ощущается максимально ненормальным. Впрочем, как и все то, что будет происходить дальше. Я дышу, словно выброшенная на берег рыба.
Скользнув ладонями по простыне, снимаю с них лишнюю влагу и отрываюсь от матраса, чтобы обхватить лицо Егора.
– Рот в рот. Быстро, – лепечу едва различимым шепотом, пытаясь нагрузить его новыми требованиями по ситуации, в которой он спасает меня.
В черных сферах обожаемых мной нечаевских глаз тут же запускается одуряющий раскрут подавляемых желаний. Он выдыхает прямо мне в рот и осторожно прижимается губами. Но осторожно – не значит слабо, если судить по воздействию. Протоколы безопасности один черт нарушаются, и в доведенном ожиданием до аварийного предела теле взлетают те самые ракеты. Я проваливаюсь, до последнего думая, что Егор и на этот раз удержит. Однако он падает вместе со мной, потому что его тоже ведет. Успевая только коленом в матрас упереться, слегка смягчает перенос веса своего тела, прежде чем плотно накрыть мое, распластанное в невесомости. Ведь кровати я не чувствую. Тону в остром жаре. Тону.
Раскрытые от самого старта рты на миг размыкаются. Мы стукаемся зубами, так спешим восстановить контакт, невзирая на то, что организм, будто бы протестуя, запускает по всем ощущениям губительные процессы. Припадаем, создавая какой-то нереальный вакуум. Тянем друг из друга души. А завладев, принимаемся суматошно цепляться за плоть. Вбираем, сжимаем, посасываем… Воздух спальни рассекают соответствующие этим совершенно сумасшедшим действиям битые спринтерским дыханием звуки.
Фоном догоняет текучая, гипнотическая композиция, намекающая на конец фильма. Кажется, что она прям орет, обволакивая и утаскивая еще глубже на дно. Так бывает, когда над фильмом работают недотепы: музыка и некоторые спецэффекты звучат значительно громче слов.
Господи!
Забываю о ней, когда давление со стороны Нечаева усиливается. Он запускает мне в рот язык, и внутри меня становится настолько горячо, что после жесткого замыкания начинают плавиться нервы.
Воздуха больше нет. Его, блядь, просто нет. Ни внутри, ни снаружи. Есть только Нечаев… Его наглый, дико шустрый язык. Его густой и насыщенный, включающий за раз все рецепторы вкус. Следом столь же слаженно врубаются все доступные организму реакции. Тело трясется. Меня будто выталкивает из физической оболочки. Выталкивает и снова загоняет. Выталкивает и загоняет. Мечусь, как припадочная. На таких скоростях, что сознание плавает.
Наши конечности путаются, создавая свой собственный замес. В околопсихозном подвисании мне кажется, словно у нас их больше, чем по паре. У Нечаева так точно… Между моих колен сначала ерзает одна его нога, а после, когда он резко раздвигает мне бедра, вклинивается вторая. Третья конечность, выигрывая борьбу за стратегическое влияние, ложится мне на лобок.
Твою ж мать… Вот это гиря!
Я, на хрен, чувствую себя микроволновой печью, в которую сунули металл. А ведь Нечаев еще даже не сунул… Неважно! Внутри меня начинается хаотичная электрическая активность, сопровождаемая треском и искрами. Энергия вырабатывается беспрецедентная, но вот беда – она не распределяется по телу. С неконтролируемой отдачей фигачит в одну точку – мне между ног.
Я захлебываюсь. Вибрируя, смещаюсь. И сцепка между нашими ртами нарушается. Как зубья молнии, которую криво схватили бегунком, идут наперекосяк, так мы разлезаемся, хоть и пытаемся удержаться.
Бегло хапая воздух, я не прекращаю целовать Егора. Куда приходится, куда попадаю – щеки, подбородок, губы… Пока вновь языками не сталкиваемся. Закручиваем их в основном за пределами ртов. На чертовом расстоянии. Мышцы болят.
Нечаев вообще, как я в один момент понимаю, находится слишком далеко. Держится на вытянутых руках, поэтому нормально не клеится. Мне его царапать приходится – на затылке, плечах, шее… Ерзать под ним. Извиваться.
Он такой красивый… Мой мальчик…
Трепеща ресницами, хватаю крупным планом глаза, губы, нос и то, как сильно он дрожит. И все равно не щажу. Ни себя, ни его. Скребу по предплечья, побуждая опуститься, пока не сдается.
– Ах… – выдаю, задыхаясь. – Лядь, лядь…
Когда Нечаев сдвигается вниз, от рвущего напряжения, даже не умеющая звучать кровать скрипит. А уж я... Он же врезается своей палкой-копалкой прямо в вульву!
Господи! Мое тело кроет буря!
– Тихо ты, – шикает тихо, хрипло и строго.
И примагничивается ртом, чтобы наверняка заглушить все стоны. Языком загоняет их обратно. И я реально замолкаю. Едва дышу. Застываю, словно назревает странная необходимость: то ли чихнуть, то ли заново родиться.
Рассеянное пульсирующими спорами по организму сердце так лупит, что все тело гремит. Непонятно, чего сейчас добивается центр: привести меня в чувства или просто прикончить. Впрочем, мне все равно. На хрен, плевать. Я готова отдать целую жизнь за секунду происходящего. Что уж говорить о гордости?.. Этого качества и в помине нет. Выкорчевали.
Незаметно раскладываю ноги шире. Между ними мокро… Из меня будто разом выпустили весь жар. Этот жар оказался жидкостью. Неудивительно, что она та-а-ак мучила меня.
Да и сейчас… Еще есть. Еще. Еще. Еще.
Егор почти не двигается… Просто давит своим агрегатом, то усиливая нажим, то отпуская. Лишь пару раз покачивается. Медленно, медленно… М е д л е н н о… Словно я волна во время штиля, а он дрейфующее бревно.
Что за черт?..
Я бы царапала его, изодрала всего, заставляя действовать активнее, если бы не напряжение, сковавшее все тело. Наверное, мой клитор, так страшно пульсируя, распространяет парализующие толчки.
Это Нечаев целует… Целует… Соскальзывает в губ на шею, ниже… Я вообще не понимаю, где моя майка и каким образом у него во рту оказывается мой сосок. Хватая его за волосы, режу воздух частыми вздохами и рваными стонами. Простреливает же! Бьет током чудовищного возбуждения от бугорочка по запутанным разветвлениям на всю нервную систему.
– Ы-ы-ыгорыныч…
Он сосет жестче, словно желая забрать обратно то электричество, что уже разлетелось по моему организму, вызывая чертовы судороги. Частично ему удается – энергия устремляется к нему. Жадничая, я тяну его за волосы, чтобы оторвать от источника. Всхлипываю, беру новый вдох и прикладываю снова. Егор посасывает, вынуждая тихо хныкать. А потом резко возвращается к моему рту. Момент, когда пересекаемся взглядами, можно считать историческим – во время него случается маленький взрыв. Хорошо, что веки быстро наливаются свинцом и смыкаются.
Мы целуемся, покачиваясь, когда Нечаев снова влетает своим ядерным потенциалом мне между ног. Туда, где все уже настолько накалено, что и без него, как на Солнце, фиксируется аномальная активность. Ноги сами собой поднимаются вверх, чтобы зажать бедра Егора, потереться… Блядь! Проехаться по нему, как по железному столбу. Я могла бы даже попробовать совершить маневр, чтобы перекинуть Нечаева на спину. Но нет ни ресурса на это, ни времени. Внутри моего Солнца происходит вспышка класса Х. Выбросы плазмы бьют все известные рекорды, вызывая внутри меня магнитные бури уровня G5, радиационные штормы и полярное сияние, как на высоких широтах, так и на низких.
Меня колотит, рвет и ослепляет. Я, черт возьми, уверена, что сама по себе так свечусь, что у Нечаева появляются ожоги.
Звуков нет. Но лишь до определенного момента… Едва я падаю и совершаю вдох, в груди собирается бешеный стон, беспрепятственно устремляющийся наружу.
В этот раз Нечаев не затыкает меня. Ему не до того. Он резко подрывается, становясь между моих бедер на колени, сдергивает с себя штаны и… Не совершив никаких действий, выпрыскивает на меня поданную под мощнейшим давлением раскаленную лаву.
Мой перегретый процессор выхватывает новые крупные, весьма познавательные кадры, включающие перевитый венами до предела налитый ствол, багрово-фиолетовый набалдашник, перламутровые капли, дикий взгляд Нечаева, его кривящиеся в неистовстве губы и… Спальня погружается во мрак.
Фильм закончилось. Хэппи энд.
Ну или просто энд. Кто его, мать вашу, знает…
