Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод сорок пятый: Невеста с катаной.
Сука встречает меня дома. Злющая, как фурия из преисподней. Сама смерть с катаной наперевес. Но я, блядь, так рад ее видеть, что сердце в больном восторге аж захлебывается кровью.
Волосы вздыблены и растрепаны, образуя вокруг хрупкой, но хищной и безбожно сексуальной фигуры живые джунгли. Глаза горят. Душа хрипит. Я, как никто, знаю, на что Агния Филатова способна в минуты гнева, именно поэтому, чувствуя острие ее клинка у своей шеи, на демоническую улыбку не ведусь. Прикидываю, что пожелает: сразу отсечь мне башку, или для начала устроит вертуху. Та самая юбка, которая, блядь, больше похожа на плащ для обтянутой трусами задницы, без проблем позволит ей раскрутить вентилятор. Характер, естественно, тоже.
– Дин-дон, кончилась игра. Дин-дон, оставь надежду на спасенье. Живых нет! Дин-дон, всем кошмарных снов[1], – поет, нагоняя жути.
В гараже Ян, Илья, Юния… Взять ее под контроль – моя задача. Моя.
– Харэ, – сплевываю с глухой яростью, одномоментно подавляя взглядом.
Агнии, ясен черт, это ни хуя не нравится. По глазам считываю, как бушующий внутри нее пожар, взметнувшись еще выше, сжирает остатки разума.
– Знаешь, мне сегодня сказали, будто ты, как Нечаев, можешь быть ласков, – высекает свирепо. – По мне, так полная чушь! Но мне твои нежности и не нужны! Просто странно это слышать, зная тебя пять лет… Вообще не поняла, что ты там со мной затупить боишься… Мальчик… – шипит, используя свой змеиный язык, чтобы пробить до самых уязвимых глубин. – Если бы у нас с тобой дошло до секса, ни о какой ласке речи бы не шло, – предполагает врастяжку с той же свистящей злостью, и по моим жилам, как по высоковольтным проводам, несется ток. Этот ток бьет по всем стратегическим и в голову, ясен пень, тоже. Я, блядь, не могу не представить, как губы обезумевшей Немезиды полируют мой член, как свирепо я в итоге трахаю ее проклятый рот и как, поставив в колено-локтевую, наконец, беру полный контроль не только над охуенным телом, но и над ее ебаным сознанием. Распухшая дубина на этих фантазиях так рьяно дергается, что это явно не ускользает от внимания самой стервы. Расплывшись в еще более ядовитой улыбочке, она заверяет: – Это было бы так порочно, что тебе, прежде чем овладеть мной, пришлось бы снять крестик!
С этими словами Филатова поддевает клинком висящую на моей шее цепочку и в одно движение срывает ее, отправляя на пол.
Сука-а.
Вскипев, хватаю лезвие меча ладонью. Сжимаю, отмечая, что для боевой катаны оно все же туповато. Боевая бы перерезала мне кисть. Зная это, полез. Чисто на инстинктах. Позволять Агнии помыкать собой и под дулом пистолета бы не смог. Сердито дернув катану, вырываю ту из ее руки. И сразу же отшвыриваю.
С кисти капает. В глазах слегка плывет. Не знаю, что по факту влияет: боль, вид и запах крови или все-таки накрывшее меня бешенство. Вероятно, все вкупе.
Не успевает стихнуть звон оружия о железную стену гаража, бросаюсь вперед и подбираю Агнию на руки. Несу к двери, которая ведет во внутренний двор, чтобы через него втащить в дом. Засветив ее там, выбора никому не оставлю. Она это понимает. Начинает отбиваться.
– Остановись, гад! Я больше не хочу замуж! Нет! Не теперь! Не за тебя! Пусти, тварь!
– Да хуй там.
– Ебучий птеродактиль…
Затыкается, когда в дверном проеме вырастает наш с парнями отец.
– Привет, пап, – выдаю без заминки, примешивая соответствующие залетной ситуации интонации полной, мать вашу, ответственности. – Я поранился. Мы поднимемся в ванную, чтобы Агния обработала рану.
Учитывая, что в самом гараже имеется и санузел, и аптечка со всем необходимым, отец, ясное дело, понимает посыл.
– Порезался? – переспрашивает, абсолютно спокойно въезжая в раскрученную мной тему. – По краю лезвия ходите?
– Все решено, – отбиваю я.
Не без мандража, но его, аккурат, удается скрыть.
– Ну идите, раз решено, – можно сказать, благословляет.
И уходит в сторону, давая нам с Филатовой дорогу в один конец. Конец с общей фамилией и крестом «вместе, пока не разлучит ебучая смерть».
Агния хранит молчание. Использую его как фору, чтобы, на скорости преодолевая расстояние, внести ее в дом. С тем же настроем взлетаю на второй этаж. Через свою спальню протаскиваю в ванную, бросаю задницей на пьедестал раковины и, ограждая руками, заключаю в чертов плен.
Смотрю своей Немезиде в глаза и через парализующий нервную систему шок крайне медленно допираю, что она здесь. Со мной. После всего, что было, одно это уже кажется гребаным чудом. Не ожидал ведь, что Филатова сама придет. Пусть лишь для того, чтобы грохнуть меня.
Сердце так топит, что возникает подозрение, будто намеревается оторваться от артерий. Но мне похуй. Похуй на него. Все, о чем я думаю: «Нельзя выпускать Филатову».
Вдвоем крайне тяжело дышим, обдавая друг друга парами, в которых помимо злости до хрена других чувств намешано. Они опаляют, сука, до кости.
– И как это понимать, конченый ты выродок? – орет Ага, так агрессивно нападая, что слышен стук ударов о мою каленую плоть. – Мразь! Падаль! Скотина поганая! – кроет без пауз, кидаясь все чаще. Смотрит при этом так, словно готова вцепиться в шею и рвануть клыками яремную вену. Приходится задействовать практически все силы, чтобы ее сдерживать. – Думаешь, теперь кому-то нужен?! Грязное животное! Твоя цена ушла в минусы! Ты хуже самой, блядь, черной овцы в роду Нечаевых! Для меня лично ты последнее днище!
Я, сука, все понимаю. Понимаю, что она имеет право рвать меня на куски. Но, мать вашу, не затаптывать ногами. Вина виной, но подобные унижения я терпеть не стану.
– Тормози, блядь, – рыкаю, хватая за шею. Придушиваю, чтобы отрезвить. Она не пытается хапать воздух. Никакой естественной для этой трешовой ситуации паники не выказывает. Просто застывает, подчиняясь моей воле. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, источая ту же враждебность, но в разы сознательнее. – Игры реально закончились, Ага. Ты в моем доме. В моей долбаной комнате. Считай, уже моя.
Ее роскошные карие сверкают, как два портала в ад.
– Да хрен там!
– Отец это так не оставит. Предупреди своих, чтобы ждали сватов, – расписываю ход событий, зная, что сам их буду ускорять.
Лицо Агнии краснеет. На мгновение она выглядит растерянной и даже слегка напуганной. Но самое главное, пока она расширяет глаза, в их глубинах проносится кометой эйфория. Пусть это состояние, словно секундное помешательство, ни хрена не соответствует обстоятельствам, факт в том, что оно есть.
– Скажу маме купить гарбуза[2], а папе – ружье, – фырчит она. И, конечно же, горланит: – Только попробуй приблизиться к моему дому!
Я усмехаюсь, хотя на деле, конечно, злюсь.
– Ты не откажешь мне.
– Ой ли?.. – выдает сучка, цокая языком.
– Второй раз я не приду, – говорю ей четко и твердо. – Сама, блядь, понимаешь, как твои моих примут. Дважды их через это дерьмо тащить я не стану.
Она цепенеет. Глубоко, на высоком подъеме грудной клетки, вдыхает и снова застывает. Смотрит на меня, переваривая и, я надеюсь, перестраивая линию своего поведения.
– Я быстрее продамся в рабский бордель и буду обслуживать по тридцать вонючих мужиков в день, чем проведу остаток дней с тобой! – заряжает в итоге.
У меня в башке от ярости аж лязгает. Как следует раскурочив мозги, доводит состояние до низкого гула. Сглатываю, осознавая, что кадык дергается, словно оторванный. Раздуваю ноздри, чтобы протащить по опаленным путям горячий и чрезвычайно токсичный воздух. Скриплю зубами до потери эмали.
Но не реагирую. Конкретно на эту фразу не реагирую.
Небрежно стряхнув в раковину кровь, лезу в шкафчик за аптечкой.
Филатова остается на месте. Шумно, все еще сердито дышит, но сидит, даже когда я не держу.
– Помоги кровяху остановить, – толкаю грубо.
– А раствориться в кислоте тебе не помочь?!
Вывалив на мрамор содержимое аптечки, выдергиваю из массы антисептик и бинт. Кидая то и другое Агнии, почти ровно давлю:
– В курсе, что у тебя, сука, нет сердца. Нет нужды орать об этом каждую секунду.
– А у тебя типа есть?! В члене, блядь?! На конце, небось! Как у Кощея жизнь на игле! – кричит она, откладывая все, что ей дал, чтобы нарыть в куче какой-то порошок.
Им, схватив меня за руку, и засыпает рану. Держит, наблюдая за реакцией.
– И в члене тоже, не переживай, – хриплю, едва вскидывает голову.
Подмигиваю, зная, что уже пережарил ее своим больным вниманием. У самого внутри не одно выжженное поле.
– О, родной, я ни хрена не переживаю! Отъебашить его мечтаю! – рявкает Немезида, бросив мою руку на своих коленях, чтобы взять отставленный минуту назад антисептик, встряхнуть его, свинтить крышку и безалаберно плеснуть мне на руку, размывая ставший красным порошок и заливая вообще все вокруг. Свою одежду и выглядывающую в разрезе ногу. – Суй почаще в блядей, чтобы у меня был повод!
Упорото смотрю ей в глаза и заявляю:
– Хочу только в тебя.
Она не слушает.
– Иначе тебе, походу, не выжить! – пыхтит, продолжая хлестать антисептиком, будто рассчитывая, что это та самая кислота, которая меня убьет.
– Хочу в тебя, – повторяю громче и жестче.
– Завали хлебало, животное! – орет, отбрасывая опустевшую бутылку.
– Сама завали, – отбиваю спокойно.
– Завали, сказала!!!
Размотав бинт, Ага пытается голыми руками оторвать нужный ей кусок.
Я усмехаюсь.
– Сама завали.
Она же прям из себя выходит. Рычит, дергается и без конца таскает неподдающийся бинт.
– ЗАТКНИСЬ!!! Что непонятного??? – визжит истерично. А потом со всей имеющейся внутри нее злобой чеканит: – Я. ТЕБЯ. НЕ-НА-ВИ-ЖУ.
Я забираю у нее бинт, чтобы помочь, но она воспринимает жест крайне враждебно. Клацнув клыками, одним чертовым движением сметает на меня все, что в данный момент находится под руками – то есть, рядом с ней на пьедестале раковины – содержимое аптечки и мыльно-рыльное.
Сука, я же тоже не айсберг. В такие секунды взрываюсь раньше, чем успеваю понять. Хватаю ее за волосы, как кобру за голову, просто, чтобы осадить и загасить это буйство.
– Блядь, успокойся.
Но в какой-то миг дергаю слишком близко и сам теряю границы, втираясь в ее искривленный рот. Агрессивно бьемся зубами. Сука, кусаемся. Она – так до мяса. Еще и руками меня лупит. Тем сильнее, мать вашу, срывает башню, когда вдруг отступает, позволяя вломиться и завладеть. Высаживает, блядь, до тошноты.
[1] «Дин-дон, я пришла…», Вокалоиды.
[2] Гарбуз (укр.) – тыква. По местным традициям выкатывают сватам, если жених не люб. По сути отказ от замужества.
Эпизод сорок шестой: Тяжелая патология.
Это не любовь. Тяжелая патология. Любовь не должна быть такой болезненной, жертвенной, жалкой, одержимой… Я убеждала себя в этом, обливаясь слезами уже дома у Мадины, пока ждала Юнию с работы, и позже, когда сестра по приезде пыталась выяснить причину моих бесконечных рыданий и по сообщениям от Егора догадалась, что проблема в нем. Убеждала, умоляя себя отступить, сохранив хоть мизер гордости.
Нечаев ведь уже сломал меня, а я, судя по всему, была не против, чтобы разрушил до основания.
Куда подевалась моя некогда крепкая сила воли? Почему я не могла от него отказаться? Эта зависимость не могла быть страшнее зависимости от сладкого, соцсетей, внимания общественности… Не могла, но была. Она лишала меня не только силы воли, но и в целом сил.
Что за наваждение?!
Не виделись полдня, а у меня сердце вдали от Егора рвалось, будто его растягивала сама вечность. Бежала к нему, якобы убить, но по правде, просто не могла не бежать, как бы стыдно перед самой собой ни было.
Он признал, что любит меня. Признал.
Я так долго ждала этого. Так отчаянно добивалась. На какие только ухищрения не шла. А получив сухое подтверждение, так из-за собственных реакций всполошилась, что сразу же удалила вместе с тем большим сообщением, в котором Нечаев, вроде как, без обиняков раскрыл, почему все так получилось с Ломоносовой. Я не хотела быть той идиоткой, которая, добившись заветного «люблю», резко становится глухой, слепой и охренительно тупой. Которая плывет, блядь, от оправданий по типу «был расстроен» и скользких заверений «впредь нужна только ты». Не хотела, но была, потому что оставалась надежда. Даже удалив из переписки все, что вызывало острые приступы слабости, перебирала вверенное Егорынычем и находила ему оправдания. Как последняя дура, опиралась на его жесткий характер, патриархальное воспитание и на тот факт, что я сама себя неправильно повела. Все верно, честно и исключительно понятно, однако сам Нечаев ни под мой нрав, ни под мое воспитание подстраиваться не спешил. Да, наговорила лишнего, когда схлестнулись, но это ведь не развязывает ему руки! Не дает, блядь, права тыкать членом в кого ни попадя!
Как мне верить ему теперь? Я себе самой не верю! То есть, поклясться, что стану какой-то другой и не буду провоцировать – не вариант.
Почему я? Почему всегда я? Уступать лишь потому, что он мужчина? Ну я тоже не чихуахуа! У меня тоже, мать вашу, есть характер!
Перед Юнией и Мадиной, конечно, проще было делать вид, что я, прихватив катану, еду к Нечаеву, чтобы убить его. Даже то сообщение про «хуй тупить» засветила, чтобы обеспечить себе какую-то поддержку. Без своего ответа, естественно. А Мадя возьми и ляпни, что Егор, как истинный Нечаев, может быть ласковым. Мол, этим они девушек и цепляют. Я снова прикинулась, что не понимаю. Но своего ума ведь хватало, чтобы анализировать и, скрипя зубами, соглашаться. Не хватало лишь воли, чтобы либо стать той, которая ему нужна, либо уйти навсегда.
Едва я увидела Егора, внутри снова все разодрало. Сделалось еще больнее, чем было, а я ведь и до того дышала по прерывистой. Я заметалась в стремлении унизить его и причинить боль, как в агонии. Хотелось уничтожить его, да, просто потому что иначе поставить точку, остановив все мучения, не получалось.
Хрен с тем, что в ту ночь мы, по мнению Нечаева, еще не были вместе. Для меня все началось раньше, чем пошли ровные разговоры о браке. Гораздо раньше. Я не могла вынести саму мысль, что к нему прикасался кто-то, помимо меня. Горела чернющей ревностью даже из-за того, что могло быть до нашего клятого знакомства. Что уж говорить про те времена, когда я уже считала его своим… Мне было плохо. Физически плохо.
И вот он целует меня – властно, свирепо и отчаянно. Умопомрачительно сексуально. А мне все хуже. До потери чертового сознания. Ощущение, что я голодала гребаный год, а потом резко набросилась на пищу и получила все сразу: спазмы, дрожь, потливость, сумасшедшее сердцебиение и ужасную слабость. Во рту, горле, груди резко образуется неестественная, дико болезненная сушь. Меня в самом натуральном смысле трясет от странных конвульсий, в самом натуральном смысле выключает из реальности. Теряя контроль над своим телом, я отъезжаю, как ни пытаюсь хвататься за эту действительность. Прихожу в себя раньше, чем полностью падаю во тьму, лишь потому что, сползая, с такой силой ударяюсь башкой, что кажется, раскраиваю себе череп.
Дернувшись, толкаю Егора. В который раз остервенело молочу кулаками, не останавливает даже то, что мы в его доме, и увечья могут позже увидеть родители, которых я, как-никак, уважаю. Хочу, чтобы он умылся кровью! Заряжаю ладонями по щекам, пока из искусанных мною губ не начинает сочиться густая и темная Нечаевская ДНК.
Потом смотрю. Долго смотрю.
Он и без крови выглядит больным – белый как мел, а глаза красные. Лицевые мышцы дергаются, словно канаты, которыми управляет какой-то демон.
– Ну? Что мне сделаешь теперь?
Застываю в ожидании смертной казни. Натужно, со свистами и удушьем втягиваю воздух, а выталкиваю резкими и рваными толчками. Боюсь не действий, нет. Слов. Ими Нечаев мог бы меня уничтожить.
Но он молчит. Молчит до последнего.
Не выдержав напряжения, я соскакиваю на пол, чтобы подобрать валяющийся в груде лекарств бинт. Когда стопы касаются твердой поверхности, не могу сдержать стон. И Егор это, конечно же, улавливает.
– Что с ногами? – спрашивает мгновением позже, пока я, отмотав ту часть, которая могла быть испачканной, отрезаю с помощью найденных на подставке ножниц свежую полосу.
– Ничего, – отмахиваюсь, собственноручно принося себя в жертву богам взамен на обещание, что он никогда-никогда не узнает, насколько меня задело.
Но в этом вопросе Нечаев проявляет присущее ему принципиальное упорство. Как только я заканчиваю с повязкой, закидывает меня обратно на пьедестал и, опускаясь на корточки, производит осмотр моих ног.
– Это ожоги? – хрипит потрясенно. – Откуда?
Я бодрюсь. Благо опыт позволяет. Это не сложнее, чем с мелкими травмами, не дрогнув, продолжать поединок ради победы на соревнованиях. Передергиваю плечами, отвожу их назад, с хрустом выпрямляю позвоночник… Черт. Черт. Черт. Проблема в том, что прямо сейчас мою чертову травму никак не получается обесценить, назвав ее мелкой. Плотину прорывает, когда я пытаюсь сделать вдох. Гребаный, на хрен, вдох. Мне просто… Просто… Просто пиздец как жалко себя. Я та-а-ак низко упала! Меня растоптали, а я все еще здесь, трясу перед заклятым врагом своей самой уродливой слабостью.
– Ага… – сипит Егор.
Из-за пелены клятых слез я почти ничего не вижу, но чувствую, что он встал и теперь находится очень близко к моему лицу. Его ладони на моих щеках, дыхание на пылающих губах.
– Помнишь, как Яббаров гонялся за мной на вечере кино, когда ты приказал ему поцеловать меня? Играла одна из песен Queen… – пытаюсь напевать, несмотря на то, что голос дрожит и, по итогу, тупо ломается.
– Ближе к делу, – подгоняет Нечаев с трескучим нетерпением.
– Яббарову не удалось меня поцеловать. Не удалось даже поймать… И это сделал ты… Сейчас представь, пожалуйста, что у него, блядь, получилось.
Давление ладоней на моих щеках усиливается. В моменте они даже совершают резкое, благо недоведенное до конца движение, которым в фильмах обычно сворачивают неугодным шею. Уловив его, сквозь слезы смеюсь.
Нечаев же, замерев, тяжело и шумно вздыхает.
– Вижу, что ты бы этого не хотел, – сухо делаю выводы. И кровожадно уточняю: – Насколько сильно ты бы этого не хотел, Егор?
– Ебать… Ты издеваешься?.. Сама же, блядь, понимаешь… – сипит он голосом, который вдруг кажется мне постаревшим на десятки лет. – Настолько, что не смог бы сейчас с этим ебучим гадом дружить и, вполне вероятно, что-то ему, сука, сломал бы. Не единожды, блядь. Очевидно же.
Очевидно, да. Но мне нужно, чтобы он произнес вслух.
Пробиваясь внутрь, эти жестокие слова рассыпаются по моему истерзанному нутру стайкой бойких тварей, неспособных на светлые чувства и, тем не менее, трепещущих от безумной нежности. Рассыпаются и, наплевав на все условности, принимаются порхать, стягивая раны липкой и жгучей паутиной.
– Тогда ты понимаешь, что чувствую я, Егор… Зная, что Эмилия, которой ты, к тому же, без конца восторгался, неоднократно целовала тебя. И не только в губы, Егор.
– Между этими ситуациями есть одна, блядь, большая разница, – бомбит он. После тягостной паузы крайне тихо, грубо и одуряюще нагло добивает: – Я люблю тебя. А ты меня нет.
Я хочу заорать, но сил нет. Поэтому мое возражение звучит спокойно:
– Ты ошибаешься. Разницы нет.
Нечаев не ударяется в расспросы, которых я жду. Вовсе нет. Он, блядь, молчит. Так долго молчит, что у меня высыхают слезы. Из-за того, как, пребывая в каком-то оглушенном состоянии шока, рассматривает, так нестерпимо хочется ежиться, что кожа буквально зудит. Разразившись влажным смехом, принимаюсь чесаться, начиная со щек и быстро добираясь до шеи… Егор резко и с какого-то перепугу сердито останавливает. Перехватив запястья, дергает к себе. Врезаясь взглядом прямо в душу, прошивает сумасшедшей энергией. Я бы могла соврать, что это сраный, никому не нужный адреналин. Но нет. Эта проклятая энергия ядерная. Те самые мегатонны в тротиловом эквиваленте, которых я отчаянно жаждала годами.
– Скажи мне… – требует чертовски ржавым, посаженным до самой низкой частоты голосом. – Скажи, что любишь меня. Скажи, блядь. Сука, скажи. Шевели языком.
Черные глаза так блестят, что, мать вашу, слепят. Дело не в счастье. И даже не в удовольствии. Это самые настоящие слезы. И они, как я ни противлюсь, провоцируют в моих, казалось бы, напрочь пересохших ответное солевое наводнение.
– Двигай, блядь, своим языком! Что непонятного?! – орет с такой силой, словно от этих слов зависит его жизнь. – Ты онемела, на хрен?! Какого лешего молчишь?! Отгрызла и сожрала чертов язык, лишь бы не говорить?! Очередные игры затеяла?!
– Ты не заслуживаешь моего признания! Не теперь!
– Не заслуживаю? – рычит, ухмыляясь. – А Милька бы сказала!
Рявкаю от ярости и трескаю его по роже, пока не затыкается.
– Никто не держит тебя здесь сейчас, понял?! Уматывай! Мра-а-азь! – крою, срываясь на хрип. Вдох. Выдох. Вдох. И на бешеной скорости палю: – Думаешь, я просто так игнорила тебя? Показательно? Я, блядь, не знаю, где я ходила! Было настолько больно, что эти чувства выключили меня! ВЫ-КЛЮ-ЧИ-ЛИ!!! Два гребаных часа просто выпали из жизни! Я не знаю, где бродила! Не знаю, куда подевалась моя обувь! Отсюда, чтоб тебя, ожоги на ногах! Мне больно! МНЕ, СУКА, БОЛЬНО!!! Ты, блядь, просто не представляешь, каково это! Не представляешь!
Дерусь с ним, чтобы соскочить и уйти. Плевать на все уже. Но он не пускает. Снова и снова перехватывает мои руки, пока не фиксирует, прижимая так крепко к себе, что трещат кости.
– Ты не можешь думать, что я не представляю… – выдыхает, и я резко стыну, потому что не узнаю… Не узнаю голос, который, казалось бы, слышала всяким, под воздействием самых разных эмоций. Не узнаю. – Я чувствую твои слезы, твою злость и твою боль всем своим телом, Филатова. Под моей кожей по всей площади полыхает адский огонь. Мне, блядь, жаль. Я клянусь тебе, что мне, блядь, жаль. Клянусь. Можешь смеяться. Я хочу, чтобы ты смеялась. Даже если после ты переиграешь все, выставив меня, сука, полным дебилом.
– Я не буду смеяться, Егор… Ты еще не понял??? Ты так и не понял! Я не могу! Не могу!
После этого крика между нами образуется тишина, затянутая чувствами, которые невозможно продохнуть, сколько бы подходов ты ради этого ни затевал. Ярость, страсть, стыд, любовь, жалость, тоска, боль – все это словно радиоактивные частицы, остается на неопределенный отрезок времени, посекундно разрушая, но, увы, не убивая саму суть.
