Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 38 страниц)

Эпизод семидесятый: Контроль, срыв, контроль…

Одним из преимуществ принадлежащего Нечаевым комплекса, среди сотен других заведений подобного пошиба, считается активность солнца на закате. Только ленивый, находясь здесь в вечерние часы, не сделал бы соответствующие снимки. Ну или кто-то настолько черствый, как Егорыныч, и настолько морально вздернутый, как я. Остальные гости охотно поднимаются на крышу, чтобы завалить свои облачные хранилища гигабайтами однотипных фоток.

Внутри, конкретно на нашем уровне, природный ресурс тоже грамотно использован – все окна в зале являются витражными, словно в готическом храме семнадцатого века. Пробивающиеся сквозь них лучи рассеиваются по помещению множеством насыщенных, почти осязаемых оттенков: рубиновых, янтарных, бирюзовых, лиловых… Они ложатся на скатерти, скользят по стеклу бокалов, танцуют на коже, путаются в волосах и оставляют отметины в памяти. В этом чудесном свете все видится волшебным, почти священным и очень-очень хрупким… Закрадывается даже ощущение, что вот-вот произойдет нечто по-настоящему важное.

Однако… Нет. Нет, блядь.

Я, мать вашу, смотрю на вернувшуюся в зал Эмилию, пытаясь силой мысли открыть портал, который всосет ее в адскую неизвестность. За все ее сосательные грехи! Сука, пусть она просто исчезнет с этой планеты!

Но нет, нет, нет… Ничего не происходит.

Сердце тяжелое, просто огромное, и при этом несется так, словно в этот портал уйти должна я. Может, я и заслуживаю! Спору нет! И все же… Не то чтобы боюсь, но сопротивляться буду! Буду! Никуда не полечу, пока на этой Земле остается Егорыныч и кто-либо из баб. Тем более Ломоносова! Не достанется он ей! Ни за что!

А вдруг… Вдруг все-таки не смогу помешать?..

Как же печально эта Мышенька на него смотрит… Я пытаюсь держаться, но где-то в глубине души колет все больнее. Следом, когда промораживает, поэтапно сводит желудок, живот и, конечно же, челюсть. Из-за повторяемости этих реакций между ребер начинает раздаваться вширь клин гребаной пустоты.

Вот он пылает люто! Господи, как же он пылает!

У меня одна из главных ролей, а я отыгрываю без удовольствия. Чисто на автомате. Хорошо, что в активе множество талантов: театральный, вокальный, гимнастический, танцевальный, коммуникационный и самый главный – лицемерный. Нет, не подумайте, я безумно рада за Яна и Ю. Я даже рада, что рада за них! Ну, вы понимаете… Когда смотрю на ребят, внутри аж звенит от счастья! Но по другим полкам, там, где сугубо свое, копится, копится, копится… Распирает до боли!

В висках уже час перманентно тикают бомбы.

Вот-вот… Еще чуть-чуть… Еще немного…

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… – считает ведущий, с азартом отбивая ритм, а заодно собирая гостей на танцполе. Останавливаясь, дает толпе хлопнуть в ладоши. И дальше гонит: – Продолжаем!

Зал захлестывают кружевные мотивы, несущие в себе колоритный южный задор и какие-то заводные цыганские нотки.

Я со всей ответственностью отношусь к возложенной на меня миссии свидетеля, но учитывая, что прямо перед закатом, который всех расшатал, успела вытащить народ на танцевальный винегрет под микс быстросменяемых культовых песен прошлого века и исполнить в одно лицо адаптированную лично мной под Яна и Юнию версию «Свадебных цветов» Аллегровой, позволяю себе паузу.

– Аги?.. – окликает меня Шатохина. – Ты куда? Сейчас же новый конкурс стартует! Кто будет поджигать толпу?

Пытаясь тормознуть рванувшее вместе с ознобом вверх по телу раздражение, сжимаю губы, расширяю ноздри и скашиваю взгляд… На срезе с Егорынычем сбрасываю парочку килотонн. Между нами снова ядерка. В самом разгаре. Хоть он и держит дистанцию, весь день тусуясь в сугубо мужской компании, зрительно пересекаемся чрезвычайно часто. Временами даже кажется, что этот контакт сохраняется непрерывно. То вся воля уходит к глазам, то люди вдруг сливаются с фоном… Гадство!

– Может, братья жениха? – высекаю перед Мариной жестко. – Какого хрена они отсиживаются? Только жрать и пить горазды?! Привлеки их хоть к чему-то!

Шатохина не терпила, вторую щеку не подставит… Скорее, из тех, кто отразит претензию раньше, чем мозг проанализирует ситуацию. Вроде меня. Хах. Интересный опыт для нас обеих. Мы не меряемся силами. Вцепляясь друг в друга, учимся балансировать, чтобы не свалиться с пресловутого бревна, как два барана. Это тоже происходит на инстинкте.

– Ауч, – выдает стервозная командирша. И тут же подается вперед, явно пытаясь нащупать суть: – Так-так-так… Что это тут у нас?..

Егорыныч, между тем, встает и вскидывает стопку, чтобы сказать тост.

– За сестру невесты! – мощно выкатывает через зал, не сводя с меня своего варварского взгляда. – Да не достанется она кому попало. Пусть Господь определит ее в надежные руки. Руки крепкие, но бережные.

Звучит нагло. Безбашенно нагло. С четким посылом, что именно он претендует. И судя по свистам, возгласам и прочему беспределу в зале, это слышу не только я.

Рвущий виски пульс высаживает мне мозги… И начинает медленно оседать вниз по телу. Чувствую его толчки в самых разных местах. В самых неожиданных он опять-таки детонирует. Телу становится одуряюще горячо, особенно изнутри. А вот ладони, напротив, холодеют. Ощущаются дрожащими и липкими.

Но я прошу у ближайшего стола рюмку и, поднимая ту, добавляю:

– Пусть благословит мужчиной по сердцу и по силе!

– Горько! – запечатывает Егорыныч с шальным намеком на поцелуй между нами.

Прямо сейчас.

Я улыбаюсь и отражаю:

– Люблю, когда сладко.

И выпиваю.

Он, так и не оторвав от меня взгляда, следом свою стопку осушает.

– О-о-о, – протягивает Шатохин многозначительно. Столь же демонстративно хлопает и заявляет: – Даю лям, что все тут уже и определилось и благословилось. Осталось по мелочевке раскидаться.

– Так это уже сватанье? – выкрикивает кто-то его компашки.

Они все статные и солидные, но из-за своего снисходительного отношения к нам немного раздражающие. Будто то, что мы проходим, им досконально понятно.

– Это они уже откровенно метят друг друга.

– Обычные брачные игры… Хорошо, что не бои.

Роман Константинович, не напрягаясь, впрочем, с едва заметной усмешкой смотрит на Егора, слегка ведет плечами и внушительно уточняет:

– Я что-то пропустил?

– Никак нет, – отбивает тот, заметно вытягиваясь.

– Смотри мне. Голову свою горячую держи на плечах.

– Да у вас тут явно вторая свадьба зреет! – засаживает тот же Шатохин.

– Пусть зреет, – отзывается Роман Константинович с той же усмешкой. И каким-то прям философским тоном добавляет: – Мы не против. Только чтоб по-людски все.

Я резко отворачиваюсь.

Марина цокает языком и резюмирует:

– Атмосфера накаляется… Сейчас, я так понимаю, надо следить, чтобы диджей не включил что-нибудь из «Мортал Комбат».

– Следи, Марин, чтобы он не включил «Рюмка водки на столе». Это гораздо страшнее. Ведь там про линию колен, которую целуют в последний раз. – Пока она, моргая, переваривает, бросаю: – Дай мне пять минут, и я снова взорву этот херов зал.

Шатохина выглядит по-прежнему рассеянной, но все же кивает.

И я разворачиваюсь, чтобы продолжить путь.

Легкий шелковый подол взлетает, раздуваясь волнами по воздуху и безобразно обнажая ноги. Но замедлиться я не могу. В спину бьет что-то лирическое, слишком любовное, и меня изнутри так скручивает, что аж дурно становится.

Несусь на скорости через зал, по коридору, пока не врываюсь в дамскую комнату.

А там…

Распознав стоящую у пьедестала с раковинами Эмилию, мой мозг врубает сирену, зовущую к бою. Душа сначала отлетает, покидая физическую оболочку, а затем, после мучительной заминки, резко заскакивает обратно и сразу же тащит тело в атаку.

Мне пиздец как сложно удерживать себя на месте.

Хотя в какой-то мере это даже смешно… Звучит же тупая ванилька, запускающая в воздух фантомные сердечки, а мое сознание со всеми просчетами встраивает в ее плавные ритмы приемы и удары.

Пока меня типает, как подключенную к высоковольтной линии, идеальная Эмилия Ломоносова, будучи более цивилизованным человеком, вполне миролюбиво заряжает:

– Привет.

А мне от звуков ее голоса аж в ушах дерет, словно в глубине заскреблись жуки.

Да, я варвар. Во мне ни хрена человеческого. Если бы под рукой оказался топор, уже бы размахивала им над головой. А вообще… На хрена мне топор? Я прокачанный персонаж того самого «Мортал Комбат». Ушатать Мышеньку – секунда дела.

Меня мама просила… Меня папа просил… Егорыныч просил…

Шумно выдохнув, молча шагаю к кабинке. Агрессивные личины выбиваются, отставая от тела и с самым настоящим лаем дергаясь в сторону застывшей Ломоносовой. Из бешеных пастей чего только ни летит: и слюни, и рев, и сатанинский шепоток.

А эта жертвенная лань стоит и обтекает, не решаясь не то что шевелиться, даже дышать.

Ну как ее не придушить?!

Мне грудь, горло, лицо – все жжет и деформирует, как опаленный огнем пластик, когда думаю, что она лезла к моему Нечаеву. Целовала же, касалась члена, засасывала внутрь себя… Как я должна это пережить?! Меня натуральным образом ломает!

Трясет, пока справляю естественную нужду и меняю тампон. Не вслушиваюсь, просто не способна на это, но очень надеюсь, что Ломоносова воспользуется шансом и сбежит.

И что вы думаете? Ни хрена! Торчит на том же месте, когда я выхожу!

Что это, если не намеренная провокация???

Она хочет, чтобы я все испортила?! Не дождется!

– Ведешь себя глупо, – толкает эта дрянь, когда я, прошагав мимо, начинаю мыть руки. – Егор не из тех, кто будет бесконечно терпеть. Не тот характер.

Я аж прозреваю!

Это что вообще?.. Мне???

– А ты кто у нас? Эксперт по отношениям? Сама в крепком союзе? Сперма на губах не обсохла, а она уже поучает… – вываливаю небрежно, наслаждаясь мгновенной реакцией. Она ведь вздрагивает и дико краснеет, а в глазах оленьих появляется влажный блеск. – Ой, пардон, – улыбаюсь ядовито. – Я, конечно же, имела в виду молоко… А может, и нет… – внутри все барахлит, а я смеюсь. – Судя по твоему потрясенному личику, вкус того и другого тебе хорошо знаком. Надо же. Все-таки коуч. Или нет? Счастливая? – ненавязчиво продолжаю издеваться. А потом резко закрываю кран и, стремительно подавшись к Ломоносовой, чеканю: – У нас с Нечаевым все ништяк, так и знай. Между нами даже секретов нет. Между нами особый уровень близости. А то, что ты видишь сегодня… Ты, блядь, просто неспособна это понять, ясно?! Скоро будешь гулять на нашей свадьбе! Хочешь, можешь даже дружкой быть. Хотя нет, фух, ты ужасно скучная.

Эмилия мотает головой. Отходит, сглатывает и пытается задрать голову, чтобы уж слишком явно в грязи носом не хлюпать. По щечкам же тянутся тоненькие ручейки слез.

– Ты Егора, безусловно, цепляешь… Вся такая необычная, яркая, смелая и непокорная… Держишь в тонусе его инстинкт охотника, – отдает мне должное с достоинством, которое в моменте не может не восхитить. – Видно, что Егор горит целью тебя приручить. Пять лет горит. Но ты со своими выходками явно близка к тому, чтобы он, наконец, перегорел.

Каких только усилий мне стоит не выпустить из себя хотя бы Саню Белого.

Она бесит меня, ранит… Она пугает.

Такая отчаянная, проигравшая… Она уже ничем не рискует. А я боюсь потерять Нечаева.

– И что дальше? Подберешь его? Утешишь? Ты, я слышала, умеешь.

В ее глазах следом за болью вспыхивает злость. Такая редкая для добрейшей Эмилии Ломоносовой и такая сильная злость.

– Если он пожелает.

После такого ответа мой лоб должен врезаться в ее переносицу, рука столкнуться с боковиной башки, башка – с зеркалами… Других вариантов нет! Но в уборной каким-то чудом – вообще незаметно для меня! – оказывается Мадина. Она прихватывает мои плечи и, что-то нашептывая, выводит из опасной зоны.

– Если тебя закроют, а по второму разу уж точно закроют, Егор останется на воле. На растерзание сотен таких Эмилий. Помни об этом, ма-хорошая.

Тряхнув головой, заверяю, что пришла в себя, и бросаюсь к Усманову. Конечно, я могла бы использовать кого-то другого… Но другой мне не нужен. Мне нужен тот, из-за одного лишь существования которого у Егорыныча сворачивается в мазут кровь. Скользнув ладонями ему под руки, прижимаюсь со спины. Порхаю пальчиками по торсу и смеюсь, не позволяя сразу обернуться.

– Агния, – выговаривает Свят с ощутимой теплотой. Но эта теплота, будем честны, исключительно дружеская. Он никогда не видел во мне объект романтического интереса. Боже мой, пять лет назад это разбивало мне сердце. Сейчас же лишь чуток ущемляет. Я вся из себя великолепная, а ему хоть бы что! Повернувшись, нежно сжимает мои руки и смотрит, блин, как на сестру. Я сильно стараюсь, шутливо и дерзко выкручиваясь, чтобы заставить его сместиться, встав к тому месту, где сидит Егор, хотя бы боком. Это постное лицо – полный провал! На Ю с большим жаром до сих пор смотрит. – Прячешься? Думаешь, у меня есть шанс не узнать тебя?

Я так усердно смеюсь, аж глаза мокнут. Нервно стискивая его ладони, изо всех сил кокетничаю.

– Ты мне скажи! Неужели сразу узнал?..

Усманов качает головой. Вздыхает и замирает, жадно разглядывая мое лицо. Видно, что скучал, но… Во всем этом опять-таки чисто братская любовь буйствует.

– Тебя невозможно не узнать, Ага. Твоя энергетика чувствуется раньше, чем глаза находят визуал.

– Уи-и, – гримасничаю, показывая, как меня это трогает. Не давая ему забрать руки, по-детски трясу ими. А потом и вовсе, пустив вниз, упираюсь, чтобы подтянуться лицом к лицу. Он, естественно, на автомате напрягается, давая мне поддержку. – Ну какой ты милый, прекраснейший Святослав! Потрясающий! – расхвалив, быстро опускаюсь с носочков туфель на каблуки. – Расскажи о себе! Мне очень интересно! – прошу, скашивая взгляд туда, откуда уже движется сумасшедший радиационный фон – на стол с братьями Нечаевыми. Илья похлопывает моего Егорыныча по плечу и что-то втирает над ухом, но у того глаза уже напрочь черные, и брови висят тучами. У меня аж под ложечкой от страха сосет, однако в душе я ликую. И еще демонстративнее со Святиком заигрываю: – Сколько полетов на твоем счету, капитан?

– Полеты считаются не в количестве, а в летных часах, – информирует Усманов, усмехаясь. – У меня триста с лишним. До капитана еще далеко.

– О, ну все впереди! Когда-нибудь, я уверена, мне, сидя в кресле самолета, доведется поймать мандраж от звуков твоего голоса по громкой связи! Как там?.. «Уважаемые пассажиры, вас приветствует командир воздушного судна! Уэ-элкам эбо-о-орд!», – часть на английском намеренно сексуальным тоном вытягиваю.

И направленный на него взгляд тоже на мгновение меняю.

Свят краснеет.

– Смешала все в кучу, – отмахивается хрипло, но продолжает улыбаться.

Я шаловливо подмигиваю и показываю язык. Ножкой в этот же момент – ать, и, согнув в колене, задираю вверх, доставая задником туфли до задницы. Да все за руки Усманова держусь. Покачиваюсь, заставляя и его отражать.

– Слушай, у нас с тобой сегодня столь почетная общая миссия, а мы филоним! – заряжаю чуть погодя. – Замутим какой-нибудь крутой интерактив, чтобы повеселить народ, м?

– Я даже не… – теряется Свят. – Ты знаешь, я во всем этом не очень…

– Доверься мне! – выпаливаю я.

Снова смеюсь так, чтобы этот чертов звук слышали все, и тащу своего невольного соучастника к диджею.

Эпизод семьдесят первый: По праву силы.

– Свадьба в Одессе, и без «Семь-сорок»? – вкидывает ведущий. С плывущей все шире улыбкой считывает гул бурного одобрения и еще громче, с небольшими раскатами, выводит: – Быть такого не может!

На зал обрушивается та самая, известная от мала до велика, экстремально заряженная композиция, и гости со всех концов несутся на танцпол. В общем, добраться до диджея мы со Святом так и не успеваем. Нас на полпути засасывает в толпу гарцующих и начинает прилично так раскачивать.

– Насколько я помню, эта музыка может длиться бесконечно, – кричит мне в ухо Усманов. – Из танца делают своеобразный конкурс. На истощение. Люди выбывают, выдыхаясь. В конце остается кто-то один.

– Да, на одной из свадеб летом был рекорд в двадцать три минуты… – бормочу я, не сильно заботясь, слышит он меня или нет.

Но Усманов наклоняется, подставляя ухо. И, судя по ответу, все же разбирает сказанное:

– Так себе перспективы.

Ни один из нас не шевелится. Я-то хотела что-нибудь романтическое, провокационное… Свят вообще ничего не хотел. Вот и не спешим.

Крутанув в растерянности головой, врезаюсь взглядом в движущихся прямо на нас братьев Нечаевых. Даже этот мелкий палочник… Прошу прощения, пакостник! Короче, Бодя не отстает, вписываясь своими уже немаленькими габаритами, чтобы потеснить толпу. Но внушительнее всех, конечно же, выглядит Егорыныч. И дело не в ярости, которая, несомненно, бушует в нем. Дело в решительности, с которой он идет, чтобы забрать свое. Свое – это я. Все это понимают, банально прослеживая траекторию и делая какие-никакие выводы… И в большинстве своем замирают, как замирает человек, когда рядом с ним происходит авария, закручивается ураган или… назревает потасовка.

Вашу ж мать…

Не то чтобы мне самой хоть сколь-нибудь страшно… Я же и так, и эдак могу! Да нет, блин, мне страшно!

Тело в моменте напоминает расстроенный инструмент – звенит то там, то здесь. В нехарактерных местах! Сбоит и сбоит, пока психика, не справившись с хаосом, не врубает режим самоуничтожения, начинающийся с беспощадной жатвы самых накаленных, вибрирующих от напряжения нервных клеток.

Я, безусловно, пытаюсь сохранить хотя бы ментальное здоровье. Представляю прущего на меня Нечаева в костюме гориллы, человека-паука, просто в лосинах… Делаю все, лишь бы снизить чертово воздействие! Но со мной играет злую шутку «эффект белого медведя»: чем усерднее я пытаюсь отвергнуть образ, тем сильнее мозг на нем фокусируется. Долбаный фильтр ломается, и я вдруг вижу Егорыныча абсолютно голым. Картинка дергается, идет помехами и исчезает, но ожог роговицы и помутнение рассудка мной уже получены.

Что за хрень?..

Тайлер Дерден[1] вклеивал порно-кадры в семейные мультфильмы, чтобы зритель почувствовал необъяснимый дискомфорт. Так, может, и над моей жизнью кто-то фурычит?..

Ох, Боже…

Это ведь не рандомные снимки! Я хорошо знаю представленный «материал».

Навязчивые образы голого Егорыныча просачиваются из подсознания и накладываются на обработанную мной действительность, заставляя меня проседать с реакциями еще критичнее.

Гадство.

Если Нечаевы подерутся с Усмановым… Вина будет на мне!

На последних шагах Егора я дышу так часто, словно мы где-то в Арктике, и воздух такой морозный, что физически нет возможности вдыхать больше трети необходимой порции за раз. Приходится добирать на скорости. А когда он останавливается передо мной – вообще не дышу! Ощущения такие, словно хлебнула горячего-горячего чая – он обваривает гортань, пищевод, желудок… Блокирует легкие и затормаживает сердце. Это очень больно! И очень-очень страшно!

Прямо сейчас мне хочется, чтобы Ньютон, Эйнштейн и все те, кем я с детства восхищаюсь, оказались гнусными лжецами. Чтобы все их законы оказались нерабочими! Все что угодно, только бы импульс не перешел в удар и не достиг своей цели.

Или… Еще вариант… Комплекс может временно затопить? В воде ведь сложнее причинить вред.

Черт, меня разрывает от противоречий!

Конечно же, я по-прежнему за то, чтобы Нечаев меня адски ревновал. Но я не хочу, чтобы у него, у других Нечаевых или у Свята были проблемы. Не хочу портить праздник!

К счастью, все разворачивается несколько иначе, чем я могу вообразить.

– На пару слов, – бросает Илья и уводит Свята.

А Егор… Он не спрашивает. Ни слова мне не говорит. Просто шагает вплотную, одной рукой обвивает поясницу, второй подхватывает и намертво сжимает в воздухе кисть.

Глаза в глаза. Вспышка яростного сопротивления с моей стороны и ошеломительная сила эмоций со стороны Нечаева. Он пьян, адски зол и до одури мной пленен. Обуреваем такими страстями, что кажется, внутри весь в огне. Этот огонь перекидывается на меня. Жалит. Печет. Плавит.

– Мм-м… Егорчик… – выжимаю я шепотом.

В той же паничке рукой, которая лежит на напряженном в камень плече, пытаюсь мягко его оттолкнуть.

– Сюда, блядь, – рубанув этот глухой приказ, дергает ближе.

У меня аж воздух из легких выбивает. Платье вмиг становится тесным, потому что ребра на вдохе, который я тут же пытаюсь совершить, слишком уж усердно расходятся вширь.

Что происходит вообще?..

Действуя с первобытной честностью, Нечаев готов нарушить все догмы. Готов на публичное насилие. Только бы доказать мне, а заодно и всему миру, что я в его власти. Утвердиться в своем праве настолько, чтобы ни у кого сомнений не осталось.

Еще буквально мгновение, чтобы меня окончательно поплавило, и под абсолютно идиотские, но отчего-то волнующие возгласы разгулявшейся толпы Егорыныч утаскивает меня в реактивный, как тот самый ураган, танец. Я не сразу врубаюсь, что это полька, хотя именно ее в нашем регионе обычно и исполняют, если музыка быстрая. Схватываю на автомате, но на первых порах едва успеваю касаться ногами паркета, так стремительно Нечаев меня закручивает. И вроде ничего вопиюще предосудительного не делает… Мы даже телами толком не соприкасаемся. Но он держит так крепко и с такой страстью несет, что мне впервые кажется, будто мной овладевают. Егор захватывает меня, как в древние времена захватывали города. С варварским напором подавляет мою волю. Ведет, полностью подчиняя своей мощной мужской энергии. Превращает танец в акт обладания.

Это что-то первородное.

То, что присуще нашей природе. То, что еще предки использовали, когда способов заявить права перед всем людом не так много было.

Через танец, на публике, Нечаев меня берет. И столько в нем сейчас силы, власти, решительности, голых инстинктов… По максимуму.

Я чувствую себя отвоеванной, присвоенной, помеченной… У меня, черт возьми, кружится голова. Тело гудит, как ракета, которая по всем показателям должна взлететь, но ее, мать вашу, не отпускают. Нечаеву без труда это удается. И, что самое поразительное, он не боится того, что сдетонирую прямо у него в руках.

Он в принципе ничего не боится.

Это, Господи Боже мой, не может не восхищать. По силе же. Выше меня.

Переставляем ноги, подскакиваем, несемся кругами… Но глазами держим контакт. Взгляд Егора на протяжении всего времени такой интенсивный, что невозможно не отдаться со всей душой. Слишком много в нем накопленного, взорванного, пылающего и беспощадного. Доведен же до предела.

Мое сердце необъяснимые действия совершает. Никаким глаголом их описать невозможно. Могу отметить лишь то, что от них по телу эхо идет. А с ними трескучая расслойка.

Подол взлетает. За волосами я вообще не слежу – они то и дело оплетают Егора. Из-за этого наши нервы только мощнее звенят. А вокруг еще овации, свист, задорные и протяжные междометия.

– Браво! – повторяется с нарастанием.

Оказывается, что мы выиграли, распугав своим танцем всех остальных гостей.

Приходится тормозить, тогда как все существо разогнано, стремится еще нестись и нестись… Когда замираем, мое перед Нечаевским дрожит. Нечаевское же, как сверхмощный двигатель, на холостых оборотах вибрирует и едва заметно рокочет. Плечи вздымаются, дышим и задыхаемся. А он еще наклоняется и накрывает тяжелым, жестким жаром мой рот. Давит, плавит и стирает – все одним одуряющим действием, не подключая язык.

И снова свист, улюлюканье, аплодисменты, глупые выкрики.

– Отжал так отжал! – заряжает Шатохин, молотя своими ручищами.

Вижу это, когда Нечаев отстраняется, беспечно отсоединяя мою атомную станцию от своих реакторов. От реакторов, которые уже взяли под контроль главное управление, втянув меня в необратимую зависимость.

– Мужик, – чуть более спокойно, но, несомненно, авторитетно одобряет кто-то не менее важный, чем Шатохин. Из его же окружения. – Засчитано.

– Красиво взял! – вставляет третий, с самой обаятельной, почти чарующей улыбкой.

– Чистая победа!

И все в таком духе…

Только Роман Константинович не разделяет всеобщие восторги. Вперившись в Егора взглядом, осуждающе качает головой. Под таким взглядом, скажу я вам, можно и инфаркт схватить. Спасает лишь то, что в какой-то момент понимаю, что он попросту сдерживает улыбку. Пересекаясь взглядами с угорающей от свинства сыночка Миланой Андреевной, закусывает губы, чтобы скрыть, что так и рвется. Но через взгляд, один черт, проливается запертый внутри него свет.

– Ну че ты, папа? – лепечет, похрюкивая от смеха. – Может, уже расскажем, от кого наше третье чудо все сорок шесть хромосом взял?

– Все сорок шесть не взял, – отзывается отец семейства с той же невозмутимостью. Меня мурашит. Сознанием же подвисаю. Но желания встревать и говорить, что это даже биологически, не возникает. – Внешне больше остальных на тебя похож.

– Только глазами и цветом волос!

РКН кивает, мол: «Хорошо». Позволяет себе улыбку и тут же переключается, обращая внимание на меня. С какой-то особенной теплотой, которую, вероятно, не привык проявлять к сыновьям, жестом зовет к себе.

Я без колебаний иду, оставляя Егорыныча в компании неандертальцев, поздравляющих, словно он, черт возьми, кубок взял.

Роман Константинович в ожидании меня поднимает руку выше и опускает аккурат, когда я добираюсь – обнимая за плечи, по-отечески притягивает к груди. Я с огромным удовольствием льну. С первых секунд рядом с ним поразительно спокойно становится. Даже разболтанное Егорынычем сердце замедляется.

Милана Андреевна ласково гладит меня по спине, целует в висок и направляется к моим растерянным последними событиями родителям. Приобняв двоих, с оживленной болтовней увлекает к столам.

Егора парни тоже на сто граммов зовут. Он, естественно, не сразу соглашается. Смотрит в нашу сторону. Поймав какой-то знак от отца, сдержанно кивает и, опалив взглядом меня, уходит.

– Не обиделась? – обращается ко мне РКН.

Отстраняясь, заглядывает в глаза. А когда я заставляю себя мотнуть головой, прижимает еще крепче.

– Обиделась же, – заключает и коротко смеется. Так тепло, с душой смеется, что у меня от принятия кем-то моих не самых красивых чувств все сжимается. – Может, даже не на Егора, но обиделась. Не любишь проигрывать, правда? Вот же нашли друг друга… Два воина, – рассуждает, но не осуждает. Я только дышу. Все громче дышу. Говорить не могу. – Сложно вам будет, если не научитесь уступать. Нельзя каждый раз силой решать, кто на этот раз взял верх.

– Ну… – шепчу, наконец. – Зато нескучно.

– Нескучно. Никак нет. Прям ближний морской бой.

Я легкомысленно пожимаю плечами.

– Похоже, ни одному из нас не нужны безлактозные отношения.

Роман Константинович снова смеется. Потрепав меня по волосам, настаивает:

– Помни, что иногда, чтобы набрать скорость, нужно замедлиться.

– А я вот что-то слышала про десантника, который бежит сначала сколько может, а после сколько надо, – с улыбкой повторяя слова Егорыныча, который утверждал, что так завещал отец.

– Это для мужчин. И это не значит, что он не замедляется. На вечном спринте, дочь, ни одна зверюга не выдержит.

– Для мужчин, значит?..

– Не услышь превратно, милая. Мужчина обязан быть сильнее. Обязан нести большую часть ответственности. Это рабочее распределение, подкрепленное законами природы.

– Я понимаю, – выдыхаю, мягко потираясь щекой. – Вы умеете донести. Правда. Наверное, за таких, как вы, нужно благодарить Бога. Вы выравниваете любое безумие одним своим присутствием. А уж если слово молвите… Невозможно не прислушаться. Попадаете же прямо в душу. Спасибо. Но еще повоюем. По-другому пока не получится. Обещаю без жести.

За грудиной Романа Константиновича гремит от хохота.

– Вот уж чертяки.

– Сложность в том, что мне и нравится, когда Егор побеждает… И не нравится! Все слишком неоднозначно!.. Что-что, а поддаваться я ему точно не буду!

– Поддаваться ни в коем случае нельзя, – соглашается Нечаев и еще громче смеется.

Завершаем разговор, когда я говорю, что мне нужно отлучиться.

Иду, впрочем, не в уборную. В ней надобности нет. Забегаю в лифт и спускаюсь вниз. У главного входа топчется компашка. Не из наших. При виде меня притихают, включают настырное наблюдение.

– Сигареткой кто-нибудь угостит? – поддаюсь порыву я.

Они слегка удивляются, однако после заминки, потолкавшись, отправляют ко мне, так сказать, сильнейшего. У сильнейшего от волнения дрожат руки. Я, блин, никогда не курила, но тут прям ловлю волну. Придерживая сигарету между средним и указательным пальцами, уверенно присасываюсь к фильтру, едва парень подносит к кончику пламя. На удивление легко все получается. Сильнейший, залипнув на мне взглядом, осоловело улыбается.

– Откуда будешь? – стартует знакомиться.

Я чуть трясусь. Но дело не в нем. В распространившемся по организму никотине до одури много Нечаева. Наслаждаюсь, словно добралась до главной зависимости. Тону в ней. Вместе с удовольствием чувствую временное облегчение. А после потребность увеличить дозу.

– Спасибо, – отвешиваю с легкой улыбкой, не собираясь отвечать на вопросы.

Отворачиваюсь и отхожу в сторону.

Там меня и находит Нечаев с братьями.

– Ты совсем, блядь?! – рявкает Егорыныч, завидев сигарету.

Я демонстративно затягиваюсь.

Парам-пам-пам… Парам-пам-пам…

Красиво выдыхаю.

Рядом с Нечаевым, несмотря на то, что на улице стоим, мало места становится. Особенно страшно страдают мурашки – их, блядь, какими-то граблями с моего тела счесывает… Словно блох с дворовой сучки! Они срываются и всполошенными искрами летят вниз. Внутри в это же время, то ли под действием никотина, то ли опять-таки из-за взгляда Егорыныча, порошит по клеточкам мелкими-мелкими осколками.

– Эта женщина совсем от рук отбилась! – орет Богдан с присущим ему одному праведным возмущением, снимая меня при этом на камеру. – В оборот ее, брат!

– Тихо, нах… Подождите… – пытается усмирить нас Илья.

Действует как магний на паническую атаку.

– Выбросила! Сейчас же! – гаркает Егор, наступая.

Я не двигаюсь, типа, пофиг, что прет на меня… Но еще раз поднести сигарету ко рту не могу.

– Хочу, чтобы ты попросил, – шепчу с вызовом.

Он, естественно, принимает в штыки.

– Да ты че, на хуй?! А еще что-то хочешь?!

– Вы это… – снова врезается между нами Илья. Пытаясь растолкать, ловит от нас психушку: – Остыньте, блядь!

Я задираю нос. Через предплечье второго Нечаева тянусь к Егорынычу лицом. Подставляюсь губами. Улыбаюсь, когда он на них смотрит.

– Братца своего забери! От меня-то точно проблем не возникнет! – выписываю, повышая голос и, конечно же, с издевкой посмеиваясь.

– Хуечно! – кроет Егор. – Ты кто такая, мурка, блядь?! Оборзевшая!

– И что ты мне сделаешь, м? – дразню я.

Ответить Верховному мешает та самая толпа, у которой я взяла сигарету. С какого-то перепугу они считают нужным вмешаться.