Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод тридцать пятый: Напряженные переговоры.
– Лично я не верю в то, что люди реально видели в этих зеркалах других людей. Ну знаешь, в той версии, которую пересказывают… Типа того, как один оккультист обменивался с потусторонней сущностью какой-то инфой через записи на листах бумаги. Нет. Есть наука, факты и вероятность некоторых явлений. Все остальное – лирика и бесноватость. Но то, что лучшие зеркала тогда производились в одном месте, что технологии держались в строжайшем секрете, что ремесло передавалось внутри семьи – от отца сыну… Вот это действительно весьма занимательно! Прям закрытый орден! Что они на самом деле хранили: формулу стекла или что-то большее? Что за ритуалы выполняли, м? Кстати, у вас, Нечаевых, по ходу, тоже есть тайна! Точнее, у Романа Константиновича! Все сыновья как со станка! Один за другим – высший генетический класс! Чтобы ни разу не промазать? Без единой просадки? Только лучше и лучше? Странно! – тараторю я, сидя на столешнице, пока Егорыныч трудится над салатом и периодически помешивает томящееся на плите жаркое.
Никто меня, ясное дело, как было заявлено, не отлупил. Если совсем объективно, даже толком не отругал. Потому я, понаглев, и переместилась поближе, устроив задницу на рабочую поверхность, которую использовал Нечаев.
Хотелось смотреть на него и… чтобы он смотрел на меня. Егор, конечно, прямым взглядом не баловал. Но периферийно ведь держал в зоне, верно? Я ловила, когда, казалось бы, занимаясь своим, скользил по груди, бедрам, ногам… Чувствовала себя красивой и очень-очень желанной. Между нами неизменно полыхало, аж воздух ощущался горячим, и сохли все слизистые. У Нечаева, я уверена, эффекты были схожими.
– Что? – реагирует на мою болтовню с некой рассеянностью, словно лишь под конец включился. Нож на мерном нарезании зелени, еще раз со стуком соприкоснувшись с доской, стопорится. Егор хмурится, вздергивает бровь и прошивает меня взглядом, заставляя мурашек бежать. О, они те еще паломники! В этот раз местом сбора выбирают солнечное сплетение. Вы скажете, что это невозможно, но факт останется фактом: именно там они взрываются мощнейшей дрожью. – Какой еще станок? Ты сейчас мою семью с тайным орденом сравнила? Что за бред?
Но ухмыляется ведь!
Я, крутнувшись от невозможности сдерживать волнение, веду плечами, прижимаю к тому, которое ближе к Нечаеву, подбородок и тоже улыбаюсь.
– Про станок это Юния придумала, потому что вас четверо, и все строго по ГОСТу.
Не успеваю закончить, Егор разражается хохотом. Причем от души так, распрямляя грудную клетку и запрокидывая голову.
– Что-о? – негодую, но сама тоже смеюсь. – Ну реально же! Явно есть какие-то секретные технологии! Вам просто еще не передавали, потому что рано детей делать! Вот женишься, узнаешь – не до смеха станет!
Его лицо собирается. Взгляд сгущается, хищно рыскает по мне. Благо без конкретного напряга. Агрессивного сопротивления в разы меньше, чем раньше. Скорее… Мм-м, вокруг нас зарождается какая-то особая чувственность, в которой мы, двигаясь вслепую, прощупываем, насколько за последние дни сдвинулись наши границы.
Они ведь сдвинулись?
Я принимаю Нечаева как-то иначе. Я сама по себе гибкая, текучая, умеющая балансировать. Все это на инстинктах. Словно есть уверенность, что он полностью мой. Так и надо? Да, да, наверное. Даже рельсы, когда по ним мчится поезд, выдерживают не потому что крепкие, а потому что пружинят.
И вот тогда это происходит – наши взгляды сцепляются. Плотно, будто на века. Удерживают друг друга, и отнюдь не давлением. Накал есть, но сейчас он полностью комфортный. Сексуальный, тягучий и размягчающий.
– В какой момент ты это придумала? – спрашивает Нечаев с той показной небрежностью, за которой на самом-то деле стоит маниакальное внимание к деталям и тотальный контроль.
Черт.
– Говорю же, все Ю…
– Я не про станок, Ага. И не про Ю, – поясняет спокойно, но с некоторым нажимом. – Когда ты замуж собралась?
У меня спирает дыхание. Делаю все возможное, чтобы быстро и незаметно его восстановить. Слава небесам, Нечаев как раз отходит к плите, так что справляюсь.
– Если честно, не знаю… – шепчу тише, чем хотела бы. Из-за этого чувствую недовольство, но подавляю его, понимая, что они могут привести к нежелательным результатам. Пока копаюсь в своей голове, подбирая нужный эзопов[1] шифр, Егор, не отрываясь от лопатки, с которой пробует соус, скашивает взгляд. Мурашки, покидая точку сбора, разлетаются по всему телу, давая понять, что там им удалось подрасти и накопить энергии. – Может, когда мы встретились в клубе, и стало ясно, что жирной точки в отношениях в обозримом будущем не будет? – выдыхаю спешно, не успевая подумать. – Я устала от качелей, с которых мы, к тому же, периодически падаем, расшибая бошки. Я хочу определенности, гарантий, прав… Хочу знать, что ты не уйдешь.
В голове гудит от собственной искренности. Я даже сглатываю, хотя нечем, надеясь унять шум, и делаю только хуже. В ушах появляется тонкий, нервный, дико раздражающий звон.
Сердце колотится. Скачет, словно дурное. И при этом на паузах умудряется с крайним трепетом сжиматься.
Вдруг он услышит, поймет, примет?
О-о, Боже! Как же все сложно!
Оставив лопатку на подставке, Егор смещается, чтобы ограничить мои бедра ладонями и резко нависнуть сверху, сковывая четким доминирующим взглядом все мое внимание. Задрав голову, смотрю не моргая. Тяжело дышу.
– Ты вопила, чтобы я уезжал, – напоминает, не двигаясь, но слегка задевая мои ноги большими пальцами.
Судорожно стискиваю их и, кажется, краснею. Вся. Полностью.
– Это были эмоции.
Он тут же, не дав толком выдохнуть, вваливает:
– Все сказанное?
В этом на первый взгляд спокойном вопросе сквозит напряжение.
– Не все, но… – сиплю рвано. И подчеркиваю важное: – Я не хочу, чтобы ты улетал.
Нечаев не отпускает. Продолжает изучать, черпая подтверждение моих слов.
В моем теле находится не меньше трех зон, реагирующих на эту требовательность лихорадочным сжатием. Не стоит это показывать, но мне не до скрытности. Дернувшись, я подаюсь вперед, из-за чего врезаюсь Егору в лоб.
Он не сдает позиции. Просто спрашивает:
– Останемся сегодня здесь? На ночь.
Прежде чем его скулы снова станут каменными, ловлю один короткий выдох, и рот заполняется таким количеством слюны, словно где-то прорвало дамбу. И все же, консервируя его вкус в себе, мотаю головой.
– Нет, – добавляю твердо.
Нечаев выдает едкий смешок, шумно тянет носом воздух и высекает:
– Думаешь, со штампом качели тормознут? Это, блядь, не прививка от бешенства, лукавая.
Выдерживаю вскипающий взгляд, неосознанно выдвигая подбородок и задирая его повыше.
– Думаю, со штампом я буду знать, что имею для тебя значимую ценность. Что ты хочешь меня достаточно сильно. Что наши отношения стоят всего.
Он молчит. Всматриваясь, душит своей энергетикой. Заставляет дрожать.
– Все или ничего, значит. Без сдвигов, – подытоживает жестко. – Понимаю. Сам такой. Добра не выгорит, – продолжает с той же мрачностью. И вдруг выкатывает условия: – Станешь моей – делаю с тобой все, что захочу. Рот свой на людях держишь закрытым. Слушаешь, что я говорю. Ебаный моделинг первым на хуй идет. Не будет такого, чтобы с моей жены на толпу слетали трусы.
Вдыхаю, и легкие едва не лопаются. Грудную клетку резко зажимает.
Это оно? Оно? Нечаев врубил рассмотрение? Неважно, что вымогает взамен. С этим позже решим. Сейчас я не способна выдернуть тонущую в черных глазах абьюзера волю.
– Эм… Я все равно здесь не останусь. Но ты можешь ночью прийти ко мне. Посмотрим какой-нибудь фильм? – заискиваю, словно полоумная.
Егор не говорит ни «да», ни «нет». Вместо этого снова командует:
– Поставь на стол приборы и садись. Ужинать будем.
Но, прежде чем отойти, стискивает низ моего лица пальцами и обрушивает на меня тот самый поцелуй, которого я ждала еще в дороге.
Взрывной. Голодный. Запечатывающий.
[1] Эзопов язык – способ художественного иносказания, использующий намеки, аллегории и метафоры для маскировки истинной мысли.
Эпизод тридцать шестой: Перегрев.
Нарушения сна затягиваются. Правда, причины теперь совсем другие. Приятные.
«И пусть… Пусть это длится… Господи, умоляю, пусть это длится вечность…» – пьяно думаю я на следующее утро, сладко потягиваясь, но не спеша открывать глаза.
Тело отзывается легкой тягучей ломотой, будто весь тот сексуальный марафон с акробатическими выкрутасами мне не просто снился... Стоит сознанию догнать соответствующие видения наяву, пробуждаются мурашки. Выскочив на холку, потревоженное войско срывается вниз, чтобы понестись беспокойной и, клянусь, бесконечной волной по вверенным им владениям с жестким намерением обороняться.
Поздно, родимушки, над этим прекрасным телом уже надругались.
Ну, по крайней мере, во сне.
Улыбнувшись, выдаю какой-то очень уж шумный, дребезжащий вкраплениями посторонних звуков вздох. Упорно не желая разлеплять веки, перекатываюсь на бок, сгибаю ногу в колене и кидаю ее на свернутое в горбатый вал одеяло. Верхний угол подтягиваю под щеку. Устраиваюсь поудобнее и, тихо радуясь выходному, позволяю себе предаться воспоминаниям.
Ужин. Набирающий обороты разговор. Флирт и осторожные провокации – с моей стороны. Со стороны Егора – звенящая напряжением сдержанность и некоторые действия… Я у него на коленях. Мягкий свет свечей. Грубые от нетерпения поцелуи. Контролируемые, чересчур благопристойные и разжигающие невыносимый голод прикосновения. Глухой, угрожающий, почти злой шепот.
– Пиздец ты поплатишься, Филатова. За все разом. С конскими процентами.
Я не поняла, о чем конкретно он говорил. О настоящем? Прошлом? Будущем? О любви или о войне? Душой или телом рассчитаюсь? Болью или удовольствием? Голова кружилась от переизбытка чувств – не было возможности анализировать. Я просто хотела получить все, что заслуживаю. Все. И сдачи бы не выдала. Ни за что.
Входя в воспоминания глубже, трамбую одеяло ближе к промежности. Сейчас пульсация там ощущается почти так же остро, как вчера, когда все происходило.
Боже…
Тестируя стойкость Нечаева, я сказала, что мне срочно нужно смыть запахи жареного. А чтобы он не сбежал, придумала, будто оставаться в какой-либо части лесного домика одной страшно. Минут пять спустя вовсю негодовала из-за его воспитания.
Ну, спасибо, папа Рома…
Пока раздевалась у железного за спиной и стояла за одной лишь занавеской под душем, блистая своей очешуительно великолепной наготой – даже не заглянул. Возмутительно. Категорически неприемлемо.
Осуждаю.
Я, естественно, такой правильной не была…
Отдернула занавеску позже, когда в душе находился сам Егорыныч. Подловила в не очень удачный момент – он был полностью намылен. Но сильно ситуацию это не испортило. Ибо генномодифицированный, воздушный Нечаевский корень никакая пена, даже монтажная, не могла бы скрыть. Он держался по линии вверх, потрясая своим триумфальным величием, неоспоримой мощью и исключительно породистой красотой. Ничего удивительного, что природа так зациклилась на роду Нечаевых, вынуждая их производить сыновей. Они были вершиной ее силы. Ее лучшими творениями. Пиком ее торжества.
О, матушка, ты гениальна! Твоя принципиальность непобедима! Но зачем же ты так расщедрилась? Почему не подумала о других? В один род все свое вдохновение вложила, а нам теперь страдай. Задача стояла постараться, а не перестараться.
Эх…
Рассматривая его вживую, я уронила челюсть. Забыла о времени, действительности, тяготах мирского бытия. Собиралась ввалить очередную ересь, оправдывающую свое вторжение и маскирующую подлинный интерес, но смогла лишь глупо рассмеяться. Коротко. Потому как ту самую челюсть, которую секунду назад пришлось подбирать с кафеля, заклинило. Уши заложило. Взгляд так суматошно, абсолютно беспорядочно заметался, будто отказали глазодвигательные мышцы, отвечающие за наведение прицела. Отшатнулась, когда в сбитый фокус попало хмурое и одновременно жесткое лицо Егора. Вода стекала по нему, словно бы пытаясь смягчить – усугубляя глубину взгляда, утяжеляла ресницы, задерживалась на потемневшем изгибе твердых от напряжения губ и существенно замедлялась на щетине.
Я резко развернулась, чтобы сбежать. Но Нечаев схватил за локоть и затащил к себе.
– Что за выходки? – рубанул сердито, припирая к стенке. – Тебе сколько лет?
Не прижимался. Напротив, держал дистанцию. Но растущий из него великан, обладая не только откровенно неприличными размерами, но и какими-то фантастическими свойствами, эту дистанцию напрочь игнорировал, смело касаясь своей мифической головой моего живота. Мокрая футболка, а с ней и все мое тело, были бессильны против коварства самой природы. Мне показалось, будто меня ужалила медуза. Та, после которой жить остается считанные секунды.
Удар жаром с примесью тока, мгновенный спазм мышц и микровзрыв внутри.
Я дернулась, наглоталась воды и закашлялась. Отплевываясь, несколько раз истошно всхлипнула и сдуру включила истерическую гипервентиляцию легких. Из глаз брызнули слезы. Все это не то что не запланировано… Ни одно действие, даже когда мозг ловил какие-то проблески, не поддавалось регуляции!
И я не нашла ничего лучше, чем разораться, чтобы Егор отпустил.
Он отпустил, но на выходе придержал, уничтожая своей булавой нервные окончания уже на моей пояснице.
– Еще раз так сделаешь, и я тебя силой на твердого посажу, – предупредил, касаясь раскаленными, будто горящими в лихорадке, губами моего уха.
Я не нашла, что сказать. Просто вылетела за ширму, едва Нечаев позволил. И, слава Богу, у меня было минут десять, чтобы прийти в себя, потому что организм буквально разрывался на реакции, каждая из которых походила на смертельный приступ.
– Конченый! Маньяк! Зверюга! Пошутить нельзя! Из-за тебя вся намокла!
Пока я кричала, выплескивая излишки эмоций, за ширмой лишь мирно лилась вода. В какой-то момент даже показалось, что Нечаев оттуда исчез. Украли инопланетяне. Почему бы и нет? Это ведь лучший земной экземпляр. На опыты только такого и надо! Ох, разволновавшись по этому поводу, я успела отругать себя за то, что так его разрекламировала, и серьезно испугаться.
Но потом он вышел, и все встало на свои места.
Ну, окромя моего сердца. Оно продолжало носиться далеко за пределами положенного.
Егор дал мне сухую одежду, и мы поехали домой. Не сказать, что за час дороги успокоились. Скорее, сделали вид. Игнорируя ту тонкую, тихо звенящую вибрацию, что неизменно сохранялась между нашими телами, посмотрели в моей спальне мегаскучный фильм, после чего он ушел так же, как всегда, приходил-уходил – через окно.
А уснуть я не могла, потому что безостановочно прокручивала произошедшее за вечер. Прокручивала и горела. На реактивном выбросе гормонов физически не получалось провалиться в небытие. Отрубилась только перед рассветом.
Поймав ноздрями оставленный Нечаевым на одной из моих подушек запах, лихо содрогаюсь, тревожа и без того взбаламученных мурашек. Они в панике. Никак не понимают, что происходит с их обителью.
А я ухмыляюсь… И даже смеюсь. Внутри все клокочет, буквально бурлит.
Зажимаю одеяло плотнее. Трусь промежностью, трусь. Там снова ощущается влага. Хочется сотворить то самое… Но реальность такова, что клитор, после слишком частых манипуляций, два крайних сеанса которых произошли ночью, уже болит.
Нечаев же любит меня? Любит?
Ударная волна, сдергивающая мое разомлевшее тело с кровати, прилетает с сигналом телефона. Я так резко сажусь, что аж темнеет в глазах и щелкает в коленях.
Егор Нечаев: Спишь?
Дыхание перехватывает. Сердце идет на перезагрузку.
По-хорошему, нужно бы оставить его сообщение отлежаться, чтобы не думал, что я зависима от общения с ним. Но именно сейчас играть в холодность не получается. Читаю и, покусывая губы, тут же отвечаю.
Агния Филатова: Проснулась.
Сердце врубается, покидает межреберное пространство и выходит в зону горла.
Егор Нечаев: Что будешь на завтрак?
Причин, по которым Егор задает этот вопрос, я знать не могу. Но некая мнительность зачем-то портит мне настроение, напоминая о разнице в статусах наших семей. Мне становится стыдно, и я, как это часто бывает, не придумываю ничего лучше, чем прикрыть свою уязвимость сарказмом.
Агния Филатова: Матчу-латте на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой.
Агния Филатова: Шутка.
Агния Филатова: Ха-ха.
Агния Филатова: Я из семьи полупокеров, не из королевской династии. Обычно мама предлагает банальное – омлет, оладьи, сырники или блины. Но лично я ем овсянку или йогурт, потому что за чистое питание.
Чтобы не нервничать, пока он печатает, иду в ванную. Помогает слабо, ведь по дороге то и дело снимаю блокировку, чтобы проверить, не пропустила ли новое входящее.
Как бы тихо я ни шла, из кухни, один черт, высовывается мама.
– Доброе утро, вообще-то, – выдает с набившими оскомину воспитательными нотами.
Никогда их не выключает. Живущий в ней морализатор похлеще вечного двигателя.
– Доброе, – отвешиваю с хорошей долей защитного высокомерия.
– Давай за стол. Я драников нажарила.
Нет никакого смысла повторять, что я исключила из своего рациона жареное. Тем более, вчера она все-таки учуяла от меня свинину и долго допытывалась, где я была, с кем, и почему не хочу ужинать. Едва отмазалась, чтобы сбежать в комнату, ведь там меня уже ждал Нечаев.
– Позже, – бросаю коротко.
И закрываюсь в ванной.
Егор Нечаев: Вот ты припаренная. Норм варианты. Мы то же едим.
Читаю, кладу мобильник на стиралку и открываю кран. Пока умываюсь, думаю, что ответить.
Агния Филатова: Это не тот уровень жизни, к которому я стремлюсь.
Пишу с зубной щеткой во рту.
Умом понимаю, что, задирая нос, выгляжу крайне глупо. Но опять-таки… Я всего-навсего защищаюсь.
Егор Нечаев: Ясно.
И он пропадает.
Успеваю принять душ, вытереться… Новых входящих как не было, так и нет.
В голову ударяет кровь. Пульс в висках долбит так, словно наматывает там какие-то узлы.
Агния Филатова: Почему ты не целовал меня, пока мы смотрели фильм?
Нутро сминает лапа страха, но я отправляю чертово сообщение и прячу телефон в карман халата. Даю себе минуту, чтобы успокоить рванувшее на срыв дыхание, и выхожу.
– Идешь? – наседает мама.
– Сказала же: позже, – рычу раздраженно.
В кухню заглядываю, только чтобы взять из холодильника патчи. Уже в спальне, налепив те под глаза, смотрю пришедшее мгновение назад сообщение.
Егор Нечаев: Лимит был исчерпан.
Агния Филатова: Какой еще лимит? Я не устанавливала.
Егор Нечаев: Зато устанавливал я.
Сержусь. Но больше, конечно, тревожусь.
Агния Филатова: Когда ты долго не целуешь, я начинаю думать, что не очень-то тебе нравлюсь.
Ответ, которого я отчаянно жду, приходит не сообщением. Другим путем.
– Меньше думай.
Разворачиваюсь и сталкиваюсь с идущим на меня Нечаевым. Он в очередной раз воспользовался открытой для него балконной дверью. И да, в руках Егора матча, как я подозреваю, на миндальном молоке и круассан со сливочным кремом и клубникой.
Сердце от счастья подскакивает.
Конечно же, я нравлюсь ему. Очень. Это так же очевидно, как и то, что сейчас светлое время суток. Стоит лишь поймать направленный на меня взгляд.
Эпизод тридцать седьмой: Отказ от претензий.
Егор Нечаев: Хайса.
Неважно, что именно он пишет. Мог бы прислать просто точку – иногда именно так и начинает диалог – и я бы затрепетала. Не знаю, как наши отношения называются, но я живу в состоянии перманентного опьянения. Причем оно плотнее того традиционного, которого можно достигнуть при употреблении алкоголя. Я как вызревающий в темноте рокфор – медленно ферментируюсь, чтобы стать пикантнее, глубже, дороже. И намного опаснее. Для него и для самой себя.
Егор Нечаев: Где ты?
Сзади, из-под волос, стреляет расходящийся веером луч тепла. А за ним, с небольшой, будто интригующей задержкой, вылетают мурашки.
Мне так хорошо. Так сладко.
Несмотря на то, что нахожусь я в не самом радужном месте.
Агния Филатова: В отделении. По делу вызвали.
Да, в данную секунду мне абсолютно плевать на давление казенных стен. Я вспоминаю, как Нечаев, выманив меня ночью из дома, притиснул к сетке, которая огораживает футбольное поле, и целовал, жадно двигая языком не только в моем рту, но и по губам, шее, ключицам… И внизу живота возобновляется ноющее ощущение голода. Нет, это не ошибка. Не в желудке. Именно там. Потому что голод этот сугубо плотский. Очень тяжелый. Не знаю, как держится Егор, а у меня даже сейчас мокнет между ног.
Он трогал мои плечи, руки, талию, бедра, и я готова была скулить, настолько приятно это было. Хотелось большего. Гораздо большего. Самый странный момент: напрочь голова ушла в аут, когда он надавил ладонью на поясницу. Наверное, только потрясение и уберегло меня от несанкционированных требований сделать что-то откровенно пошлое. Дома я отправила запрос в поисковик и узнала, что там расположено множество крупных нервных пучков. Удары по системе, прилив крови, сигнал парасимпатике, выброс гормонов – и вуаля, обычное прикосновение превращается в мощнейшую стимуляцию.
Надеюсь, Нечаев не в курсе таких тонкостей, а то ведь замучает меня. Я очень старалась не выдать себя. Удалось ли? Он долго массировал именно там, так что у меня аж волосы дыбом стояли, и без конца происходило замыкание.
Егор Нечаев: Че молчала? Подъеду сейчас.
Реакция не мальчика, а мужа. Как бы я порой ни злилась из-за его патриархальных замашек, конкретно сейчас испытываю оголтелый восторг, заставляющий все внутри дребезжать.
Агния Филатова: Не надо. Я с мамой. Спишемся позже. Нам скоро заходить.
Заблокировав телефон, я вскидываю голову, веду взглядом по коридору и находящимся в нем людям. Рассеянна из-за своего состояния, однако при виде Эмилии, один черт, чувствую резкий укол. Ребра становятся клеткой, а сердце в них – птицей.
Да, Нечаев со мной. Выбрал меня. Но эта добропорядочная сука все еще до беса сильно триггерит. Он ведь прям встречался с ней. Плюс ставил всем в пример. Наверное, и сейчас считает для себя идеальной. Мне такой хорошей никогда не быть, даже если бы рискнула постараться… Что, если лично я держу только похотью? Утолит ее, остудит голову и вернется к Ломоносовой? Нельзя давать ему остывать.
Господи…
Я ведь никогда никому не завидовала. А эта дрянь прям скребет по нутру.
И так страшно…
Она сильно ему нравилась? Я же нравлюсь больше? Да, конечно, да. Что она вообще собой представляет?! Никакая! Смотрю, и аж тошнит.
Егор ее бросил – это главное. Но… Были попытки вернуться. А это уже проблема. Огромная гребаная проблема! Я никогда не буду спокойна. Не тогда, когда она так близко к нему.
Кто бы мог подумать, да? И где только моя уверенность мается? Парадокс.
Боже мой… Скорей бы в Киев!
Мышь дергается и, словно бы заставив себя, принимает мой взгляд. Во мне тотчас просыпается что-то очень-очень темное. Я, словно Лилит, пью ее страх, пока на покрасневшей роже праведницы не появляется улыбочка сраного превосходства.
Ля, как в себя поверила! С хера ли, а?!
Будто она лучше меня! Во-о-от мразь!
Это что за курсы такой проработке способствуют? Думает, если научилась пользоваться косметикой, то что-то резко из себя представлять стала? Да ни фига!
У меня нет поводов, чтобы париться. Сто процентов.
Объяснила бы ей… Будь мы в другом месте.
Замечаю, как сильно стиснула зубы, только когда приходится их разжать, чтобы кинуть в рот мятную шайбу. Без нее есть риск проблеваться. Ну или начать икать. И то, и другое недопустимо. Не хочу, чтобы эта гадина подумала, что я хоть как-то волнуюсь.
Закрываю сумку, поправляю волосы и, откинувшись на спинку стула, снова смотрю в телефон.
Сердце тарабанит.
Егор Нечаев: В каком конкретно отделении? Если в нашем – и у папы, и у Яна там много знакомых. Я подъеду.
Нет, ни за что. Не хочу, чтобы он пересекался с супермышью, которая, к тому же, хоть и неизменно жалкая, но все же в лучшей своей форме. Похрен, что они соседи, и Егор, так или иначе, вынужден ее видеть.
Скорей бы в Киев! Скорей!
Агния Филатова: Нет. Они мне уже помогли. Ян говорил со следователем, Роман Константинович – с потерпевшими. Все, нас приглашают в кабинет.
Мы действительно заходим. Сегодня все вместе – я, мама, мышь с отцом и еще две подружайки с родителями. Я не понимаю, по каким причинам созвали весь состав, но и вопросов не задаю.
Мама же… Господи, говорю же, она училку никогда не вырубает. Какая кощунственная профдеформация! С таким мудом по жизни и до психушки недалеко.
У меня прогрессирует бруксизм, когда она назидательным тоном стелет:
– Мы все компенсировали семьям. Еще раз приносим свои искрение извинения. И, разумеется, гарантируем: впредь такого не повторится. Дети вспылили. Ну с кем не бывает? Возраст. Эмоции. Гормоны. Трудный период, но, к счастью, проходящий. Еще, даст Бог, на свадьбах друг друга гулять будете, – делая паузу, с показной доброжелательностью курсирует по лицам потерпевших.
Вспоминаю, как она кляла Яна и всех его родных после истории с Ю. Голос сорвала, утверждая, что такие пропащие только у бестолковых родителей вырастают. Уголовниками называла. Убийцами.
Карма – тот еще сценарист…
Мне бы позлорадствовать, но не могу.
– И, конечно же, мы будем рады видеть в нашей гимназии любого вашего родственника, – заискивает мама, работая на старшее поколение. – Примем без очереди и со снисхождением по требованиям. По-человечески.
– Возраст – не оправдание. Воспитание – вот, где собака зарыта, – с ледяным презрением заряжает маме ментальных лещей отец одной из девиц.
Я молчу. Знаю, что если открою рот, перечеркну все. Бруксизм переходит в ярый сатанизм.
Отец мыши тем временем задвигает:
– Мы вас услышали. Нам просто ни к чему ни участки ваши, ни суды. У детей каникулы, они хотят отдохнуть, потом учеба начнется... Мы очень уважаем Романа Нечаева. Он ручался, что подобного никогда больше не случится. По поводу приглашения в гимназию… Спасибо. У меня растет еще одна дочь, но я уверен, что пользоваться вашей лояльностью не доведется. Не хотелось бы, чтобы на ее ум влияли такие педагоги.
Мама открывает рот, издает какой-то едкий звук по типу «ха» и… тут же его захлопывает.
– Значит, претензий нет? Мировая? – врезается флегматичным голосом в диалог следователь.
Гробовая тишина.
Какие претензии? Лично я просто мечтаю, чтобы ее каникулы прошли в бассейне с крокодилами. Всего-то.
– Раз возражений нет, прошу подписать, – резюмирует следователь, двигая через стол документ.
Присутствующие один за другим лепят там свои росчерки. Я же сижу и прозреваю.
Реально? Вот так просто? Все закончилось?
Не верю, даже когда покидаем кабинет и идем с мамой на остановку.
Но Нечаеву пишу.
Агния Филатова: Твоя фамилия снова спасла мир. Дело закрыли.
Егор Нечаев: Почему снова?
Агния Филатова: Неважно…
– Я надеюсь, ты понимаешь, как все могло бы развернуться при других обстоятельствах? – раскатывает мне по ушам пришедшая в себя мама. Поглядывая, пока шагаем, давит взглядом. – Хочется верить, что нужные выводы сделаны. В жизни важно уметь держать себя в руках. В противном случае ее легко разрушить. Поверь мне, рядом не всегда будут люди, которые могут и готовы решить любые твои проблемы. Сразу не хотела тебя пугать, но сейчас скажу: ты была очень близка к тому, чтобы уничтожить свое будущее.
Не хотела пугать? Ой ли? Чего я от нее только не слышала!
Но…
В общем и целом, согласна. Погорячилась.
– Да поняла я, мам. Хватит, – отмахиваюсь, будто мне плевать.
Не потому что реально проблемы не видела. Просто не умею признавать свою неправоту. В груди щемит. Даже обнять маму хочется. Выразить и сожаление, и облегчение, и радость. Попросить прощения за то, что ей из-за меня пришлось перенести. Но я не могу. Не могу. Защита не падает.
– Агния… – мама снова что-то говорит.
Я не слышу, потому что утыкаюсь в экран телефона.
Егор Нечаев: Давай подвезу вас. Я на машине. Скажи матери.
Пытаюсь тормозить себя. Но сердце, сжимаясь, буквально требует, чтобы я двигалась, намекая, что в противном случае из зажима вовсе не выйдет. Оборачиваюсь, кручу головой и, едва Нечаев показывается из автомобиля, бросаюсь вперед, чтобы вобрать в себя мерцание его глаз, жар растерянной, но явно столь же сумасшедшей, как и у меня, улыбки и дико будоражащую силу его объятий.
При маме на Егора запрыгиваю, потому что вчера, когда он целовал, жаждала это сделать каждую секунду, но так и не решилась. После, пока не уснула, каждую секунду жалела. Очень хотелось узнать, как его бугор ощущается на этапе притирки.
О-о-о-о-о-о, Бо-о-оже!
Он владеет ультраточной системой наведения? Вжимается в мою сердцевину самым поразительным образом, с маху выстраивая и идеальное положение в рабочей зоне, и мощность давления, и частоту импульсов, чтобы врубить такое количество огненных звездочек, что кажется, будто у меня между ног вспыхивает космос.
Челюсти Нечаева схлопываются. Он кусает меня, и явно без намерения. А потом так жестко стискивает ладонью заднюю часть шеи, что, будь она передней, я бы уже посинела.
– Я тебя убью, – рычит мне ухо.
И снова кусает.
Я смеюсь, чтобы скрыть, какие безумные процессы творятся в этот миг внутри меня.
– Непреодолимое желание кусаться, щипаться и очень крепко сжимать – это гиджил, Нечаев. А провоцирует его переизбыток нежных чувств и умиления. Наукой доказано, но не одобрено.
– Ага, агрессивного умиления.
– Конечно, агрессивного, потому что очень сильного.
Замолкаем, когда подходит мама. Нечаев опускает меня на асфальт и мной же, по уже сложившейся традиции, прикрывается.
– Добрый день, – здоровается, несмотря на то, что моя родительница, глядя на него, восторгов не выражает. – Рад, что удалось все уладить.
– Важно, чтобы моя дочь больше так не встревала, – отзывается мама кисло.
– Для этого я теперь всегда рядом. Садитесь, отвезу вас домой.
Слышу это серьезное заявление, сделанное самым внушительным тоном, и внутри меня снова раскрывается космос. От радости, кажется, даже уши дергаются. А уж улыбка… Она во все лицо! Глаза – прожекторы. Ослепляю Нечаева своим счастьем.
А-а-а-а-а, ура-ура-ура!
