Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод двадцать пятый: Проваленные протоколы безопасности.
Это игра. Как пить дать, игра.
Я ускоряюсь. Агния замедляется. Одномоментно. Словно есть, блядь, какие-то гребаные правила, и мы оба не только знаем их, но и умеем им следовать.
Прием-прием. Сокол, я Стрела.
Филатова оборачивается, едва расстояние становится формальным.
Чин-чин перезаряженными взглядами, и поле, в три этапа дрогнув, расплывается, чтобы снова взять нас в полный, мать вашу, оборот. Синхронизируемся и расщепляем созданную зону свежими пробоями.
Так и получается, что до моря практически одновременно добираемся. Добираемся и замираем. Молча, не разгребая завалы нагроможденных эмоций, пялимся на слегка смазанный уже опустившейся темнотой горизонт. Сука, будто какие-то алые паруса ждем.
Говорить бы… Говорить бы обоим научиться. Спокойно, вкладывая смыслы.
Знаю же, что стоит лишь начать, и эмоции пересилят. И Ага знает. Потому и медлим.
Скинув ее туфли, ныряю ладонями в карманы брюк. На нервяке, собирая пальцы в кулаки, растягиваю ткань. Потом и вовсе… Нащупав зажигалку, пару раз проезжаюсь по кремню. Скрежет, треск, жжение – и я допираю, что творю.
Дебил, че.
Хотел бы сказать, что после неудавшегося фаер-шоу прихожу в себя. Но это ни хрена не правда.
Нервы, хоть это и неестественно, как табор, сбившись, кочуют по организму. Падая на привалы, всей толпой устраивают в намеченных местах переполох. Глотка, грудь, живот, пах… В последней точке могли бы и закончить свое существование, но все же лезут, оплетая попутно жилы, обратно к сердцу. Там и разворачивают невиданное представление, ускоряя как удары самого мотора, так и отбивку пульса, работу легких, частоту сглатывания и сопутствующие этому движения кадыка.
Я на стреме. Я, мать вашу, на т а к о м стреме, аж нечем дышать.
Ну то, что лишиться своего не хочу – уже понятно. Тем более сейчас, когда наши с Филатовой отношения, вполне возможно, все-таки трансформируются в особо интересующую меня плоскость. Но сколько же внутри связанных с этим очагов воспаления – не счесть, блядь.
Она будет моей? Она? Это реально?
Пока я, одурело таращась на квинтэссенцию мужской сексуальной фантазии, в сотый раз убеждаю себя, что именно я мог бы пялить ее, Немезида улыбается и подходит, чтобы деликатно тронуть в районе предплечья. Хер с такой осторожностью. Один черт же прошивает. Так прошивает, что все клинит. Даже моргнуть не могу, пока от напряжения не начинает рябить в глазах. А когда моргаю, стреляет еще ярче. Аж искры во все стороны летят.
– Присядем? – предлагает лукавая, указывая на ведущие в море каменные ступени.
Самые верхние как раз сухие, так что не кочевряжусь. Выпутавшись из сетей Немезиды, шагаю и опускаюсь на отполированный волнами, побелевший от соли выступ. Только вот Ага почти сразу же возобновляет и даже, мать вашу, усиливает контакт, резко прорываясь в кольцо водруженных мною на колени рук и устраиваясь между моих ног. Хапнув воздух, сжимаю губы, чтобы в последующем не дышать, словно мне в поликлинике перед проходкой рентгеновских лучей тем самым промораживающим казенным голосом приказали.
Дело не в запахе. В ситуации в целом.
Задница Филатовой у моих яиц.
Снова весь контроль по б о р о д е…
Мало того, эта задница, уж поверьте, не унимается. С особым шиком прогревая, пихается, вынуждая меня ловить белых мух и пропускать сквозь зубы если не слюни, то непонятные звуки – точно. Я хочу ее сжать обеими лапами, стиснуть, как орех, и толкнуться в нее.
– Двигайся, – в тему приказывает Агния. Только вот, судя по новым подачам ягодицами, подразумевает вовсе не то, что я. – Мне не хватает места, – поясняет, потому как я в упор не догоняю, что ей нужно.
Проскрежетав челюстями, отъезжаю.
– Во-о-от, – протягивает лукавая, размещаясь. И тут же заявляет: – Это мой трон. Понял? Ты – мой трон, Нечаев.
Я бы хотел что-то возразить, но, увы, могу только заторможенно анализировать.
Руки Королевы лежат на моих бедрах, как на подлокотниках. Спина прижата к груди. Задница – там же, впритык к яйцам.
– Не факт, – все, что я по итогу из себя выжимаю, комментируя ее посягательства.
А потом, когда Ага достает телефон, чтобы сфотографировать море, пользуясь своим положением, выдергиваю аппарат, жму фронталку и, раздвигая ее ноги свободной рукой, направляю камеру, чтобы разглядеть тату в мою честь и в мою же – мокрые трусы. Делаю несколько снимков и закидываю в нашу переписку, прежде чем лукавая одергивает юбку и забирает мобильник.
– Кто тебе разрешал?.. – пыхтит, краснея.
– А кто запрещал? – выдыхаю, вслепую поглаживая букву и щипая, словно желая ее снять с кожи, как жука. Или как паука, которого Немезида однажды, поразив в самое сердце, заставила у себя под платьем искать. – Помнишь, как я на ДР шуршал у тебя под юбками? Уже тогда было с умыслом? Признавайся.
– Конечно, нет! Твой ненормальный брательник осыпал меня тарантулами! Мне казалось, что они везде!
Она возмущается, а я смеюсь… Так получается.
И раз уж сама влезла «на свой трон», сгибая руку в локте, беру ее по шее в захват. Туда же, сгребая, и целую. Влажно, вылизывая кожу и засасывая. Второй рукой продолжаю хозяйничать по бедру. Когда понимаю, что Агния даже не думает сопротивляться, а просто снимает происходящее на телефон, взяв ее за голову, поворачиваю настолько, чтобы завладеть ртом.
На стыке двух противоборствующих энергий, едва они сплетаются в единое целое, как ни готовься, срабатывает тот самый эффект, который со вспышками утаскивает на глубину. Остаемся на месте, а по ощущениям, будто проваливаемся. И, вероятнее всего, под воду. Музыка, голоса – все становится приглушенным, будто из-под толщи. И при этом все эти звуки множатся, словно исполняет далекая-далекая толпа – примерно как на концерте после выверенной паузы с направленными в зал микрофонами. Наверное, так действует напор внутреннего давления, которое, в конце концов, выходит за границы тела и поглощает с головой.
На экстремальных перепадах от нуля до пика замедляемся, чтобы не только пережить, но и насладиться чувственным кайфом, который пропитывает рецепторы и каждый чертов нерв – действующий и почивший, ведь эта полнота оживляет даже золу.
– Ты так много меня целуешь, Нечаев… Ты постоянно меня целуешь… Ты не можешь остановиться… Не можешь перестать меня целовать… – шпарит Филатова прерывистым шепотом, едва размыкаемся.
И моя психика снова подвергается тому типу бомбардировки, из-за которой подрываются все имеющиеся на теле волоски и воет готовый валить все в щепки давно стоящий член.
– Или ты меня, – хриплю, не торопясь поднимать веки.
Когда все же поднимаю, замечаю, как у Аги краснеют скулы, сбивается дыхание, меняется взгляд… И, сука, у самого перехватывает дух.
– Прямо сейчас точно не я инициатором была… Ты полез, – обвиняет на удивление мягко.
– А до этого?.. М? Ты ведь?
– Нет, ты! Ты, Нечаев! Почти всегда ты!
– Только если ты провоцируешь, – стою на своем, сохраняя видимость гребаного спокойствия.
Индикатор смущения на щеках моей Немезиды уходит в самый темный тон.
– Ты определился? Хочешь быть со мной? Все ради этого сделаешь? – выпаливает огненная в бурном порыве.
Столь бурном, что даже море, подключаясь, выходит из берегов, кидая свои волны куда выше, чем мгновение назад, окатывая наши ноги и брызгая солью в лицо.
На автомате отшатываясь, даже не осознаю, что дело-то вовсе не в соли.
По резко включившимся в работу мышцам пресса в тот же момент стреляет судорогами. Грудь набивает плотным, как сжатый пар, жаром.
– Давай раскидаем, Ага, – без того же понимания фатальности ситуации, инициирую самый важный разговор в своей жизни. – Ты знаешь, что я тебя хочу. Говорил уже не раз. Вопрос в том, что, блядь, нужно конкретно тебе. Дразнишь меня? Играешь? Зачем? В чем смысл? Зачем зовешь с собой в Киев? Зачем жить вместе? Чисто по приколу? Забаву нашла? Что подразумеваешь, когда говоришь «все»?
– Роман Константинович согласился? – единственное, что ее, мать вашу, интересует.
– На общую квартиру? Нет. Придется ютиться в общаге. Порознь, – режу, усиливая давление. – Сейчас не увиливай. Отвечай на все заданные мной вопросы, иначе прямо здесь поставим точку.
В глазах Филатовой что-то вспыхивает. Дернувшись, едва не сваливается кубарем вниз. Придерживаю, как дурак. Она толкается и фыркает, но дрожь, которой отзывается ее тело, я чувствую раньше, чем врубается эта агрессивная демонстрация.
– Значит, ты не был достаточно убедительным! Не смог объяснить РКН, что у нас все серьезно!
Мое чертово сердце берет экстремально жесткий рубеж. Перемахивает и несется, сука. Несется.
– А у нас серьезно? – спрашиваю, прихватывая пальцами за подбородок.
Чтобы не вертелась. Чтобы смотрела в глаза.
Не без применения силы, но, по итогу, удается подчинить. Она застывает, разъяренно пытая меня своим гребаным взором.
– Я замуж за тебя хочу, Нечаев! Куда еще серьезнее?!
И до меня в моменте доходят все ее посылы. Пачками, мать вашу. Мегатоннами. В тротиловом эквиваленте.
– Чего, блядь?
Эпизод двадцать шестой: Разгром.
Я, сука, Нечаев.
Заводская сборка не предусматривает феерических эмоциональных реакций. Она их запрещает. Но с подачи Филатовой я, нет-нет, и рычу, как зараженная бешенством зверюга. Сейчас именно тот случай, когда это «нет-нет» срабатывает. Предельно искренний и предельно злой, но исключительно культурный вопрос «Чего, блядь?» не ограничивается внутренними подрывами и сопутствующим ему грохотом. С хрипами валит по пересохшим путям. А уж с уст и вовсе на мощной комбинации сходит – смеси яростной дрожи, сухого свиста и того самого низкого рычания.
Агния со всей своей королевской упоротостью высокомерно поджимает губы и внаглую давит меня взглядом.
– Че замолчала?.. Какой, блядь, замуж?! Напрочь крышей поехала?!
– Ты сейчас та-а-ак бездарно рискуешь, Нечаев… – запугивает эта, чтоб ее, невменозная, словно бабка с солью на перекрестке, не повышая тон выше шелестящего шепота.
– Рискую? Чем? – кидаю я резко и рвано.
Она орет:
– Всем!!!
Я ржу, блядь. Тупо ржу.
Одномоментно прикрывая веки, веду пятерней по вспыхнувшей роже, словно это может помочь снять с глаз пелену.
– Ты дурак? Что смешного?! Что смешного, я тебя спрашиваю?! Что смешного-о-о?! – начинает истерить Немезида.
Пелена, будь она неладна, на месте. Нравится же то, что вижу, когда вновь на Филатову смотрю, несмотря на понимание, чем этот небесный премиум грозит. Мать вашу, так нравится, что за ребрами, как по расписанию, лютая неразбериха стартует. Подвисая, забываю, кто я, чей сын и чем живу.
Тело таким тяжелым становится, словно его изнутри медленно заливают свинцом. Густым, сука, горячим свинцом, который без каких-либо движений с моей стороны колышется ленивыми вязкими волнами.
Нельзя, блядь. Просто нельзя быть такой красивой. Не знаю, как и на каком уровне, но это должны запретить.
– Ты парила, что разговоры про женитьбу сугубо для матери, – вытягиваю сурово, приставляя ко лбу Филатовой пальцы в виде ствола. Большим подергиваю, пока говорю, словно играя курком. – Что этими разговорами ее успокаивала.
Ага усмехается, на раз-два сбивая с толку своей чертовой неземной харизмой.
– Запомнил, да? Всегда так избирателен? – толкает, смахивая мою руку. – Я ведь и другое говорила, Егор! Сутками тебе, блин, рассказывала, что хочу быть Нечаевой! Что мне нужны четкие гарантии! Тебе сложно, знаешь ли, доверять! Воевали пять лет! Вдруг опять издеваешься?
– Тебе, как бы, тоже сложно доверять. И дело даже не в войне, Ага… – выдаю сдержанным до скрипа голосом. – Каким боком ко всему этому брак? В моей семье хуйней не страдают. Если женятся, то навсегда. В сознательном возрасте, блядь. Не в восемнадцать. Ты, мать твою, куда лезешь сейчас? Перед всеми меня опустить решила? Выебать мозг мне, моей семье? Откатать номер, разнести все и свалить?
– Хочу быть Нечаевой! Женись или катись! – стоит на своем, не вдаваясь в детали, к херам пропуская весь выпущенный мной текст.
Так бесит в моменте, что на очередном окатывающем солеными брызгами приливе мелькает желание схватить ее и зашвырнуть в море.
Двинув челюстями, свирепо веду языком по зубам. Застывая за нижней губой, в тихой ярости толкаю ее наружу, пока соль не попадает в рот.
– Тебе нужна победа? В этом все дело? – предполагаю, будучи уверенным в этом, но желая получить подтверждение.
Филатова вскидывается и, падая в привычный для себя раж, с горящими глазами дает мне его:
– Проигравших не будет! Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны! Представь, в каком шоке все будут! Что твои, что мои – они же просто охренеют!
Охреневаю сейчас я.
Охреневаю и выплевываю:
– Ты, блядь, бредишь.
– Но ты же хочешь быть со мной? Хочешь, чтобы все свидетели наших сражений увидели, что ты меня покорил? Покорил саму Королеву! – расписывает, захлебываясь своим экстремально большим и максимально дурным самомнением. И я не спорю –пробирает. Пьянит кровь и на этой тяжелой интоксикации кидает в эйфорию. Хотел бы вкусить те чувства, что она расписывает, но без последствий в виде пожизненного ярма. Как-то иначе. – Я – очень ценный приз, Нечаев! Потешь свое эго! – продолжает свою кампанию Немезида, все сильнее распаляясь. – Ты же ради меня от НХЛ отказался! Что тебе стоит жениться? Хочешь сказать, это все так, ерунда?
– На самом деле… – сиплю сдавленно. Прочищаю горло и отрывисто поясняю: – Я никогда не горел хоккеем. Мне футбол нравился. Но там уже был Ян, а я мериться не хотел. Вот и ушел в свободное поле.
Аге мои слова не нравятся. Она из-за них форменно психует.
– Врешь! Все ты врешь, Нечаев! – горланит, резко присаживая ладонями мне в грудь. – Не надо так со мной!
Прихуевшая сучка!
Ловлю, перехватываю и в очередной раз в лицо ей рычу:
– Как так?
– Делать вид, что все неважно! Я не прощу!
Взлетая, ракета сбрасывает несколько ступеней. Нечто подобное сейчас происходит с моим сердцем. Низ сгорает и отпадает, а остальное на сумасшедшей скорости взмывает вверх.
– Для начала перестань орать. Говорил уже сто раз: я ором не общаюсь.
– Как тут не орать?! Ты, блин, ни черта не понимаешь, что я говорю! Ничего до тебя не доходит!
– Все я понимаю, Ага.
– Егор… Егорчик… – по голосу, который вдруг становится сокрушающе-нежным, с дрожью врубаюсь, что она в очередной раз меняет тактику. – Психологами выведена такая штука – страх отвержения. У меня он есть, Егор. Это проявляется в острой потребности в любви, восхищении, безоговорочном признании… Классически хорошей я быть не могу. Не тот характер. Поэтому всю свою жизнь я выбираю быть лучшей. Чтобы люди, даже если я им не очень-то симпатична, были вынуждены со мной считаться. Только оставаясь лучшей, я спокойна. Если эффекта «вау» не случается, меня раздирает страх. Мне недостаточно просто нравиться тебе, понимаешь? Я же тебя выбрала! Выбрала, как лучшего! Хочу, чтобы тебе от меня сносило башню! Чтобы ты даже не думал, когда я о чем-то прошу! Чтобы не сомневался, чью сторону занимать, когда мир делится! Чтобы ради меня всему этому чертовому миру мог объявить войну! Вместе мы – сила!
«Держитесь крепче», – называется. – «Сейчас я тут все разнесу!»
Мой гребаный мозг тулит в отключку, напрочь отказываясь переваривать сказанное. Да и тело поступает не лучше – я его банально не чувствую. А значит, не могу контролировать, какие реакции пропускаю. Слизистые, кожу – все так жжет, словно Филатова не словами под давлением дала, а чистым огнем.
– Хочешь, чтобы мне сносило башню? – хриплю, странно хмыкая. – Так, значит?..
– Да! – радуется, полагая, что я повелся.
– Ага… – пытаюсь сказать что-то нейтральное.
Но она снова со всем своим лихим энтузиазмом набрасывается:
– Скажи, что мы поженимся! Скажи, что любишь меня!
И я, сука, взрываюсь.
– Ты, блядь, ненормальная?! – накрываю громоподобным криком.
Агния отшатывается. На автомате ловлю, не позволяя упасть. Грубо хватаю за лицо. Одной лапой с такой силой стискивая нижнюю часть, что губы выкручивает в кривое сердце.
– С меня хватит, Филатова, – высекаю на пике кипучей злости, не давая себе застрять на ее рту. Взгляд лишь пару раз скатывается. По факту в глаза ей вливаю, когда продолжаю рубить: – Хватит твоих гадючьих ребусов, всех каламбуров, сраных пародий и долбаных каруселей. Гений, блядь, словесной эквилибристики! Еби мозги кому-то потупее.
Она пытается прижарить мне по роже. Мешает то, что я встаю, а она, хоть и вцепляется когтями, не поспевает. Лишь шею раздирает.
– Ты-ы-ы-ы!.. Гребаный мудак! Даже фамилией Нечаев недостоин называться! – орет уже вслед, вынуждая остановиться. – Ублюдок! Тварь! Трус конченый! Позорная ошибка! – гасит и гасит мне в спину. Медленно разворачиваюсь, чтобы тормознуть стерву взглядом созревшего убивать. Только ей похер. Она сама в режиме маньячины. – Значит, ярить меня он готов по первому, блядь, зову! А как жениться, так «хватит» говорит! Иш-ш-шь! Жалкий червяк! Я забыла стоп-слово, понял?! Это ты! Ты пародия! Сраная пародия действительно достойного человека – вожака всех Нечаевых! Думал, член свой великий выкатишь, и я позволю тебе себя отыметь?! Выкуси, смертник! У тебя был один шанс! Один гребаный шанс! Жениться на мне и все получить! Ты его профукал! Живи теперь с этой мыслью! Поня-а-ал?! – этот свирепый булшит[1] стынет на моих нервах особым, сука, слоем – каленым, жестким, электрическим. Прошивает по периметру так, что аж плоть горит. А после, когда лукавая, усмехаясь, затягивает новую, экстремально ласковую песнь, эти чертовы, сдобренные ядовитой химозой волокна шипят, шкворчат и выстреливают: – А завтра, где-то между обедом и полдником – надо ж выспаться хорошенько! – я подошью в папочку нашу с тобой переписочку и понесу ее на рассмотрение твоему папочке. Он, конечно, очень разозлится. Еще сильнее расстроится. Ну, что такого гнусного подлеца воспитал! Ах… А я еще рыдать, бедная, очень горько буду… Скажу, что ты уже обчистил мою сокровищницу! Я ведь та-а-ак тебя люблю! Ах! Что думаешь??? Наверное, наш дорогой папочка «хочешь – не хочешь» не спросит! Заставит жениться! Хм. А я вот не знаю теперь, соглашаться ли… Хм… Если и соглашусь, никогда тебе не дам! Это уже точно! Потерял право!
Предполагал, что в переписку эту не просто так втянула. Но такого размаха все равно не ожидал.
Это, сука, чересчур больно.
Сердце, словно специфический магнит, тянет на себя перепаленный квинтиллион нервов и, облепившись ими, кладет не только психику, плечевой пояс, ребра, дыхалку, брюхо… Тушит весь организм.
– Закрой свой ебаный рот! – рявкаю, возвращаясь.
Проклятая дрянь не шевелится, хотя, ясен хер, видит, что я, блядь, на ходу все системы контроля обнуляю.
– О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал, – плетет абсолютно спокойно. – И ты не будешь. Теперь не будешь.
– Я вырву твой сучий язык, – рычу, кидая лапу и на броске вцепляясь ей в шею. Рывком подтягиваю к себе. Рывком дергаю вверх. Прикладываюсь лбом. Ресницами цепляемся, когда, глядя в ее мутные черные, обещаю: – Но сначала ты вылижешь им мой член. От головки до яиц. Клянусь.
– Умрешь девственником. Клянусь, – отражает гадина, не меняя тона.
Отрываюсь, чтобы на проржавевших связках сипло заржать.
– Я девственник? Как тебе такое в голову взбрело?
Сидящая на ее лице маска невозмутимой стервозности падает.
– Что значит, ты не девственник? У нас ведь был запрет на отношения и… Когда успел?..
– Чтобы трахаться, необязательно состоять в отношениях.
– По курвам ходил? – хрипит, выдавая странно-болезненные ноты.
У меня самого, хрен знает почему, увлажняются глаза.
– Почему сразу по курвам? – недоумеваю искренне. Вполне обоснованно оскорбляюсь. На серьезе защищаю: – Нормальные девчонки были…
И Филатова таки заряжает мне по лицу. Заряжает, а потом горланит:
– Катись ты на хрен, Нечаев, понял?! Вали! Вали, ясно?! Беги в свою Канаду! Потому что в Киеве я тебя видеть не желаю! В своей стране видеть не желаю! Убирайся! А я выйду замуж за другого, понял?! За того, кто не будет стрематься в открытую мной восхищаться! За того, кто любить меня будет! За того, кто будет верен! Трахаться с ним буду, понял?! Трахаться и думать о том, какой ты жалкий! Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК! А я будут думать, думать, думать о тебе, чертов ты кретин!!! Чтобы у тебя днем и ночью подгорало! Сутками напролет! Чтобы тебе покоя без меня не было! Никогда!
– Заткнись, сука! Сука! Заткнись! Просто заткнись! – ору в полном, блядь, неадеквате, едва не сворачивая ей шею.
Следующие секунды ничего не вижу, потому что пелена на глазах – багровая, непроглядная, влажная. Ничего не слышу, потому что собственный сорванный голос заглушает все, вплоть до самых громких звуков. Ничего не соображаю, потому что в башке варится исключительно то, что туда вложила Агния. Ничего не чувствую, потому что все существо ширяет ярость, которая, атакуя физическое тело, крайне быстро превращается в столь же осязаемую и все же нечеловеческую боль.
– Все, блядь. Все, – давлю я тихо.
Медленно разжимаю пальцы и, не проверяя, что нового Филатова выкатывает, ухожу. А она выкатывает, бросаясь мне в спину, будто гончая.
– Да я быстрее тебя заслуживаю быть Нечаевой, ясно?! Все! Не все! Не все!!!
Больше не ведусь. Отмахнувшись, уношу ноги, понимая, что если задержусь хоть на миг, реально ее убью.
[1] Булшит – это сленговое слово, означающее чушь, ерунду, бред. Говорится с оттенком грубости и неуважения к сказанному.
