Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)
– Пацаны, че происходит? Оставьте девушку.
Твою ж мать…
Первым реагирует Бодя:
– Слиняй, пока зубы целы, – отвешивает снисходительно, не отрываясь от камеры.
После включается Егорыныч:
– А тебя с какого, сука, хера ебет, че тут происходит, лысый?! Это моя девушка!
Нет, нет, нет… Свадьба же еще не закончилась! А у нас снова драка назревает!
Резко выбрасываю сигарету и ухожу, в надежде увести за собой Верховного. Не меньше двухсот метров преодолеваю, а его все нет и нет.
Сердце буквально бьется за жизнь, когда он, наконец, догоняет ревом:
– ФИ-ЛА-ТО-ВА!
Но, оборачиваясь, я улыбаюсь.
Он такой шикарный… Красивый, злой, опасный. Свет фонарей высвечивает прищуренные глаза, заострившиеся черты, вздутые вены, подрагивающие мускулы, мощную фигуру, резкость движений этой махины.
– Что еще, Нечаев?
– Сука, – давит он сквозь зубы. – Ты просто пиздец меня заебала! – И вдруг накрывает ультиматумом: – Либо мы, блядь, в следующую субботу женимся, либо иди ты на хуй, ясно?!
Внутри меня что-то разбивается. По центру хватает адский спазм.
И все равно я, словно что-то со мной не так, ухмыляюсь.
Глаза жжет. Так я просто запрокидываю голову, чтобы не проронить ни одной слезинки. Черт, звезды расплываться. Горят трагедией.
– Куда пошла?.. – шепчу, пытаясь засмеяться, когда удается на него посмотреть. – Хм…
Горло перехватывает. Не получается ничего сказать.
Приходится бросить обрывки этих фраз…
Вскидываю руки. Ломая в запястьях, распускаю пальцы веерами. Как героиня индийского фильма, драматически дергаю подбородком, словно где-то уже играет нужная композиция и танцуют слоны. Легкое покачивание бедрами и все эти восточные штучки – на четком вайбе разворачиваюсь и удаляюсь.
Внутри сразу же разверзается истерика, но вернуться я не могу. Не могу!
Слава Богу, Нечаев сильнее. Настигнув, перехватывает поперек тела и отрывает от тротуара. Я, конечно же, играю до последнего. Бегу по воздуху и лягаюсь. Аж гребаные туфли теряю, прежде чем Егор пихает в машину.
Это заднее сиденье… Так что я сразу же бросаюсь к противоположной двери.
Верховный ловит и, грубо дергая обратно, усаживает на колени. Одна лапа сжимает мой затылок, вторая фиксирует запястья обеих рук… До боли крепко.
Но я продолжаю вырываться и визжать.
Бью его плечом в подбородок, пытаюсь вывернуться или хотя бы сдвинуться. С особым давлением по напряженным бедрам задницей прохожусь.
Вашу ж мать…
Каждое действие лишь сильнее прижимает к нему. Буквально притирает. Я как помидор, который кто-то решил пропустить через сито.
Тело Егорыныча же твердое, горячее и пахнет, как мой личный афродизиак. Из-за него окутывает дурманом. Я ненавижу себя, но между яростью и паникой распускается – во все, блин, тяжкие! – тягучее желание. От Нечаева, черт возьми, кидает! Не все спазмы и судороги получается прикрыть борьбой! А он еще сбито дышит в ухо, прошивает густыми парами шею, прочесывает губами лицо… Плавит в мед!
Мечусь в отчаянии.
Таксист, судя по взглядам в зеркале, в ахере.
– Не парься. Это моя. Просто ебанутая, – кидает ему Нечаев. – Поехали.
И тачка трогается.
[1] Тайлер Дерден – персонаж и главный антигерой романа «Бойцовский клуб» и снятого по его мотивам одноименного фильма.
Эпизод семьдесят второй: Признание.
Я, без базара, слегка поддатый.
Лады, блядь… Совсем не слегка. На нервяке нормально втащил.
Но штырит, один хер, не поэтому.
Филатова, сражаясь со мной, так раздает, что радиоволну помехами бьет. Солист заикается, будто в реальном времени решает: тянуть эту канитель дальше или сваливать.
Сука-а-а…
Да у меня местами ощущение, что мы не едем, а кубарем в какую-то пропасть летим. Пространство трясет и качает. Немезида изгаляется, проявляя чудеса акробатики. Только что кувырки на мне не крутит. Бойцовские навыки, ясен черт, тоже демонстрирует.
Я сцепляю челюсти, чтобы зубы, которые как бы не лишние, не растерять. А водила, ни хуя не попадая в веселенький мотивчик разгулявшейся было шарманки, вяло предупреждает:
– Стекло мне выхуярите, будете возмещать.
И дальше баранку свою крутит, двигаясь по навигатору. Мы уже на окраине. Дальше трасса и темный лес. Есть желание, конечно, тормознуть, как только до глушняка доберемся и выволочь Филатову в ночь… Но я его подавляю.
Так она в один момент, вкрай оборзев, седлает меня. Прям на член садится. Наездница, сука. Прижимаясь сердцевиной, на уверенном доводит до острой фазы помутнения.
Я в мясо, блядь. В полное, мать вашу, мясо.
Реальность разваливается, и я вместе с ней. Влево, вправо – раскидывает. Под кожей, которая решила, что она одна всю эту дичь сдержит, растут гребаные бугры. Между ними на том же разгоне образуются плотные узлы и пульсируют адски раздутые артерии. Обращаюсь в зверя. Все как в кино. Едва жизнь подтягивает животный кайф, сердце разъебывает так, что в глазах лопаются сосуды.
– Ага, аа-а… Сука, мм-м… – давлю на предсмертных.
Запах ее волос, все изгибы, манкое тепло кожи и тот самый ядерный эпицентр – все, что я усердно игнорировал, захватывает сознание, делая не хозяином положения, а рабом.
Утаскивая в омут своих глаз, Немезида сжимает бедрами с такой силой, что у меня все, что ниже ребер, ловит спазмы, а сердце – первый яркий приступ.
Бля-а-адь…
Именно в этот уязвимый момент она, мать бы ее, вгрызается мне в шею. Жалит, сука, как какая-то кобра, прокусывая кожу… Зашипев, прикладываю к укусу руку. Растираю. Потом машинально смотрю на пальцы и вижу свою кровь. Впрочем, на губах Филатовой она тоже есть. Так эта недоделанная вампирша еще и улыбается.
– Приди в себя, але! – рявкаю, когда второй раз кидается. Ловлю за шею, чтобы остановить. Стискиваю и снова накрываю: – Але!
– Гутн таг[1], дубина!
Я в моменте слегка теряюсь. Но быстро, блядь, беру себя в руки. Чтобы отвлечься от жара ее плоти, раскручиваю диалог:
– И к чему это? Ты же не знаешь немецкий.
– В том и суть. Впредь для общения с тобой предпочту оперировать ограниченным набором фраз.
Я шумно выталкиваю ноздрями воздух и, разъяренно подворачивая губы, жестко двигаю челюстями.
– Хватит паясничать, – рублю, в конце концов. И ставлю перед фактом: – Свадьба в следующую субботу, Филатова, и не ебет.
Она хмыкает.
– Думаешь, под штампом я ручной стану? Резко подчиняться тебя начну? Ха! Давай напомню: истинная женщина – личность свободная и непредсказуемая. Так-то она даже Бога не послушалась… Пошла и съела запретный плод. А ты у нас кто? Нечаев, да? Со мной только что трое не справились! – громко напоминает о последней стычке у здания.
Я мог бы растолковать: так вышло лишь потому, что цели ее заломать не стояло. Но бросаю эту идею в зародыше, чтобы протолкнуть главное:
– Я. Твой. Мужик.
И бинго, блядь. Ее пронимает. По глазам вижу. В них плавно, но четко происходит переворот. Зрачки, до этого мелкие и злые, вдруг начинают пульсировать и расплываться, затапливать радужку тягучим, как разогретая смола, теплом. Вся ее спесь, вся бравада, образованность и автономность тонут. Лицо смягчается, становясь вмиг до щемящей отдачи беззащитным. От свирепой, жаждущей крови стервы, которая только-только нападала, всеми силами отстаивая свои границы, не остается и следа. Агния вслушивается в вибрацию озвученных мной слов и, походу, еще раз пять их на перемотке прокручивает… И в ее глазах, по итогу, вспыхивает что-то максимально первобытное.
Признание.
Еще более поражающим является связанное с ним смирение. Согласие с фактом, который она, несмотря ни на что, не может отрицать, потому как он сильнее ее воли.
Я аж сам плыву.
Хватает же, сука, изнутри такой шальной эйфорией, что в пласты между мышцами просачивается дробный ультразвук. Вибрируя, он создает ощущения высокой частоты, которые быстро переходят в одуряющий жар.
Вашу ж мать… И что со всем этим делать?
Ждал, что Филатова до победного брыкаться будет, а когда она вдруг сдалась, раскачанная агрессия переплавилась в выжигающую нутро нежность.
Клятая Немезида… Ее же и придушить, и закрыть от всего мира хочется.
Влип, блядь, по гланды.
От любви к ней, от запредельной крутости этих чувств аж тошнит.
Так что, когда она одержимо шепчет:
– В плане чувств, Нечаев… Мне на отвали не нужно, ясно? Я тебя обдеру как липку.
С готовностью принимаю.
А уж мелкие претензии:
– Из-за тебя пропустим снятие фаты и фейерверки.
И подавно.
– Фейерверки я тебе сам устрою.
Но Агния вдруг прям здесь… Сжимая меня бедрами, хватает воздух. В буквальном смысле вижу, как по ее телу проносится рябь.
– Я сейчас кончу… – пищит тихо, необычайно жалобно, пытаясь свести ноги, которые будто заклинило, и от этого еще сильнее содрогаясь.
Сжимаю ее шею, глаза закатывает.
Еб же твою…
Кидаю взгляд на водителя. Он в моменте смотрит в зеркало заднего вида, так что сталкиваемся. Судя по тому, как его перекашивает и заливает красками, все понимает.
А мне-то что?
Под дрожащими ресницами моей Филатовой уже стекло – плотная пелена концентрированного удовольствия, за которой не то что стыда, ничего адекватного не осталось. Да и дышит она так, словно напрочь вышла из ресурса.
В мой позвонок загоняет высоковольтный кабель. Низ живота сотрясает двенадцатибалльными.
Накрывая смятые в агонии губы, даю Немезиде добро двигаться. Она стонет и дергается, дергается и стонет… Кровь, которой переполнен мой член, напоминает ебучую шипучку. Каждое Агино скольжение по нему, как мощнейший удар тока. Разрядами бьет даже окружающие ткани. Все дальше и дальше, поражая тремором все большую площадь. Критические показатели в моем теле взлетают до аварийных высот. Кажется, если Филатова не прекратит, у меня, на хрен, просто остановится сердце.
Господи…
Собираю всю свою волю, железно терплю, но, будем честны, если бы ее не раскидало в следующую секунду, оргазма было бы два.
[1] Гутн таг (нем.) – Здравствуйте!
Эпизод семьдесят третий: Огонь и вода.
Остаток пути, пока я попеременно поправляю стояк, который хоть ты, сука, до посинения в окно втыкай, ни хуя не спадает, переместившаяся на сиденье рядом Немезида грузит таксиста лекцией про терки между Австрией и Францией в каком-то там мохнатом веке, дотошно разжевывая, на кой ляд Людовика XVI женили на Марии-Антуанетте, чем этот порожняк обернулся и как им обоим впоследствии прилетело по шее на гильотине.
– Потрясающе, разве нет? – толкает Ага в завершение. – Их брак был чистым принуждением. К слову, его консуммация состоялась лишь через семь лет, что в те времена создавало крайне шаткое положение для всех… И тем не менее! По итогу союз стал настоящим. Людовик XVI и Мария-Антуанетта полюбили друг друга и были верны своим чувствам до самой смерти. Даже эшафот не заставил короля отречься от жены, а королеву – от мужа.
– Так себе история, – бормочу, не поворачивая головы, но поводя в ее сторону взглядом. Водила, у которого, вполне очевидно, окончательно замкнуло клеммы, крякает нечто не особо членораздельное, но, судя по сопутствующим кивкам, солидарное. – Тем более в твоей интерпретации… На постой все утрируешь.
– Что? Когда это я утрировала? – возмущается Немезида. – Раз такой умный, умеешь пользоваться гуглом… Возьми и проверь! Да, Марии-Антуанетте вменяли слишком эмоциональную связь с одним графом, но лично я уверена, что там не было ничего предосудительного! И вообще… Все красивые истории по-своему трагичны! В этом их шарм! Разбираться надо!
– Хуясе шарм… – хмыкаю я, обращая к ней все свое мрачное внимание. – Олдам скворечники снесли!
– Снесли и снесли, – вздыхает Ага, беспечно пожимая плечами. – Зато они вошли в историю как символ эпохи, а не парочка ноунеймов. У тебя вон спустя триста лет столько эмоций! Адреналин на ровном месте, смотрю, подскочил!
– С тобой он у меня, блядь, не падает.
– Не благодари!
– Я… эт самое… – встревает в разгорающийся по-новой срач водила. – Я вот тоже за позитив. Мы с женой, когда выдается свободный вечер, смотрим вместе фильмы. Так, эт самое, выбирать стараемся комедии, чтобы конец был точно хороший…
– Фу, какая безвкусица! – выпаливает Филатова, скрещивая на груди руки и сердито откидываясь на спинку. – Невероятная пошлость!
Таксист краснеет.
– Почему пошлость-то?.. – не врубается по смыслам. – Нет там никакой пошлости…
Ага без объяснений отворачивается к окну. Я растираю бровь и, незаметно спускаясь ниже, прижимаю палец ко рту, чтобы подать водиле знак. Учитывая все, что Филатова выкинула за час с небольшим, он охотно ему внимает.
Так и доезжаем. В полной, блядь, тишине.
На выходе из тачки Филатова, конечно, кидает очередные претензии:
– Куда еще везти девушку среди ночи, как не в лес…
Но особо не распаляется. То и дело озираясь по сторонам, будто реально рассчитывая зацепиться за что-нибудь взглядом в царящей вокруг темноте, и на метр от меня не отходит. Терпеливо ждет, пока я рассчитываюсь, и без всяких указаний шаг в шаг со мной к домику идет. Водила задерживается, чтобы подсветить нам путь фарами, так что без труда всходим на крыльцо. А там уж, помогая себе мобилками, находим и ключ, и замочную скважину. Попадаем внутрь.
Как звучит-то… Полный пиздец.
Для моего стояка – издевательство форменное. Дергаясь, эта животина с бесперебойной пульсацией лупится в двойную преграду в виде ткани и странным образом душится за ней. Будто ему, сука, может не хватать кислорода.
Основная проблема в тесноте.
Кому доводилось потаскаться в мелкой обуви, должен знать этот дебильный приход, когда дурно становится настолько, что отключка видится спасением.
Все, мать вашу, тело болит. Весь сраный каркас мышц и бездарная башка. До ебучей тошноты и спазмов под ребрами.
И в домике, даже когда реальные педали скидываем, ясен хер, ничего не меняется. Пусть состояние раздутого члена доходит до онемения, сохраняется с десяток точек, в которых жжет так, словно там режут сваркой.
– Дай мне какие-то вещи, Бармалей. Я в душ хочу, – заряжает Ага, прошивая своим фирменным радиоактивным.
Пробирает, не спорю. До кости.
Но это лишь полбеды…
Тяжелее бьет то, что вижу сам: яростную пульсацию у нее на шее, россыпь диких мурашек, упавшую и скользнувшую прямо в мощное декольте Немезиды распушенную, как хвост у вздернутого кота, прядь волос… Там же еще триада из родинок, словно ей между сисек шоколадом кто-то щедро так ляпнул. Щедро, потому что все три точки жирные.
Блядь…
Я бы ее тоже заляпал. Своим концентратом. Залил бы и холмы эти, и безбожно прекрасное лицо. Да всю, блядь. Не жалко даже на стопы. Вообще пофиг, где метить.
Сука-а…
Еще запах ее чертов. Лезет прям в ноздри, заявляя, будто я дохуя парфюмер. Прям конченый фетишист. Может, даже перверт[1].
– Вода холодная. Ждать надо. Бойлер включу, – рублю я, стараясь не разгоняться, пусть и звучу, как дегенерат.
Только Немезида, что ожидаемо, ни хрена не прислушивается.
– Не хочу я ждать. Устала. Сейчас пойду. На температуру воды плевать.
У меня аж за грудиной вибрирует, так бесит ее упрямство. Она же спецом напрашивается, без конца проверяя, насколько крепкие у меня тросы.
Крепкие, блядь. Я, мать вашу, Нечаев.
Перевожу дыхание и молча направляюсь в спальню. По пути весь свет врубаю. Он слепит, перегружая визуальное и следующее за ним восприятие настолько, что внутренний пожар без подпитки в моменте тупо гаснет. Есть также возможность наглотаться с детства понятных ароматов древесины, копоти, шкур и остальной трофейной дичи. Это тоже дает передышку.
Скрипнув дверцей шкафа, выуживаю первое, что попадает под руку. Без лишних слов пихаю Немезиде.
Она же, едва изучив детали, фыркает.
– И что это?.. Думаешь, я такое надену? Посимпатичнее ничего нет? Майка – еще ладно, сойдет… А вот эти удлиненные шорты – что за парашюты? Полнейший антисекс! Чье добро?
Смотрю, оцениваю и сухо информирую:
– Богдана. Тут тебе не шоу-рум, Филатова. Радуйся тому, что есть. Хотя можешь, конечно, ни хрена не надевать – я только «за».
– Кто бы сомневался, – бубнит, закатывая глаза. Встряхивает вещи и вдруг спохватывается: – Боже… Надеюсь, в этих карманах никакие гады не притаились?
– Все чухи после стирки. Если кто-то там и жил – определенно, сдох. А вообще, Бодя таких проебов давно не допускает. У него все твари учтены. Прям жестко бдит. Так что не ссы, Немезида.
Чуть задев ее плечом, с лютым мандражом ухожу в ванную, чтобы врубить, наконец, бойлер.
Филатова появляется минуту спустя, когда уже руки мою. Контакт в относительной тесноте помещения сразу кидает ту самую искру, которая сжирает весь кислород.
Перебиваем шальными взглядами по пачке своих нервов и расходимся.
Уже за дверью слышу, как она включает воду и визжит. А после и орет:
– А-а-ас-с-су-ка… Ледяная!
Меня аж самого, блядь, передергивает, так ярко ее голос все ощущения передает.
Вернуться бы, согреть… Но хер там в тему. Подеремся же. А после я могу и не сдержаться.
Неделя. Еще неделя, и она уже не отвертится.
Мотнув башкой, как циркуль, сука, обратно в спальню траекторию рисую… Ноги по максимуму врозь, но стержень, один хуй, ощущается, как раскаленная колода. Мышцы на каждом чертовом шаге сводит до судорог.
Ебаный ад…
Вроде не первый день во взрослой версии своего тела, а ощущение, что мне снова тринадцать, и нужен совет старших.
Егор Нечаев: Доехали. Все ровно.
Егор Нечаев: Как быстро скинуть эрекцию? Срочно надо.
Илья Нечаев: Ампутировать.
Илья Нечаев: Но имей в виду, новый хвост не отрастет.
Егор Нечаев: Пиздец, спасибо.
Егор Нечаев: Я серьезно, бля. У меня такая балда, что еще крапаль, и якорем к полу прижмет.
Илья Нечаев: Ну передерни по-быстрому, в чем проблема?
Егор Нечаев: Не вариант сейчас.
Илья Нечаев: Тогда физика, Гор. У тебя мозги совсем в отключке, что ли?
Илья Нечаев: Бахни полтинник отжиманий. Верхний каркас забьешь, кровь туда уйдет.
Илья Нечаев: Или в стойку на голову.
Егор Нечаев: Я рассчитывал на что-то реально экстренное!
Брат репостит сам себя:
Илья Нечаев: Ампутировать.
Егор Нечаев: Лан. СПС. Хуярить так хуярить.
Илья Нечаев: Держись, пистолет.
Исполняю по полной. Падаю на пол и на скоростях жму серию за серией. Рубашка меньше чем за полминуты начинает липнуть. Сдираю, швыряю в угол и снова весь ресурс на спорт сливаю. Ебашу, пока в мышцах не возникает жжение. И даже после, блядь. Как отец учил: «Сначала сколько можешь, потом сколько надо». Пока дыхание не заменяет хрип.
И вроде попускает.
Только жарко, пиздец… Как будто внутри меня пекло. Кожа горит и так адски лоснится, что кажется, словно частично, как жир, топится. Мясо под ней так точно плавится и сбивается в непонятные комки. По вискам в то же время с такой очередью бомбит, что переживаешь уже даже не за артерии, а за целостность черепа. Ну и сердце, ясное дело, летает, как дурное, будто не кровью, а реальным ракетным топливом заправлено.
Пару минут на холодном полу лежу и встаю.
Помня про ледяной душ Немезиды, заставляю себя подойти к камину и развести в нем огонь. Волны жара, да еще прямо в рожу, физический дискомфорт, конечно, усиливают. Но в целом не все так плохо. Наблюдая за тем, как пламя сжирает щепу и уверенно берется за поленья, прихожу в себя морально.
А это весьма кстати, учитывая то, что Немезида появляется в спальне в майке и трусах. Трусы еще и сырые. Видимо, застирывала, да так на себя за неимением других и натянула.
– В шортах я выглядела ужасно! Как какой-то пацан! Только рогатки и не хватало! – и оправдывается, и возмущается, тогда как я просто смотрю на нее.
Хотя «просто» – не значит безразлично. То, что меня из-за нее кроет, ни для кого не секрет. Но есть воля. И она, блядь, как сталь.
Усмехаюсь, хотя по венам гудит не слабее, чем прямо сейчас в дымоходе.
– Возьми плед, подушки… Кхм… Все, что нужно… – давлю с хрипом, резковато указывая подбородком на кровать. – И садись на шкуры, ближе к огню. Я тоже приму душ и приду.
Беру из шкафа какие-то треники и, стараясь не задерживаться, выхожу. Почти, блядь, убегаю.
Ледяной воде, в отличие от Агнии, только рад. Долго стою. Кажется, даже мозг промораживаю.
Еще минут десять трачу на курево и обход периметра. Понятно, что в гребаном лесу посреди ночи никого, кроме зверья, не найти, но надо ж себя отвлечь чем-то условно полезным.
Потом делаю на кухне чай, заваривая травы прямо в котелке, как обычно делает мама. Как папа, доливаю в каждую кружку граммов по тридцать рома.
Из своей сразу же делаю большой глоток.
На что рассчитываю? Да хер его знает. Уверен, что хуже не будет. Некуда. И в принципе, не ошибаюсь. Спецэффекты все те же. Просто фонит громче. В жар кидает только голову: появляется влага и у корней, и на висках. Остальной каркас держится.
Иду к Филатовой, понимая, что уже через неделю не смогу ее так называть… И снова ловлю выбивающую из тела дрожь.
[1] Перверт – это человек, склонный к перверсии (извращению), определяемый в психологии как личность, использующая других людей для удовлетворения своих низменных потребностей.
