Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод пятьдесят второй: Новый уровень.
От шока вновь связь с телом теряю. Когда поднимаюсь, душа, как тень, летит впереди него. Замирая в предполагаемом сидячем положении, четко ловлю это опоздание. Истекает не меньше трех секунд, прежде чем физическая часть врезается сзади, поглощая духовную. Но стоит качнуться, последняя снова выскакивает. Ходит туда-сюда, размывая реальность. Никак не давая собраться с мыслями. Ни одна из них на это собрание просто-напросто не приходит.
Нет бы подобрать собранную на поясе волнами майку, сказать что-нибудь едкое и уйти… Я иду в лобовую. На Нечаева. Пока наше обоюдно сорванное дыхание, побродив по самым разным участкам кожи, не смешивается.
– Зачем ты это сделал? – чащу я.
– Ну, не в штаны же, – отбивает он резким шепотом. После паузы, во время которой с треском сгорает подожженный нами кислород, столь же оборонительным тоном, но поясняет: – Я не собирался прям на тебя... Не успел уйти в сторону.
В этот миг я улавливаю новый для себя запах. Он не резкий. Совсем нет. Потому и добирался так долго. Но, черт… Эффект такой, словно мне под нос пузырек нашатыря ткнули.
«Это не похоже на запах каштана… Очередной обман…» – думаю я, вспоминая научные статьи и приведенные в них сравнения.
Слабый щелочной запах хоть и сочетает в себе соль, сахар и определенную пряность, ни с чем не сравнить. Он характерный. Крайне телесный. Горячий, густой, насыщенный… Очень-очень мускусный.
Этот биологический материал сейчас на мне. Я чувствую, как остывшая влага холодит кожу живота, груди… Это само по себе волнует. А тут еще запах опаляет рецепторы, раздражает тройничный нерв и активирует определенные реакции. Неудивительно, что у меня подскакивает давление и дико учащается пульс.
Поражает другое… Со всеми этими процессами память выуживает слова, которые я, как мне казалось, в моменте вообще не слышала.
«Я не в том состоянии, чтобы целоваться сейчас. Могу сорваться. Хуй откатишь потом. Разве что ты готова к последствиям… Что скажешь?»
Твою ж мать.
– Чет какая-то хрень, если он взрывается сам по себе. Никто его не трогал, и вдруг: «Добрый вечер. Высадка десанта», – толкаю, тщательно маскируя подлинный интерес. – Я думала, ты все контролируешь…
– Я, блядь, на взводе был. Предупреждал тебя, что чревато, – огрызается Егорыныч. Но я слышу не грубость. Я слышу смущение и… пылкое возбуждение. – Ты же тоже кончила? – бубнит он, понижая голос уже не ради конспирации, а в знак интимности мгновения с примесью совершенно неожидаемой мной нежности.
Раскачанное дрожью тело подхватывает какой-то хмельной вихрь.
Мне нравится этот уровень близости. Очень нравится. Я ведь даже не подозревала, что подобное где-то есть. В книгах не читала – видимо, не ту литературу смотрю. А собственной фантазии не хватило. Безумно приятный сюрприз.
Но из-за стеснения я лгу:
– Ах, это… Ну… Это был приступ астмы.
На улице резко вспыхивает свет, без предупреждения лезущий в темные чащобы моей спальни. Чертов фонарь включается, когда ему только заблагорассудится! Возможно, в данный момент это, конечно, мгновенная реакция Вселенной на мою ложь. Господи… Спасибо, конечно, что не молнией в голову. Несомненно, спасибо… Но теперь мы с Нечаевым вынуждены смотреть друг другу в глаза, а это неизбежно повышает гормональный фон до критического сбоя, который влияет на работу всех систем в организме. Кроме того, Егорыныч соскальзывает взглядом на мою грудь, и она в свою очередь принимает чертовы сигналы. Он же с урчанием зверя лизал и сосал мне соски… Вирус, запущенный по нервной системе, уже не вытравить. Возможно, это бешенство. Неважно. Суть в том, что часть этой сумасшедшей энергии активируется без физического воздействия. Чисто на памяти тех ощущений, когда в моем организме прокладывались свежие нейронные связи.
– Че ты врешь-то, Филатова? – выдыхает Нечаев хрипло. – Тебя так швыряло, что меня чуть не скинуло. Под конец ты дугой стояла. Голосом, верняк, полдома перебудила, – трамбует тихо и спокойно, терпеливо разжевывая очевидное. Столь же ровно, без намерения оскорбить, уже личные выводы делает: – И вообще, я сильно сомневаюсь, что на приступе астмы хоть кто-то требует тереть ей по бисеру.
Я не обижаюсь, хоть и стыдно все это слышать. Тон Егора показывает его отношение ко мне, и оно подкупает. Ему хочется доверять. Очень хочется. Но пока уживаются совершенно новые для меня эмоции, быть открытой – слишком сложная задача.
Подбирая майку, я судорожно натягиваю на плечи лямки и, слегка переваливаясь, схожу с кровати. Между ног мокро. Да по всей пижаме – из-за Нечаева. Физически это становится неприятно, а вот психологически… Распаляет, че уж.
– Мне нужно в ванную, – тараторя, надеваю халат, запахиваю до самой шеи и завязываю пояс. – Ты пока проверь, не разбудили ли мы родителей.
– Каким, блядь, образом? – бурчит Егор, нагло вытирая моим пледом член. Я на этом зрелище так зависаю… Стрела же. Чисто торпеда. Не то что ругаться забываю… Чуть не пропускаю дальнейший текст. – Пойти постучать и спросить, не слышали ли они чего-нибудь подозрительно оргазмического? – выдав это, Нечаев откидывает плед в сторону и спокойно прячет хозяйство в штаны.
В ту же секунду я начинаю по нему скучать. Интересно же! А я вживую толком не успела рассмотреть.
– Просто пройди в сторону их спальни, – рычу раздосадованно. – Послушай, храпит ли папа.
– Это могла бы сделать и ты.
– Чтобы он меня у двери поймал? В таком виде? Твоя ДНК даже на моих волосах!
Нечаева подобное, походу, смущает не меньше моего. Во всяком случае, мне кажется, что тон его кожи даже в лучах скудного освещения в палевных местах становится темнее.
– Ладно, иди, пока не засохло. А то потом хер отскребешь, – говорит он мне с той самой интимной заботой, которая сегодня стала для меня открытием.
– И откуда ты знаешь?
– Просто знаю, – припечатывает сухо. И, разрывая зрительный контакт, возобновляет поиски своего телефона. Я задерживаюсь. Наблюдаю за ним, чтобы не разгонять паранойю, которая приводит к болезненной ревности. Оценивая высушенную физическую форму, особенно четкую в районе пресса, в очередной раз поражаюсь, как ему удается ее сохранять. Он же потребляет десять тысяч калорий за день! Куда они уходят? Просто содержат эту махину? Хотя, может, это и непросто… Для восемнадцати лет Нечаев, конечно, прям эксклюзивный эксклюзив в плане спортивной кондиции. Чудо как хорош! Без перекача. Все органично. Наверное, потому что фундамент – то есть, каркас – удачный. Есть на чем мясу расти, не превращая его в непонятную гору. – Если твои старики поймают меня у двери своей спальни и решат, что я, блядь, за ними подглядываю, переключу. Скажу, что у тебя приступ астмы.
Прижав меня взглядом, в котором отлично читается не просто стеб, а сильно приподнятое настроение, Егор замирает у двери.
– Гениально. Так и сделай, малыш, – шепчу я сдавленно.
И, пропихнувшись мимо него, первой покидаю комнату.
Вроде ухожу от объекта влияния, но мысли о нем, о произошедшем не оставляют мой мозг. Закрывшись в ванной, скидываю халат и изучаю каждое пятнышко. Там, где еще не впиталось (а консистенция такая, что впитывается оно плохо), подцепляю пальцами, растираю и проверяю тягучесть. Поднеся к лицу, запечатываю запах.
«Это чисто научный интерес», – говорю себе, жарко краснея.
Должна же я понимать, с чем имею дело, раз теперь это часть моей жизни.
И тем не менее, тело потряхивает.
Кому-то все, что мы с Нечаевым делали, может показаться незначительным. А для меня что-то изменилось навсегда. Я другая. На новом уровне. Свыкаюсь с внутренними ощущениями и подстраиваю психику, но пока ведет. Нечто подобное проживала с приходом первой менструации. Мир стал шире, а я – сложнее. Спектр эмоций расширен. Он выкручен на максимум.
И чем дольше я кручу ситуацию, пока стою по душем, буквально проживая все заново, тем сильнее перегружается нервная система.
Я, конечно, и до этого была в курсе, что Егор помешан на мне. Есть же чувства во взгляде, которые не зафильтровать. Но этот его взрыв… Он, мать вашу, ошеломил. Я уже хочу увидеть его снова. Ближе, подробнее. При ярком свете. Полностью все.
– Ну что? – спрашиваю, возвращаясь в спальню.
Егор лежит поперек моей кровати. Не могу не залипнуть на нем, тогда как должна отругать и согнать.
– Порядок, – отзывается сипло, отрываясь от экрана телефона и внимательно рассматривая меня с головы до ног. – Храпит твой батя.
– Ну и отлично. А сейчас брысь. Я буду ложиться спать.
Нечаев поднимается и с хмурой миной покидает спальню.
Оставшись снова одна, я еще раз промокаю и растираю вымытые волосы полотенцем, а затем развешиваю его на балконе.
Часы показывают три двадцать шесть.
Но я все равно расчесываюсь и наношу уходовые средства. В постель забираюсь сразу после того, как надеваю шелковый слип. Кутаюсь и закрываю глаза. Только сон не идет. Подсознательно жду Егора. Впрочем, когда он появляется после душа, не успокаиваюсь.
– Спишь? – выдает шепотом.
Мышцы моего живота резко сокращаются и жутко напрягаются.
Молчу, но сердце уже разгоняется до предела, который напоминает ненавязчивое знакомство с панической атакой. Чего я боюсь? Боюсь ли? Да черт его знает! Просто в моем теле возникают несовместимые с жизнью узлы. Оно все сжимается, словно его выкручивают, и вовсе не мерно гудит. Нервы сплетает в какие-то канаты. В таком состоянии сложно сохранять неподвижность. Не то что спать.
Нечаев еще бродит туда-сюда… То покурить выходит, то еще что-то, тихо передвигаясь по спальне, делает. Позже ворочается, отрывисто вздыхает.
Я не выдерживаю.
Развернувшись, приподнимаюсь на локтях и, кусая губы, смотрю в рассеянный уличным светом полумрак. Егор тоже смотрит, принимая мой взгляд. Тишина затягивается не меньше, чем на минуту, пока не стихают первые искры соединения.
– Иди сюда, – зову я, в конце концов. Он удивляется, но реагирует быстро. Встает раньше, чем я начинаю пододвигаться. – Ложись.
Нечаев опять же, не задавая никаких вопросов, проскальзывает ко мне под одеяло и сразу же, прижимаясь всем телом, обнимает. На нем только боксеры, на мне эта несчастная сорочка – контакт кожи обширный. Он еще и лапами своими проходится – плечи, спина, ягодицы, бедра… Шпарит максимально.
У нас двоих сбивается дыхание. У меня лично темнеет в глазах.
А мы еще… Пользуясь близостью, зачем-то бросаемся целоваться. Будто иначе просто нельзя. Заученный рефлекс. Осознание того, что делаем, приходит позже, когда во рту становится горячо, тесно и вкусно. Когда припухают обоюдно замученные губы, процесс становится ломанным, но стопорится не сразу. Отрываемся из-за сбившегося напрочь дыхания.
– Ты любишь меня? – спрашиваю я, пытаясь замереть.
Но очаги воспаления, рассыпанные по всему телу, вынуждают чесать их о кожу Егора, наивно полагая, что это приведет не к возгоранию и еще большему распространению жара, а к облегчению.
Он берет лишний, крайне спешный вдох, но взгляд не отводит.
– Угу. Так ты кончила?
– Блин, Егор… Знаешь же…
– Ты про любовь тоже в курсе, – дает понять, что это важно.
Я перестраиваюсь и признаюсь:
– Да. У меня был оргазм.
– Класс, – выдыхает довольно, целуя меня в нос. – Давай завтра?
Я напрягаюсь, но все равно вздрагиваю.
– Что завтра? – уточняю задушенно.
– Мои придут.
Я дергаю подбородком и со вздохом переваливаюсь на спину. Егор, правда, почти сразу же возвращает меня обратно на бок.
Вашу мать…
Трение об его член сильно сбивает с мыслей.
И все же говорю:
– Не сейчас. Сейчас не до нас. Скоро свадьба Юнии, и родители…
– На которой ты будешь свидетельницей в паре с Усмановым, – цедит сквозь зубы, толкая меня лбом, чтобы прижаться плотнее.
Я усмехаюсь. Но без злости. Приятно просто, что он тоже ревнует.
– Все вопросы к Яну. Я его не выбирала. И вообще… Свят давно упал с первой строчки моего чарт-листа.
Это правда. Когда-то я бы с ума сошла от счастья быть с ним в паре на таком ответственном и, понятное дело, загульном мероприятии. Думала бы днем и ночью, что там может произойти, и как урвать побольше. Сейчас же мне все равно.
– Если вы, блядь, хотя бы один раз поцелуетесь… – выдыхает Егор. – Я там все разнесу, ясно? Похуй на твоих и на своих будет.
Я вскидываюсь и отстраняюсь, но в глаза ему смотрю молча. Его взгляд вкупе с отчетливо бойким стуком сердца, который я чувствую своей грудью, подтверждает, что никакой шутки в его словах нет.
– Я тебя услышала.
– Это типа: «Пошел на хуй»?
– Нет, Нечаев. Это типа я приняла к сведению.
– Ок. Поняли друг друга.
– Главное, чтобы ты помнил, что тебе тоже с другими нельзя.
– Я, блядь, помню, – заверяет чуточку жестче. И припечатывает: – Хочешь еще покучковаться?
– Что это значит? – уточняю, хоть и догадываюсь.
По телу сходу начинает курсировать ток.
– Сука, дурака повалять.
– Понятнее не стало, Егор.
– Блядь… – шепчет, испытывая затруднения. Но явно стараясь: – Ну, потискаться, наверное… Полапаться, и все такое… – тормозит, услышав мое хихиканье. – Прикидываешься, да, что не понимаешь? – догадывается.
Я в полный голос смеюсь.
Эпизод пятьдесят третий: Пробуждение.
Тесно. Липко. Адски жарко.
Сердце башляет далеко за пределами своей мощности, безжалостно сжигая за гребаную секунду существования суточный резерв сокращений. По препятствующей этому бешенству плоти, ясен хер, валит болью. Но все эти ощущения, как и их осознание, фоновые, тупо сопутствующие. Основной фокус на выданном природой наборе гениталий. Член я, не чуя ограничителей, загоняю в Немезиду. Всаживаю до зеро. Как ополоумевший черт сливает инвестиции в жадном расчете на самые жирные дивиденды, так и я махом, без остатка всего себя сдаю.
Е-е-ебать…
Это та-а-ак хорошо, что не стыдно слезу пустить. Так хорошо, что, на хрен, страшно.
Что дальше? Я как будто не в курсе, что делать. Будто первый раз. Будто не выдержу того, что следом рванет.
Твою мать…
По коже столько льет, что весь в каленом маслянистом расплаве. Нас заливает. Варит.
Тело Немезиды сопротивляется. Но я тяну из нее не только часть себя, но и те самые проценты. Люто приумножаю и снова вкладываю. Раз за разом, не притормаживая. Пока не накатываю плотный и дико скользкий, но вполне стабильный ход.
То, что обычно крутит внизу живота, сейчас кидает жгучими метастазами аж на грудь, лижет языками плечи и стегает, будто кнутом, по спине. По бедрам, сука, прям до колен, режет судорогами. В паху так вообще фигачат такие амперы, словно член – напрочь лишенный защиты оголенный провод.
Понимаю, что подбираюсь к взрыву, способному разнести вся и все, когда давление растет не только внутри, но и снаружи. Нас с Агнией тупо воздухом так плющит, что кажется, сливаемся в одно.
И вдруг меня выдергивает в совершенно другую реальность.
Открыв на шумном вдохе глаза, не двигаясь, рыскаю взглядом по комнате, пока не добиваюсь понимания, где, блядь, нахожусь. Сразу после этого, пропуская анализ физического состояния, кидаю головой вбок, чтобы убедиться, что не все из бомбящих по мозгам анимированных иллюстраций – бред.
Вашу ж мать…
Филатова на второй половине кровати. Спит в своей излюбленной позе – на животе, с подтянутым вверх коленом правой ноги и руками на подушке… Рядом же. Рядом. Губы то ли погрызенные, то ли потрескавшиеся… Припухшие и заметно темнее, чем обычно. Но главное – на них подрагивает улыбка.
За моей же грудиной извергается Везувий. Эта лава прожигает кости, плоть и тормозит перед последним барьером, чтобы рухнуть вниз до самых стоп, срезая жаром кожу. В пространстве между, помимо жжения, начинает гулять какой-то лихой, чертовски щекотный сквозняк.
Через силу сглатываю, потому как не сразу идет этот процесс. Ну а дальше, избавившись от ежа в горлянке, натужно тяну кислород.
Медленно докручиваю осознание.
Значит, было… Бля, было! Поцелуи, возня, оргазмы… Филатова кончила со мной. Еще как кончила! Хотя я ее снизу даже не трогал. Слегка надавил, втираясь между ног, потому что инстинкт, несмотря на общую осторожность, качал… И она ушла! Как ракета, блядь. Я такого еще не видел. Впечатлился, пиздец! Вот и понесло все, что на этих волнах намело. Сука, едва успел штаны стянуть.
А за минуту до этого думал, что продержусь…
Рано в себя поверил. Кидало же на контакте. Как ни заземлялся, с первых секунд летел в отрыв.
Я, к хуям, так озверел, что в какой-то момент вытряхнул из майки национальное достояние. Лямбда, че? Все равно, что в музее витрину вскрыть. Так я еще… Бля, не только лапал… Набросился ртом. Хотя опыта не было. Да и само рвение хер пойми откуда взялось. Раньше подобное, если натыкался, казалось каким-то странным, антисексуальным фетишем.
По спине сходит ледяная… Внутри шпарит горячая.
Я хочу еще. Мать вашу, очень сильно хочу.
Ночью на предложение продолжить суету Немезида ответила твердым отказом. Но сейчас-то мне никто не мешает взять ее тепленькой, верно?
Поправив гудящую долбаным напряжением гангрену, чтобы оставалась в боксерах, перекатываюсь и кладу ладонь Аге на спину. Почти сразу же, громче задышав, веду вниз и сжимаю оголенную, чтоб ее, охренительно сексуальную задницу.
Филатова морщится и отрывает голову от подушки.
– Их-о-ор, – ворчит максимально непонятно. – Тебе сучно сало?.. Спи!
И с недовольным видом отворачивается в противоположную от меня сторону.
Я усмехаюсь. Пару секунд разбираю сказанное до вменяемого «скучно стало». Снова на хрипе, но тихо ржу. И пододвигаюсь, чтобы скользнуть одной рукой ей под шею, а второй – по бедру. Мягко впечатываю в себя и на замыкании содрогаюсь. Злюка бесится: дергает ногами вверх-вниз и агрессивно битбоксит:
– Отстань! Я спать хочу!
Ухохатываюсь, потому что это реально смешно.
– А я хочу тебя, Филатова, – шепчу, целуя ей плечи и подныривая ладонью под сорочку.
Она стынет, задерживает дыхание и весьма нервно, судя по мимике, обрабатывает поступивший запрос. Я втираюсь в доверие – ясен хер, членом. Еложу ей между ягодиц, сильно надеясь не выплеснуть ненароком накопленное за ночь. Твою ж мать… С Агой я, походу, вообще не отвечаю за этот поток. Черт знает, когда рванет! Но я рискую. Тем более что она обмякает и поддается на все манипуляции. Едва нахожу ладонью грудь, начинает возбужденно дышать. А когда сжимаю сам сосок, мычит и, блядь, охуенно красиво стонет.
Кусаю ее и сдавленно разгоняюсь матами, хоть язык и липнет к небу. В солнечном сплетении накручивает такие петли, что начинает душить. Остальной торс тем временем сечет резкими спазмами, крайне похожими на долбаные разряды.
Но я, естественно, не торможу.
Усиливаю набег на прелести Немезиды, проталкивая ей между ног колено и, сделав перехват груди верхней рукой, устремляю нижнюю к трусам. Ага дергается, едва накрываю лобок. Вперед и назад, так присаживая мне задницей по дубине, что темнеет в глазах. Но в целом не сопротивляется. И я, тяжело задышав, вжимаю пальцы в сокрытую бельем мякоть.
Е-е-ебать…
Она течет, как перезрелый фрукт. Ткань мигом пропитывается. Блядь… Почти растворяется в вязком жаре. По ощущениям, однозначно, становится тоньше. Натирая клитор, я чувствую, как он пульсирует. Вынужденно оставляю грудь, чтобы зажать Аге рот, потому как она так со звуками расходится, что можно кого-нибудь разбудить. Она грызет мою ладонь, жестко жмурится и разбивается в конвульсиях… Меня самого люто колотит. И от ощущений под пальцами, и от нарастающих трений между нашими телами, и просто от вида поломанной кайфом Филатовой. Хлещет адскими судорогами изнутри и снаружи. Кровь закипает, сворачивается и дает все шансы кого-то убить: либо меня, либо синхронно со мной принимающую его удары Агу.
Дыхание несколько раз обрывается, прежде чем получается вытолкнуть:
– Тебе нравится?
Я хер знает зачем это спрашиваю. Все же понятно без слов. Но, блядь… С ней важно слышать.
Поэтому когда она сжимает-разжимает на моем пальце зубы и, лихорадочно кивая, мычит:
– Д-да…
Я буквально слетаю с катушек. Зализываю ее как пес – плечо, шею, ухо. Заставляю вывернуть голову настолько, чтобы сцепиться ртами. Целую, помогая себе пальцами.
После они остаются в Аге, и она их, мать вашу, сосет.
Меня размазывает от одного только зрелища того, как ее губы обхватывают. А уж ощущения… Если бы мои пальцы могли кончать, они бы, на хрен, уже изливались. Я, сука, чувствую, как она что-то из них высасывает. Верняк, мою жизнь.
– Фи-латова… – давлю я на свисте. – Подними ногу.
Требую, и она исполняет, направляя стопу в потолок.
Не мешкая, ныряю под трусы. Только вот дальше не везет. Удается вмочить лишь самые кончики, как Ага дергается и уходит в сторону, оказываясь практически поперек кровати.
Я приподнимаю голову. Она тоже. С немалой долей шока, вызванного переживаемым, тупо таращимся друг на друга.
Первой отмирает Немезида. Продолжая гипнотизировать меня взглядом, с шумным вздохом разводит ноги, скользит рукою под стринги сбоку, сгребает их в кулак и натягивает, пока утончившаяся полоска не врезается, освобождая большие половые губы. На них ни единого волоса. Я успел это отметить, когда тронул. Сейчас вижу воочию.
Во рту пересыхает. Вся жидкость, на хрен, уходит на пот, которым я на перегреве покрываюсь. Ну и на магму, которая так бурлит в мешке под членом, что сам член вибрирует.
Тихонько постанывая, Ага елозит блестящей от влаги полоской себе между ног – вверх-вниз. А еще периодически ее оттягивает, обнажая нежно-розовую раковину, и резко отпускает, стреляя по плоти с той силой, которую создают резинки по краю белья. После этого она всхлипывает и, поймав трусы, натягивает их, загоняя в плоть, еще сильнее.
Какое-то время я, буквально подыхая, тупо наблюдаю, не зная, могу ли действовать, или спугну. Не выдерживаю, когда пальцы Аги, проскользнув под белье, остаются там, чтобы взять в круговой оборот жемчужину, которую мне, блядь, за все это представление посчастливилось увидеть только раз. Поднимаюсь и направляюсь к ней.
В висках бомбит, и есть ощущение, что часть крыши сейчас тупо улетит, но я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо у Филатовой между ног.
Втягивая ее запах, чувствую, как из-за него сгорают легкие и раздуваются до патологического состояния все остальные органы. Немезида же начинает хапать воздух и задыхаться. При этом она ускоряется, двигая под трусами так быстро, что у меня плывет в глазах.
Я наклоняюсь и, выбивая из нее стон, касаюсь носом мокрой ткани, когда из коридора доносится надрывной кашель.
Подорвавшись, мы с Агнией с такой скоростью разлетаемся согласно купленным билетам, что воздух свистит. Я падаю на матрас, а простыня следом, потому что ее я в воздух под нужным углом встряхнул. Поворачиваюсь на бок. Прежде чем закрыть глаза, вижу, как смыкает свои Немезида.
Дверь распахивается без какого-либо стука. Пару секунд Николаич молчит. Вероятно, инспектирует пространство, фиксируя интересующие детали. Потом раздается натужное, явно неловкое и весьма недовольное покашливание.
– Подъем! – рявкает будущий тестюшка в своей обычной манере. Едва мы с Агой якобы сонно разлепляем веки, столь же приевшимся тоном информирует: – Завтрак через полчаса.
И, почесав под пузом, захлопывает дверь.
