Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 38 страниц)

Эпизод шестьдесят седьмой: Глубина прожарки.

Искусав мне шею, верх плеч и натянутый вибрирующей струной позвоночник, Нечаев делает то, что я, находясь в здравом уме, никогда бы не позволила.

Вашу ж мать…

Он высвобождает член и лупит им мне по ягодицам. Повторяющимися ударами. То есть, чтоб его, непрекращающимися. Левую, потом правую, и снова левую, и снова правую… Отбивает, черт возьми, как по барабанной установке, демонстрируя какую-то первобытную мощь.

С каждым таким ударом мое дыхание играет в какие-то теневые игрища, предпочитая застревать: то в гортани, то в бронхах… Да и добравшись до альвеол, вязнет тяжелым неперевариваемым осадком. А после натужного выдоха густеет и стынет в полости рта.

Как Нечаеву удается?..

Я ведь не вижу… Ничего не вижу. Только чувствую. Может, в этом фишка?.. Может, это усиливает?..

Его бедра вплотную к моим. Дистанции нет. Чувствую кожей, которая вдруг становится слишком восприимчивой, каменную твердость его мышц, каждый растущий на нем волосок, естественные сокращения… Все вместе стирает какую-то грань, посылая в мой собственный организм нереальное количество сигналов. Вмиг становится парко. Местами, черт возьми, попросту мокро. На этой влаге мы искрим. А по сухому адски трещим.

Слишком много всего…

Сознание подвисает. Миг, и часть мозга успешно тонет в прелой тьме. Поступающая информация обрабатывается выборочно. Не тратя ограниченные ресурсы на слишком уж сложные конструкции мыслей, мое высшее я разгребает исключительно ощущения.

Член Егорыныча на физическом восприятии… Он, блядь, огромный и увесистый. Воспринимается словно настоящая дубина – твердая, но при этом налитая живым, пульсирующим жаром. Шлепки влажные, довольно-таки болезненные, жутко унизительные и… неожиданно приятные. Тело предает все, что нажил разум. Ему, блядь, плевать даже на гордость. Мои промежность и низ живота, на хрен, шьет спазмами. После сводящих разрядов чувствительные волокна мотает в узлы, которые быстро вскипают яростным жжением. Бедра самым странным образом то, черт возьми, расклячивает, то дико зажимает. В промежутках мелко вибрирую дрожью.

– Бам, бам, бам… – рубит Нечаев до хрипоты, по-хулигански озвучивая представление.

Ля-а… Прям эм-си.

Барабанщик, ебарь, пекарь и аптекарь. Куда делся морализатор? Ах, ну да, алкоголь отправляет моего любимого душнилу в отключку. Интересно, создатели чуда в курсе погрешностей, которые ведут к полному выходу из строя? Станок такое предусматривал? Или косяк только на моем Егорыныче?

Выпускаю прикушенные губы, чтобы сострить, но предложения не складываются… Я задыхаюсь. Грудь дергается вхолостую. Изо рта выходят сугубо рваные звуки. Зажимаю все мышцы, на какие только могу воздействовать, но полушария моей, казалось бы, упругой задницы под тяжелыми ударами молота податливо и, кажется, вполне охотно пружинят и раскачиваются.

Господи… Как же стыдно, однако! Нечаев видит меня такой! Он, блин, все видит! Творит, что вздумается, понимая, что имеет полную власть.

Еще эти звуки… Звуки соприкосновения плоти особенные, крайне интимные. Запоминающиеся. Ни с чем не перепутать впредь. Вот тебе и инструмент! Моих-то музыкальных корочек, чтобы управиться, точно хватит??? Хорошо, что я еще в физике шарю!

– Моя ты королева… Королева, блядь… – рычит Нечаев, ничуть не сбавляя своей гребаной природной авторитарности. Хотя дураку понятно, забот у него не меньше, чем у меня. Не только с дыханием, связками и башкой… Улавливая определенные движения, допираю, что прямо сейчас он активно мастурбирует. От этого осознания в моей топке происходит две вещи: прогоревший жар в самый низ проваливается, а в верхний кто-то щедро докидывает уже хорошо раскаленного угля. Нет, блядь, три… Все же три, ведь следом все фахает, словно еще и керосином плеснули. Зацепившись большим пальцем одной ноги за большой палец другой, вытягиваюсь, но всполохи, один черт, несутся сквозь тело. – Да, Филатова? Королева? Твоя, блядь, задница – монархия, состоящая из двух холмистых штатов. Хочу их разъединить.

Это заявление, резко разжимая закрученные ранее гайки, вызывает у меня приступ хохота.

– Фига се, разошелся, птеродактиль… Монархии он будет разваливать… – выписываю заплетающимся языком.

Не прекращаю смеяться, даже когда Егор, надавив мне ладонью на затылок, грозно трамбует в диван. Кожа шпарит лицо, клеится к нему, натирает, забивается в нос терпким запахом. Позвоночник амортизирует тугими расхождениями, когда на спину опускается еще и вес самого Нечаева. Меня буквально расплющивает между ним и диваном. Физически перегруз, конечно, значительный. Но суть не в этом. Вовсе нет. Есть множество скрытых эрогенных точек, на которые разом совершается воздействие определенной силы. С этим давлением накрывает так, что темнеет в глазах. Потом сотрясает, включая высший уровень тремора.

– Лежать, блядь, королева. Это захват.

Утыкаюсь, понимая, что не могу полноценно дышать. Вгрызаясь зубами, ненароком пускаю слюни.

– Попробуй только… Рискни…

С нами явно что-то не так. И дело не в алкоголе. Мы говорим и творим херню на частоте уникального стихийного коннекта. Мы, черт возьми, в общем резонансе, агрессивному влиянию которого невозможно сопротивляться. Я трясусь, повизгиваю и ржу. Нечаев дышит как маньяк, наяривая кулаком и…

– Что ты делаешь? – выпаливаю, когда он подцепляет мои трусы и сгребает их, фиксируя на левой половинке задницы. Жестко впиваясь пальцами в плоть, он, ко всему, тянет вбок и саму ягодицу. На этом захвате по моему телу проносится стремительная и острая волна. Она смывает часть впечатлений, заставляет сжиматься, а после как будто разваливаться. – Егор… – растущему предупреждению не хватает не только формулировки, но и твердости.

Отсутствие реакций со стороны Нечаева же лучше любых слов информирует, что в данный момент он сосредоточен исключительно на изучении моей самой интимной зоны. Я, чтоб его, физически этот взгляд ощущаю. Он пробивает током. Чувствую эти прострелы, жгучие пощипывания и то, как… Как после них печет, плавится и течет. А он еще и… трогает. Лезет в меня пальцами, растягивая у края, собирая богатый урожай и размазывая этот тягучий мед по разбухшей мякоти всей плоти.

Боже ж ты мой…

Зависая где-то на краю сознания, не сразу соображаю, как себя вести. А когда соображаю, придуманный текст вроде как теряет актуальность, потому что сам Нечаев, отвечая на мой вопрос, рыхло отгружает:

– Захожу в ответственность.

И упирается мне во влагалище членом.

Я, не успевая обдумать, рефлекторно сжимаюсь, встречая грядущее вторжение яростным спазмом мышц. От этого, правда, саму корежит в конвульсиях. Дергаюсь, но Егор ловит. Возвращая, стискивает так, что кажется, пространства для маневра попросту не остается. Я чувствую его руки, живот, бедра, член… Контакт пьянит и порабощает, вгоняя в мгновенную зависимость, не позволяющую повторять попытку бегства. Но там, куда он рвется, у меня, один черт, глухая стена.

Вот только молчу почему-то…

Егор поднимает мой таз вверх и на нужной высоте вновь тянет за бедра ближе, явно намереваясь взять, как сам выразился, на клык. Много раз представляла себе этот момент. Смотрела порно, анализировала технику и воображала… Какая чушь! Ощущения – не плоская картинка. Это давление, бешеный жар, включение всех нервных окончаний, подрыв всех систем… Егор елозит по моей плоти ударным концом, нагло вжимается и, Господи Боже мой, с боем, миллиметр за миллиметром, частично проскальзывая внутрь… Все это невозможно представить, обладай ты хоть феноменальной фантазией! Он распирает, расширяя границы моего сознания до аномальных, просто, блядь, космических пределов. Втыкается, словно источник питания. Мать вашу, тот самый ядерный заряд, который тотчас заполняет пустующий носитель сверхмощной и крайне опасной энергией. Я вспыхиваю, включаясь в роль, которая, судя по масштабу реакций, должна стать миссией всей моей жизни. По полной горю. Готова, черт бы все побрал, лететь. Мной можно взорвать, уничтожить огромнейшие площади. Внутри все уже гудит, воет о нагрузке и идет на разносе в разрыв.

А Нечаев ведь еще не дожал, даже до преграды не дошел… Протолкнул лишь головку. Но она уже – чужеродный объект, куда больше того, что я способна принять. Меня захлестывает абсолютно непредсказуемый первозданный страх. Он поднимается резко, как паника. Как десятки сигналов тревоги! Он, Боже ты мой, не просто всю смелость во мне выжигает… Кажется, утилизирует весь характер. Соскабливает, оставляя лишь голое естество. Естество женщины.

Меня швыряет в диапазоне – из ледяного ужаса в лихорадочный жар. Пока среди этого хаоса не вырастает понимание: мне нравится эта слабость. Нравится быть во власти Нечаева, быть подмятой им… Нравится, черт возьми, полностью зависеть от него. Чтобы он в моменте контролировал все, даже мое дыхание. Чтобы управлял процессом и мной.

Если бы не навязчивая идея про штамп, я бы ни за что не тормозила. Уже бы стонала под ним. Даже то, что он сзади, по-животному, пристроился – норм. Пусть бы брал, выжимал все, что хочет. Я бы кайфовала. О, Боже мой, как бы люто я кайфовала!

– Аппарат у аппарата, – констатирует Егорыныч довольно. И тут же с одышкой отмеряет: – Ты такая тугая… Огненная… Сука, нам пиздец.

Больше не держит. Наклоняется, снова накрывая меня. Кулаки упираются в матрас, и я вижу, как в каком тотальном напряжении находятся его мускулистые жилистые руки. Они, мать вашу, аж дрожат. На грани, но готов ведь откатать всю программу. Я сама, пытаясь зависнуть в воздухе, все сильнее трясусь. Это какая-то, блядь, парная планка, в которую нам приходится врастать через каторжную адаптацию.

Нечаев быстрее справляется. Поймав опору, перемещается. Стискивает ладонями мою талию. Очень крепко стискивает. Чувствую, как сцепляются пальцы в районе моего пупка.

Понимаю на инстинктах: он готовится толкнуться и войти, порвав меня, на всю длину… И вся ухожу в компенсаторику. Сердце взрывается, пытаясь обеспечить мышцы и мозг должным количеством кислорода, гонит кровь. Дыхание, взвинчиваясь, становится густым, резким и экстремально-шумным. Несколько раз даже всхлипываю. Мычу, пока не удается рассмеяться. С мокрыми от переизбытка чувств глазами дергаюсь и срываюсь с крюка.

Рывок не то чтобы шибко уверенный… Скорее всего, Нечаев просто позволяет мне соскочить.

Упав на живот, сразу же переворачиваюсь. Затаив дыхание, пытаюсь запустить процессы восстановления, но так уж получается, что пока курсирую взглядом от угашенных безумным накалом чувств глаз Егора до вздернутого по стойке смирно члена, мою душу сметает охренительно мощной бурей эмоций.

– Хочу познать тебя, Филатова. До самого основания души, – произносит чрезвычайно серьезно, без отголосков алкогольного помутнения. Снимает с шеи крестик и, вкладывая его в мою руку, заставляет зажать в ладони. – Стать одной плотью.

Я ошарашенно моргаю. Начинает трясти уже на каком-то глубинном уровне. Там, куда Нечаев стремится добраться. Под ребрами аж коротит. Его заявление моей Вселенной наносит такой урон, что кажется, влетело сотня астероидов за раз. Невозможно ни игнорировать, ни скрывать то, что с этими разрушениями наступает совершенно новая эпоха, причем все предыдущие правильно теперь называть «до нашей эры». Чувств так много, что грудь раздувает болью.

И я другая. Другая.

Только вот что сказать, не знаю…

Нечаев тем временем прет на меня как танк, у которого отказали тормоза. По взгляду понятно, что туда-назад катать будет, пока не размажет.

То, что он так сильно хочет меня, возносит до небес.

И все же я со смехом упираюсь ему руками в грудь.

– Клевый андеграунд, – тихо разряжаю обстановку. Не выпуская из рук цепочку, обхватываю ладонями лицо. Смотрю в глаза. – Я очень тронута… – шепчу со всей нежностью. – Но перед тем, как станем одной плотью, нас должна скрепить твоя фамилия. Без этого не отдамся, Егор. Не поступлюсь.

– Ты слову моему не веришь?

В этом вопросе, да и во взгляде, которым тот сопровождается, чувствуется уязвленная мужская гордость.

– При чем здесь это? – выдыхаю и цокаю языком. – Знаешь, не все от нас зависит… Вон как у Яна и Юнии получилось… Не сказать, что кто-то из них виноват, но факт остается фактом, правда?.. И вообще… Я хочу все по правилам, Егор. В духе традиций. Чтобы ты лишил меня девственности в нашу первую брачную ночь. Это символично. Я буду чистой, в белом свадебном платье… Пойдем под венец! Красиво же, м? А сила духа какая! Целибат – это очень достойно. В ночь свадьбы крепко-накрепко свяжемся.

Нечаеву это нравится. По глазам вижу. Но прямо сейчас он не может усмирить зов крови, требующей немедленного обладания.

Глажу его щеки, ласково треплю по волосам и целую, конечно.

– Ты сегодня и так понаглел, – толкаю с мягким упреком, чуть дуя губки.

То, что происходило пару минут назад, наверное, рано называть воспоминаниями, но все же события сдвинуты диалогом. И вдруг моя фраза выдергивает их из тени. Концентрируясь на тех ощущениях, которые испытывал, пока практически был во мне, Егор прекращает дышать. Радужка глаз при этом плывет тантрическими кругами.

Меня саму дрожь бьет. Стегает конскими мурашками. В груди возникает ломота, а в животе запекаются излишки крови. Так крепко его крестик сжимаю, что в ладонь не только острые концы распятья врезаются, но и зубья самой цепочки.

– Нормально сделал, – отбивает Нечаев по-пацански самодовольно, с четким вызовом.

Раздвигает мне коленом ноги и, заваливаясь, устраивается между ними.

Бо-о-оже…

Я снова смеюсь. Как еще реагировать?!

– Так как ты недавно кончил, в семенном канале остались сперматозоиды… – врубаю человека разумного. – Если продолжишь так нахально впаиваться в меня, я могу забеременеть.

– Вообще поебаунти, – хрипит, снова сдвигая мои трусы на сторону. Чувствую его там, как то самое тавро. Подбирая ноги вверх, позволяю. Точка пуска принимает удары и запускает на старте какой-то миксер. Тоненько стону. Нечаев же, обнимая меня, тычется лицом прямо в шею. – Так пахнешь, Филатова… Тобой, нахрен, нереально надышаться, – почти стонет. Естественно, это трогает. Не меньше, чем всякое «люблю». Я аж застываю. Купаюсь в счастье, пока он не разрушает романтику: – Хочу, чтобы ты еще раз кончила.

Его член вплотную к моей сердцевине – эйфория жирнейшая. И все же еще многие ощущения по-первой непонятные, в массе своей даже странные… Я прислушиваюсь к себе, привыкаю и думаю, что, пристрелявшись, могу развить в себе умение фонтанировать чисто от этого контакта. Пока же он хоть и захватывает, но частично пугает. У меня еще не все датчики откалиброваны. Программы грузятся.

– А ты? – отражаю смело.

– И я. Давай до утра.

– Я сломаюсь, – смеюсь хрипло. – Да и ты…

– Ни фига.

– Фига, Нечаев. У тебя, к тому же, в шесть утра тренировка… Проспись лучше.

– Спорим?

Я вздыхаю. Но подаюсь. Конечно, подаюсь. Ведет же по полной.

– На что?

– На второй Веллингтон.

Мне в кайф, что ему настолько понравилось. Я так рдею, что кажется, на щеках появятся ожоги. Но из-за своего дурацкого характера, который периодически требует, чтобы важные люди подтверждали, что я чего-то стою, кидаюсь в обесценивание.

– Он не задался, кстати… Плоский вышел, и прожарка мяса не совсем та… Я его выкинуть хотела.

– С дуба рухнула? Он был охуенный! – возмущается Нечаев, очень сильно напоминая в моменте своего мелкого противного братца.

Улыбаюсь этому сравнению, решая, что скучаю по этому гадкому крокодилу Боди-уроди.

– Хм… Ну, может. Я прикинула, что ты в любом случае смолотишь.

– С-сучка.

В груди уже хорошо так теплится, а еще играет пузырьками. Верится ведь, что я для Нечаева реально молодец.

– А ты мне что?

– Завтрак.

– Гоу.

– Гоу.

Зажимаю его бедра своими и дергаю набок, пытаясь опрокинуть. Он не позволяет. Пришпиливая сумрачным взглядом, еще и руками к дивану жмет.

Приходится просить:

– Пусти. Сверху хочу.

После этих слов поддается… Сцепляясь руками в замки, общими силами этот переворот совершаем. Правда, оказавшись в якобы доминирующей позиции, я почти тотчас содрогаюсь, потому что снизу уже по полной долбит. Член Нечаева, если не перфоратор с алмазным наконечником, то ободранная сосна! Почему ободранная? Потому что он меня всеми способами колет. Подлетаю, вскрикиваю и ерзаю. Егор же, удерживая за одну руку, выпрямляет то и дело липнущий к животу член и начинает водить им мне между ягодиц. Я снова и снова подрываюсь, он ловит и вынуждает садиться, вбирая в себя…

– Ну ты что?! – истерю, соскакивая.

– На полболта, – уговаривает, подмигивая.

– Твоих полболта будут мне на полживота!

Он, блин, ржет.

– Лады. Я на стопе тормозну, обещаю.

Мотаю головой и закрываю глаза. Опускаясь обратно вниз, убираю съехавшие трусы снова в сторону и невесомо трусь подтекающей плотью о раскаленное бревно. Нечаев давится воздухом, стонет и матерится.

– Уф-ф-ф… Бля-адь…

Ловит обе мои ладони и каменеет… Во всех смыслах. Только кистями, когда качаюсь на нем, синхронно со мной работает. Играет какая-то лирика, двигаюсь под нее – чувственно, без пошлости и спешки. И, тем не менее, пружиня вот так, мы в сцепке едва не ломаем друг другу запястья и пальцы. На моей правой руке еще же намотана его цепочка, и крестик между нашими ладонями зажат. Есть подозрение, что вспарывает кожу. Но ни одного из нас это не беспокоит. Напротив, сильнее возбуждает.

Хотя, казалось бы… Куда еще?..

Нечаев больше не стонет. Стоны извергаю лишь я. Зато он так отрывисто и громко дышит, периодически, ко всему, подсвистывая и хрипя, что кажется, будто мне его за секунду откачивать придется. Дрожит весь. Трясется громила. И эти частые вибрации передаются мне – прошивают насквозь, бьются в мышцы, кости и, конечно же, самый низ живота. Мое тело заряжено настолько, что уже непрерывно гудит. Даже когда я, притормаживая, поджимаю и скрещиваю ноги. Меня, блядь, таскает.

Сердце колотится и так резонирует, будто на каждом чертовом ударе разбивается вдребезги, а после каким-то чудом собирается обратно. Лишь затем, чтобы снова разлететься. Снова и снова. И снова.

Падая корпусом вниз, выбиваю у Егора на соприкосновении с его грудью тот самый заглушенный всеми силами стон. Ртом его ловлю. Не прекращая двигаться, с упоением поглощаю. Вбитые в сетку соски скользят по торсу Нечаева, как по маслу – он мокрый от пота. Я за мгновение тоже. Сам поцелуй в моменте – расщепление высококонцентрированного изотопа… Бешеный, атакующий и взрывоопасный. На гребаном пределе. Я схожу с ума от вкуса, температуры, скорости, насыщенности… Подскакивая, усиливаю трение по бревну. Грудь подпрыгивает следом и, несмотря на поддержку, из-за тяжести создает в сосках замыкание. Под пупком огненным комом растет давление, а ниже зреет особенная, исключительно предоргазменная пульсация. У входа болит, после того, как Нечаев растягивал, и это тоже добавляет ощущений. Зажмуриваюсь, предвидя, что вот-вот рухну в бездну. Все тело об этом кричит. На подсознательном уровне ему снова страшно.

– Да, да, да, да, да… Да!

Есть что-то в том, чтобы терять контроль. Эти беспомощность и паника, гребаная эмоциональная истерия захватывают, делая такой уязвимой, восприимчивой и готовой на все.

Но…

Нечаев останавливает.

– Блядь… Ага… Сек… Дай мне минуту… – давит сбитым сиплым тоном.

И я замираю. Тяжело дыша, открываю глаза. Дергаясь, будто непрерывно под током нахожусь, смотрю на него… И понимаю, что он выглядит примерно так же, как и я – лишенным чертовых опор. Даже далеких ориентиров нет. Это ощущается опасным.

Мой страх принимает облик монстра. Чьей смерти он жаждет? Непонятно!

– Сек… – вновь пропускает сквозь сжатые губы Егор и, перекинув руки мне на бедра, вздергивает меня в воздух. – Член дымит, – поясняет грубо, но с трогательной мукой.

– Подуть? – шучу беспечно.

Он стонет и еще жестче зубы стискивает.

– Не шевелись.

– Но я не могу! Я почти кончила! Ты садюга!

– Блядь, Ага, всего минуту! Во мне все кипит!

– Сейчас не могу! Мое сердце меня завалит! – тарахчу, ни в какую не желая идти на компромисс.

Подрываюсь и несусь вперед. Оставляя на литой груди Нечаева тягучие следы, дерзко двигаюсь до тех пор, пока не упираюсь коленями по обе стороны от его головы. Зависаю своей прекрасной сокровищницей конкретно над ртом.

Он не двигается.

Даже зрительный контакт не спешит разрывать. Глядя друг другу в глаза, мы что-то решаем.

Что же? Мм-м?

Егорыныч прихватывает мои бедра, жестко сжимает своими лапищами и резко лупит по одной из ягодиц. Я вскрикиваю и пошатываюсь. А он тем временем смотрит туда. Процессы, которые я вижу в его глазах – конкретная химия. Вселенная перед взрывом.

– На понт берешь? Думаешь, не залижу? – точит с вызовом. Мы снова устанавливаем зрительный контакт, и сейчас он максимально буйный. Но я пожимаю плечами, будто мне по фигу. – На изи, Немезида, – выжигает Нечаев по воздуху.

Он виноват! Он сам меня ко рту притягивает!

Я охаю и, дрогнув всем телом, ломаюсь. Еще какой-то булькающий звук выдаю, а за ним – тягучий стон, потому как Нечаев впивается в мякоть, шокируя мое тело сразу всем: реакциями, ощущениями, эмоциями, мыслями…

Я-я-я р-а-з-б-и-в-а-ю-с-ь…

Упираюсь ладонями ему в лоб, сажусь на рот, рвано дергаю бедрами взад-вперед… В горле першит и режет – только по этим ощущениям понимаю, что кричу.

Пространство летит, на хрен, кубарем… Это Егорыныч скидывает меня, кидая на спину. Жадно ловлю кислород, когда он жмет своими лапищами в разных точках тела. Даже давления на таз выносят меня из тела: на пике то ли рычу, то ли мычу. А он заставляет развести ноги шире, подтянуть их вверх и зафиксировать руками. Его собственная кисть находит мою шею, сдавливает… Воздуха снова нет. И тем не менее я собираю остатки, чтобы заорать, едва рот Нечаева присасывается, чтобы считать самые секретные данные.

Он вытаскивает из меня чисто биологически вид – ту животную часть, которую я не могу контролировать. Я не могу ее даже стыдиться. И уж точно неспособна остановить. У нее нет хозяина. Разве что сам Нечаев.

Он лижет меня… Блядь, как зверь.

Только я успеваю осознать это, подгрузить все связанные с этим процессом обновления и актуализировать протоколы, корневища моего клитора детонируют, выпуская во все стороны жгучие ракеты. Те хвостатыми вспышками просачиваются в мышцы, кровоток, другие нервные окончания. Удовольствие центрируется, нарастает, затем ширится и накрывает ковровой бомбардировкой. Фигачит по всему организму. Собирает все, что только можно сгрести. После эта энергия тащится тугими волнами назад, влетает в жемчужину, которую так настойчиво Нечаев полирует языком и, мать вашу, взрывается, вынося за пределы моего тела все нажитое, включая душу.

– МА-А-А-МА-А-А…

В следующий миг мою мокрую плоть остужает холодом пустоты, а потом орошает горячими, как воск, каплями. Утробный рык Егорыныча сталкивается с моим криком, и нас вышвыривает из этой точки уже вместе – стонами, надсадной одышкой и судорогами. В кромешное небытие.

Я с трудом шевелю пальцами, удерживая врученный мне крестик…