Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод восемьдесят второй: Любовь без границ.
Венчание настолько перенастраивает восприятие, что ощущение звенящей наготы души, ее первозданной чистоты и светлой силы сохраняется, даже когда покидаем храм. Мы выносим его в привычный для нас мир. И этот мир еще какое-то время звучит приглушенно. Голова, нутро, ноги, руки – да все тело вибрирует, продолжая принимать божественные сигналы и искать сцепку с землей.
– Ты понимал, что так будет? Был готов? – спрашиваю, едва возвращается возможность говорить.
– Ориентировочно, – хрипит Егор.
И до меня доходит, что он ошеломлен новыми ощущениями не меньше моего, хоть и знал духовную суть обряда задолго до того, как ее познала я. Все-таки между теорией и личным опытом огромная пропасть. И так во всем. Вот почему нельзя судить о том, чего ты сам не проживал.
– Хорошо, что ты меня держишь. А то я бы улетела, – шепчу, вздрагивая от трепета, который прямо во мне меняет свою природу, постепенно превращаясь в тягучее плотское волнение, захватывающее все мое тело и заставляющее его наливаться осязаемой и требовательной энергией. – И я сейчас не только про руку.
Егор улыбается, сжимая мои пальцы с определенным интимным посылом.
– Знаю.
Посланный импульс отзывается мощным толчком в районе моего солнечного сплетения, а оттуда, разбиваясь, стекает в живот.
– По собственным ощущениям? – уточняю, тая дыхание.
Выдыхаю, лишь когда он отвечает:
– Да.
Тогда уж и я усмехаюсь. С новыми вздохами, конечно. Внутри большой стеной поднимаются присыпанные благодатью и ею же незаметно усиленные эмоции.
Что касается плана, в данный момент мы реализуем ту часть, которую придумала лично я. У нас прогулка по «местам боевой славы» с цифровизацией контента. Неспешно шагаем по историческому центру, и вообще-то должны позировать, но совсем не напрягаемся. Проводим время так, словно цейтнота не существует, а гости не ждут у банкетного зала. Впереди еще сто-о-олько всего, а мои мысли целенаправленно движутся к ночи. К той самой ночи, которую я обещала Егору на правах мужа.
Подумать только… Мужа! У меня есть муж! Егор Нечаев – мой! Мой муж!
С ума сойти…
– Ты когда-то чувствовал себя единым целым с кем-то другим? – шепчу слегка задушенно. Хочется расспросить про секс. Теперь, когда мы соединились на всех уровнях, он мне особенно интересен. Но отчего-то стесняюсь говорить прямо. Подбираю более абстрактное слово: – С другим объектом?
Подходим к каменной лестнице, скрытой раскидистыми и уже желтеющими перед листопадом деревьями. Сверху, жужжа, зависает квадрокоптер.
– Молодожены, стоп на секунду! Замрите! – доносится до нас голос одного из операторов съемочной команды. Мы подчиняемся, а ребята тем временем устремляются вверх по ступенькам. В следующее мгновение неоднократно щелкает камера. – Посмотрите друг на друга, – ставит новую задачу фотограф. А мы только того и ждем. Поворачиваемся. Егор подхватывает подол моего платья, я ловлю фату. Застываем. Но в воздухе, между нашими глазами, летят искры, вызывающие в телах резкую дрожь и тяжелую истому. И снова щелк, щелк. – Да-а-а… Идеально! Шикарная пара! Рекламные агентства обзавидуются, что не успели предложить вам сотрудничество со своими брендами. – Щелк. Щелк. Щелк. – Теперь ме-е-едленно начинаем подъем.
Егор помогает мне с платьем, когда зашагиваем на первую ступеньку, и между делом отшучивается:
– Только со своим мотоциклом. Когда на скорости его кладу, мы – одна махина.
– Нечаев, – шиплю я, стараясь выдержать улыбку, необходимую для объективов. И почти сразу же осекаюсь. Странно осознавать, что это теперь и моя фамилия тоже. Так долго ждала сие событие, но до сих пор не верю, что все сбылось. – Я же не про мотоцикл!
Оператор делает знак рукой, и мы поднимаемся на три ступеньки, пока он не показывает «стоп». Егор перехватывает меня за талию, меняя позицию в кадре, а заодно прижимая к себе. Мое тело натягивается, словно тетива, и… выстреливает, упруго врезаясь в каменную фигуру мужа. Он не двигается. Только моргает и, приоткрывая рот, делает характерный вдох.
– А я про мот. Людей, с которыми бы поймал какую-то связь, не было. До поры до времени. Пока не посадил на мот тебя… – рассказывает уже серьезно, спецом оставляя фразу незавершенной.
С жирным намеком на важность совместных поездок.
– Я сама села, – бормочу, чувствуя, как вспыхивают щеки и становится хмельным взгляд. Прячу глаза, изучая идеальную бабочку Нечаева, безупречную белизну его рубашки и контрастирующую с ней загорелую кожу. Жар под собственной кожей растет – учащенное сердцебиение ускоряет пульсацию крови. – Напросилась. С определенным умыслом.
Егор скользит ладонью со спины на ягодицы, бедро, потом талию и придвигается еще ближе. Наклоняясь к самому уху, заверяет:
– Я посадил.
– Ясно, – отзываюсь я глухо.
Внутри все так сладко замирает, что даже в горле возникает саднящая терпкость, будто хлебнула только что чистого меда, а запить нечем.
А он еще, набирая серьезности, добавляет:
– Катать «двойку[1]» на самом деле – огромная ответственность.
– Почему? – выдыхаю, уже догадываясь, что имеется в виду.
Но мне нужно услышать Егора. Понять, как это было для него.
– Пассажир меняет все: вес, баланс, динамику. Ты должен понимать и чувствовать физику. Должен ловить каждое движение. Думать за двоих. Успевать реагировать. Думаешь, я тогда шутил, когда говорил, что вместе в гроб ляжем? Это ответственность, Ага. Ответственность за чужую жизнь. А она, поверь, намного тяжелее своей собственной. Я это понимал, – акцентирует. Взгляд при этом почти невыносимо-пронзительным становится. – И я сознательно принял эту ответственность, Ага.
– О-о… Хм… Вау… – сиплю рвано. Легкие горят. Кисть, до этого спокойно лежавшая на его руке, рефлекторно сжимается. – Ну а я подсознательно тебе доверяла. Много раз. Слепо.
На губах Нечаева появляется кривоватая, дьявольски-самодовольная усмешка. Та ладонь, которая держит мою талию, инициирует легкие поглаживания, пуская через слои ткани и кружева ток.
– Я это чувствовал. И, че уж скрывать, мне это льстило.
Я встряхиваю головой и направляю на Егора столь откровенный взгляд, что на мгновение хватает страх. Хватает и отпускает. Все эмоции сменяются быстро, как вспышки.
– Иногда я нарочно делала ситуацию опасной, – признаюсь тихо. – Просто чтобы ты доставал своего зануду и спасал нас.
Он улыбается шире.
– Супер.
Глаза при этом темнеют. Напоминают нефтяные скважины. Скважины черного золота, готовые вспыхнуть от малейшей искры.
– Я влюблена в твоего зануду не меньше, чем в твоего бунтаря, – разрываю воздух отрывистым шелестом. – Иногда даже не знаю, что больше вставляет: когда ты ведешь себя как животное в период гона или когда ругаешь меня и давишь своим: «Приди в себя!».
– Занятно, – Егор усмехается и качает головой.
В глазах при этом бурлит. Кажется, что эта темная глубина вот-вот рванет. Я сжимаюсь вся и в очередной раз задерживаю дыхание. Он наблюдает. Ждет. И стоит мне втянуть кислород, как он, припадая к моему рту, его безжалостно отбирает.
Этот поцелуй – то самое извержение из его внутренних скважин. Извержение, которое сопровождается мощными химическими взрывами, теснит в пространстве и заполняет собой до краев.
Чистая, неразбавленная страсть.
А я как будто отвыкла от нее. Из-за подготовки к свадьбе, которая включала отъезд Егора в Рим и воздержание перед венчанием, у нас ничего такого не было… Неудивительно, что сейчас так трясет. Я даже не сразу врубаюсь в процесс. Несколько дробных секунд Егор сам жестко, не оставляя мне шансов на плавную адаптацию, черпает свое удовольствие и развозит вокруг нас то самое безумие.
Чтобы утонуть в нем, мне приходится отключить инстинкт защиты и полностью ему довериться. Расслабившись и погрузившись на самое дно, я, наконец, начинаю ориентироваться в этой жаркой хмельной темноте.
И все еще раз меняется.
Мои губы, до этого лишь покорно принимавшие напор мужа, раскрываются шире, язык бросается навстречу… Обхватываю лицо Егора ладонями и отвечаю с той же силой. Он тянет ближе, я – тоже. Хотя ближе уже некуда. Жадно ловлю каждое движение его губ, однако инициативу не перехватываю. С Нечаевым это невозможно. Возможно сойтись в диком и рваном ритме, быть достойным соучастником, моментами даже соперником, но контроль не вырвать. Мне просто нравится пытаться. Нравится, когда Егор подавляет мой бунт и, взяв верх, заставляет нас двоих в очередной раз расплавиться в руках друг друга.
Щелчок камеры, раздавшийся прямо над ухом, звучит оглушительно.
– Вот. Поймал. Отлично.
Эта несвоевременная ремарка вынуждает нас остановиться.
Но отрываемся мы все же неохотно. Воздуха не хватает, из-за этого тяжело дышим. Губы пылают, аж пощипывает. В глазах Егора я вижу яростные пляски разогнанного нами пожара и понимаю, что в моих сейчас то же пламя.
– Так, пока не остыли, быстро к Оперному! – командует фотограф, меняя объектив. – Хочу вас на фоне колонн снять. Свет как раз хороший.
Нечаев не сразу дает мне отойти. Я вижу в его взгляде раздражение. В движениях рук по моему телу оно, к слову, тоже проявляется. Но потом он вздыхает, быстро облизывает губы и, подмигнув мне, выдавливает:
– Ну че, пойдем?
Я киваю, прошу женщину из команды проверить мой макияж и, убедившись, что с ним все в порядке, позволяю Егору себя увести. Выйдя из тени деревьев на залитую солнцем улицу, ловим десятки взглядов, и каждый из них сопровождается улыбкой. Случайные прохожие восхищаются, поздравляют, желают нам счастья и, конечно же, снимают на телефоны.
– Ой, какие красивые! Пусть Бог благословляет!
Он уже, бабуль! Уже!
Я та-а-ак счастлива! Счастливее просто невозможно быть!
Смеюсь и моментами перехожу на бег. Платье совсем не тяжелое, да и Егор всегда помогает с ним. Операторы с трудом поспевают за нами, чтобы умудряться еще и ловить кадр.
А вот у Оперного театра они нам устраивают марафон. За каких-то четверть часа из нас выжимают столько поз, разве что на головах не стоим! Выдохнуть удается только после смены локации, когда всей толпой сворачиваем в сквер Пале-Рояль.
– Все, ребят, на пять минут забудьте про камеры, – распоряжается один из фотографов. – Просто общайтесь. Мы, естественно, будем ловить, но напряга нет. Рас-слаб-ля-ем-ся.
Егор поворачивается ко мне, и шквальная страсть, которую мы не скрывали даже перед камерами, сменяется чем-то более глубоким. Он так нежно берет мою руку, с такой всеобъемлющей любовью смотрит, что из меня, без предупреждения, лезет заготовленный ранее для росписи, но модифицированный после венчания текст.
– Говорят, один в поле не воин, а я вот – воин. Куда угодно могу пойти, всего добиться. Ничего не боюсь. Но так уж повернула жизнь, что больше я не хочу в одиночку ходить. Хочу с тобой, Нечаев. Пусть наши души и недоношенные, сегодня из них родилось что-то по-настоящему стоящее. Цельное и мощное. Во мне до сих пор все звенит, Егор… От обретенной веры, от безграничной любви и от пока еще неутоленной страсти. Я люблю в тебе все. Твою агрессию, упрямство, принципиальность, горячность, преданность своим… Люблю твое невыносимое морализаторство и полное отсутствие такта, когда ты его врубаешь. Твою звериную силу и твою обезоруживающую, дико сексуальную нежность. Твою жесткую хватку и твою неудержимую потребность защищать, ломая все границы, включая личные. Я люблю тебя всего. Каждую твою часть. Ты неоспоримо лучший мужчина на этой Земле.
Нечаев молчит так долго, что тишина начинает давить. Наконец, он сглатывает, прочищает горло и хрипло раскручивает то, что я начала:
– Сейчас думаю… Я тебя, походу, сразу выцепил. Не только твою внеху, статус и поведение. Твое истинное, глубинное «Я». Все вместе так ударило в голову, что, на хрен, хребет погнуло. Оглушило. Не было ни мозгов, ни воли, чтобы сообразить: моя ты. Сорри за те моменты, когда вел себя как обезьяна. Меня рвало от чувств, которые я не мог контролировать, – тяжело выдыхает. И меняет тон на более властный: – Все, иди сюда, Нечаева, – обнимая, прижимается губами ко лбу. И пробивает: – Лучшая. Моя.
[1] Двойка – пассажир на байкерском сленге.
Эпизод восемьдесят третий: Семья.
Ночь, утро, день… Такой тотальный контраст по эмоциям, что впору к херам тронуться всем составом. Если бы в ДНК-коде реально сидел шизоспектр, он бы стопудово вскрылся именно в эти сутки.
Я вскормлен по ГОСТу, воспитан по нормам, по вере прошит. Семья заложила внушительную базу и дала четкую ориентацию в ролях – мужской и женской. Но в статусе мужа, хоть и влетаю в него с двух ног, я проседаю. Суть в эмоциональной нагрузке, которая, как ты ни готовься, становится неожиданной. Чувство обладания по факту очень мощное. Оно делает габаритным. Нужно время, чтобы ужиться в новой шкуре.
Это ведь не просто примерка. Это точка невозврата.
Мы с Агнией отрезали себя от всех и встали на один путь. На этом пути я главный. Отвечаю за все. Она – просто моя. Абсолютно. И не сказать, что безвозмездно. Досталась же потом и кровью. Оттого так и ценна.
Как без кризиса? Все серьезнее, чем когда-либо. Старых нас уже не будет. Никогда.
Ага хотела свадьбу по канонам. Оговаривали детали и нюансы заранее. Несмотря на ограниченность по времени, составили идеальный день. Но так уж получилось, что из-за моей скотской натуры все еще на старте пошло по бороде. Благо успел и сумел успокоить свою Немезиду. Встреча, роспись, первые поздравления – все комом. Только на венчании стало выравниваться. Полностью догнали план на основном праздновании. К вечеру так вообще разгон дикий полетел. Оно и понятно. После всех косяков и связанных с ними нервов, гости решили расслабиться по максимуму: охотно пьют, охотно лезут в конкурсы, охотно танцуют. Восстанавливаются ментально.
Даже родителей сложно узнать… Отрываются вовсю.
Сам я, можно сказать, в завязке. После вчерашнего «драйверы» только к обеду подгрузились. Не хочу, чтобы на старых дрожжах сработал телепорт в новый день. Баста, на хрен. Принимаю лишь то, что требует строгий регламент: три глотка кагора на венчании и бокал шампанского под первый тост в зале.
– Я в шоке, – выдыхает Ага, залипая на том, как наши родители флексят[1] на танцполе, то и дело меняясь парами. – Если бы в начале лета кто-то сказал, что подобное будет, я бы орала чайкой на весь город.
Хмыкаю, но особо не вдупляю.
Член хрен знает сколько стоит. Намертво. Я же, блядь, как хранитель семени, не дрочил эти дни. Нельзя было. И теперь с осознанием того, что вот-вот буду внутри Немезиды, это гребаное воздержание вылазит боком и накрывает с головой. Да так, что дышать тяжко. Какой, к черту, фокус? Глаза никого, блядь, не видят, кроме законной супруги.
Обзавелся же. Еще не до конца верю, но уже плотно кайфую.
Смотрю на нее и горю. Люто. Виски, сердце, пах – все разрывает яростной пульсацией. Битум кипит. Но эпицентр напряжения – в солнечном сплетении. Там, мать вашу, завелся какой-то винт, и он, сука, крутит без остановки. Оборот за оборотом наматывает стянутые со всего организма нервные окончания в один тугой вибрирующий узел. От этого узла кидает жаром. Попеременно еще током хреначит. И, конечно же, прямо в пах.
Сглотнув в очередной раз, понимаю, что даже это действие становится болезненным – часть пережитого стоит в глотке горелым комом, и не ебет.
Глаза жжет. Чувствую, блядь, как вместе с буйным блеском в них проступает воспаленная краснота.
На хрен.
Сначала расстегиваю пиджак. Потом, подумав, дергаю плечами и полностью стаскиваю. С шумом выдохнув, избавляюсь от бабочки и судорожно снимаю с верхних петель пуговицы.
– Блин, Егор, что ты делаешь? – возмущается Немезида. – Нам еще резать торт! И вообще… – ловит мой взгляд и замолкает.
Считывает и моментально отражает: грязно, нетерпеливо, напористо. Все осознанное тонет в темном и тягучем вареве вожделения.
Вот она – синхронизация. Наш личный, сука, абсолют. Чисто волчья сцепка. Резонанс на уровне ДНК.
Меня плавит на месте. Искры из глаз.
На Агнию сегодня в принципе больно смотреть. Светлый образ невесты – квинтэссенция ее красоты. Хотя нет. Суть еще выше. Белое кружево не просто очерчивает точеные линии фигуры и обрамляет идеальное личико. Оно подсвечивает ее глубокий внутренний мир. Вкупе с порочным взглядом мне достается слишком много. Шатает из крайности в крайность: от блаженного желания преклоняться перед ней до первобытной нужды разодрать чертово платье от горловины до подола.
Душеебательно. Просто пиздец.
Так штырит, что подо мной стул уже дымится, не иначе. А Ага еще ловит пальцами бешеный пульс у меня на запястье и мягко притирается ближе, игнорируя тот факт, что мы с ней на разных местах должны сидеть.
– Я так хочу тебя, Нечаев, – шепчет прямо мне в губы.
Пока ее зрачки сжирают радужку, напоминаю своему закачавшемуся мозгу, почему нельзя хватать девчонку на людях за сиську, если она уже жена. Смиряясь с общепринятыми правилами, кидаю лапы ей за спину. Давлю по хребту, вероятно, нехило – глаза Немезиды напрочь дичают. Она лихорадочно ловит ртом воздух, обжигает горячим дыханием мне шею. Когда притискиваю еще чуть ближе, вздохи, которыми она забивает ухо, капитально смахивают на стоны.
– Хочу… – голос еще ниже садится.
Пальцы на моем запястье заметно дрожат. С этой мелкой тряской из нее рвется явная катастрофа. Катастрофа, которую мне сегодня вскрывать и гасить. Мне.
Бля-а-адь…
Свирепая пульсация растет до тех пределов, после которых впору беспокоиться за самовылив.
– Базаришь в долг, – хриплю, кусая улыбающиеся и без конца тыкающееся в меня губы.
– По-моему, я у тебя давно набрала… Сознательно, кстати. На пожизненное.
– Давай, давай… – чащу из-за одышки рвано. – Еще одна провокация, и прям тут на стол тебя кину. Трахну под аплодисменты толпы. Чем не «горько?» По-моему, даже круче.
– Внушительно!
– Полноценная консумация.
– Ну ты… – шелестит столь же задушенно. И тоже кусается. Я, естественно, в ответ. Увлеченно грыземся. С применением языка и нанесением тяжких телесных. – Варвар! Всегда это знала! – отбивает бойко.
А сама уже у меня на коленях. Давит на член.
Смеюсь, чисто чтобы вывезти эту реальность. Потому как умом – а точнее, в своих мутных фантазиях – я уже глубоко внутри нее.
– Ты тоже не пай-девочка… Воин же. Кесарю – кесарево.
– Бриллиантовый мэтч[2]!
– Железно.
– Все так смотрят… Даже сейчас… Не верят нам… Не верят, что война закончена вот так! – бомбит, поглядывая по сторонам. И хохочет вовсю. – Я твоя, Нечаев? Правда?
– Правда.
Эта правда перво-наперво вспыхивает, разлиновывая грудь, а уже после покидает ее в виде слов.
– Наконец-то я почувствую твою «баллистику» внутри себя! Наконец-то она внутри меня взорвется! Это будет самый масштабный выброс! Атомный! Он окончательно меня переплавит. После термоядерного синтеза мы станем одним целым физически! И это уже навсегда! Наша личная техногенная катастрофа! Мы ведь не струсим, правда, Нечаев? Никаких преград не будет? Никаких протоколов безопасности? – «орет» мне в ухо сбитым шепотом.
– Да.
Трясет, блядь. Дыхание со свистом.
Но, ясен хер, я понимаю, о чем конкретно договариваемся.
Без защиты в нее?
Блядь, да. Тысячу раз да.
Между нами столько всего намешано… Никакой Хуй Ван Дзен Дуй не разберется. Мы от всех практик по куску урвали. Я точно знаю, что люблю Агу так, как никого и никогда не полюблю. Это невозможно. Она реально часть меня. Большая часть.
– Госпожа Нечаева! – нарушает нашу идиллию бодрый голос Яббарова.
Остальные Драконы улюлюкают. Шпана, блядь. Желторотики.
– Чего вам? – фыркает Ага, неохотно поворачиваясь.
Ябар, да и все остальные, все еще охреневая, курсируют взглядами от ее припухших губ к моей расстегнутой рубашке.
– Не, ну правда… Это не гон? Вы реально вместе? – блеет чудо-друг, краснея. – Верховный и Немезида… Да вас в одной комнате нельзя оставить – чревато взрывом! А вы вдруг и на одну фамилию присягнули! Еще и повенчались! Вы хоть отстреливаете, что это теперь не разорвать?
– А мы и не собираемся, – отрезает Ага.
Я усмехаюсь.
– Мелкая… – пыхтит Ябар, пытаясь коснуться костяшками лица Немезиды. Я не позволяю. Перехватываю и жестко отвожу его наглую лапу. – Ну вы и лютые, конечно… Слов нет, – ухмыляется на мою реакцию. – Если уж Верховный с Немезидой закусились на всю жизнь, то мир, короче, официально того… Ладно, Нечаевы, снимаю шляпу. Налейте мне кто-нибудь выпить. Быстро, – командует, закрывая глаза и сжимая пальцами переносицу. – Надо переварить.
– Ты весь день перевариваешь! – ржет Рацкевич.
А Набиев бубнит:
– Накидался уже.
– Снова! – орет Пахомыч и тоже гогочет.
Пима косится в сторону неустанно бдящих после вчерашнего за ним предков. Мандражирует, но один хер наполняет стопки. Еще и тост вызывается говорить.
– Первая самочка маразуха, с которой началась эра динозавров, тоже была мелкой. Маленькой, как кошка. Но при этом быстрой, как гоночный болид, и настолько успешной, что ее потомки по итогу захватили мир. Я к чему? Плодитесь и размножайтесь, Нечаевы! Побольше детей вам!
Естественно, мы все срываемся на хохот. Даже Немезида. Благодарим, но ржем.
– Метафора, конечно, сильная, базару ноль, – врубается неожиданно возникший рядом отец. – За такое грех не выпить, – заключает под одобрительный гул пацанов, которые тут же опрокидывают стопки. – Но вы с этой армией, которая захватит мир, – обращается к нам с Агой, – уж как-нибудь повремените до окончания учебы, окей?
Мы слаженно киваем и в один голос обещаем:
– Конечно.
Папа подмигивает, похлопывает Пиму по плечу и идет к своему столу.
В этот момент как раз все возвращаются. Рассаживаются, когда Яббаров заряжает:
– Не, ну раз присягнули… Надо закрепить по канону! Горько Нечаевым, блядь! Да так, чтоб стекла задрожали!
Исполняем. Сначала они дрожат от хора гостей, а потом – от выданных нами в процессе поцелуя килотонн убойной энергии.
– Они реально целуются… – шепчется кто-то из бывшей школоты.
– Ага, смачно…
– Как одержимые!
– Я вам говорила, что неоднократно видела Нечаева у подъезда Филатовых… А потом без штанов у Агнии в блоге! А вы не верили!
– Во дают!
– До слез! Реально! Столько воевали… Красивая история!
– И пара красивая!
Отрываю себя с мясом. Воздуха в легких ноль. Стояк такой, что молния на брюках трещит. Хорошо, что в распоряжении метры ткани – прикрываюсь тем самым кружевом. Винт в солнечном сплетении сделал еще пару оборотов и окончательно связал все нервы в узел. На этих муках так штормит, что перед глазами плывут радужные блики. Еще немного, и я реально уложу жену на праздничный стол, забив на всех родственников.
И родственники, несмотря на фату, которая меня прикрывает, походу, все понимают. Чисто по глазам. Папа фиксирует меня суровым взглядом. Но есть в этом взгляде и усмешка, и понимание. На этой смеси строгость отца всегда вызывала уважение и стремление не подвести, а это сильнее страха.
Моя рожа пылает, как факел. И один хер я смеюсь с пацанами и собственнически обнимаю свою прекрасную Немезиду.
Счастлив же! Как не ржать? Никак!
Пользуясь свободным танцполом, утаскиваю Агу танцевать.
Ведущий тем временем делает ветер, виляя между рядами и пристраиваясь с микрофоном у стола самых близких. Агиных родаков раструсил до этого, теперь к моим пристает.
– Роман Константинович, мое уважение! Четыре сына – вот это понт! Капитал!
Батя медленно растекается в ухмылке.
– Значит, на понтах все-таки… – протягивает, находя каждого из нас с братьями взглядом. Ага уже у меня в руках вертится. Бодя, гаденыш, снимает нас на камеру. Ян и Илюха за своим столом поднимают стопки, салютуя отцу. – Ну что ж, – перехватывает микрофон поудобнее, – детьми, я думаю, не грех и понтануться. Тем более что горд каждым из них. Пацаны – мощный тыл. Но без девчонок этот тыл не имеет такой непробиваемой цельности. Они латают и скрепляют. Они дают рост. Поэтому я рад, что в нашу семью вошли сразу две дочки. Жду еще две, как иначе, – хохмит, подмигивая внимающей мине Илюхи и перекошенной физиономии Боди. Зал ржет. Отец же переводит свой тяжелый и, несомненно, пронзительный взгляд на меня и продолжает: – А виновникам сегодняшнего торжества я желаю самой большой выдержки. Егор, быть Верховным среди пацанов – это, конечно, круто. Но стать главой собственной семьи – это уровень на порядок серьезнее. Это и вызов самому себе, и испытание на прочность, и высшая привилегия. Семья – это якорь. Иногда он тянет все силы, не без этого. Но и заземляет, когда мир штормит, тоже он. Семья – твоя главная ответственность отныне и навсегда, сын. Будь мудрым и крепким.
Мы давно не танцуем. Я киваю и с трудом перевожу дыхание. В груди, блядь, бренчит.
У папы же голос заметно меняется, сливаясь в мягкую вибрацию, когда, заканчивая речь, обращается к моей жене:
– Агния, дочка… Любите друг друга так, чтобы все проблемы с любовью решались. Поддерживайте в любом вопросе и плотно рука об руку стойте. Не «сам», не «сама». Теперь только «сами». Вместе.
Зал взрывается бурными аплодисментами.
Ага прижимается ко мне ближе, и я чувствую, как ее плечи подрагивают. А в глазах вижу слезы благодарности.
– Милана Андреевна, а вы что скажете? – ведущий по горячему атакует маму. – Воспитать четверых сыновей – это о-го-го! И я не про количество. Я про качество.
– Ну, наш папа выдал базу. Вроде и добавить нечего, – улыбается. – Скажу только, что мы еще в процессе.
– Еще планируете?
Народ грохочет, батя многозначительно играет бровями, а мы с мамой и братьями, все как один, заливаемся жаром.
– Мы же не про количество, а про качество! – ловко выкручивается она. – Я и говорю, что еще воспитываем!
– В чем ваш главный секрет?
– Ой, да бросьте… Никаких секретов. Я та мать, которая будет учиться до конца своих дней! Когда Бог берет тебя в соавторы для создания новой жизни, ты, как бы ни старался, всегда чувствуешь, что недотягиваешь. Иногда это чувство очень болезненно. Так что учимся, говорю же.
– Вы сейчас про Романа Константиновича так красиво завернули или конкретно про Бога? – шутит ведущий.
– Про обоих! – подхватывает мама.
Гости снова гогочут.
– Ну, один совет молодым… – не унимается шкет.
– Будьте внимательны к тем, кто рядом. Бог не посылает нам ненужных людей. Только самых важных. Их нельзя терять.
– Согласен, – важно кивает ведущий. – Браво родителям жениха! Браво молодым! – подытоживает мощно. А потом типа шепотом, но в микрофон: – Кто любимчик-то? Из четверых… – спрашивает заговорщически. И сразу же накидывает варианты: – Старший, да? Или нет. Последний, да? Самый мелкий…
Мама со смехом трясет головой и заверяет:
– У меня нет любимчиков!
– Зато мама любимчик четыре раза! – горланит Бодя.
А Ага корректирует:
– Шесть! Уже шесть!
Брат, скривив губы, весьма ревностно, но принимает поправку.
Ведущий ни на миг не дает залу остыть. Пока народ прибухивает и закусывает, носится от стола к столу с какими-то байками. Меня уже плавит до костей, так что приходится подойти и поторопить, чтобы выкатывал торт. Ловлю за это, ясен хрен, укоризненный взгляд отца и с десяток подколов от мужичья.
Но своего в конечном итоге добиваюсь.
Выкатывают наш торт – под очередное лирическое мыло и неоновый дымок.
Разрезаем с Агой, держа нож вместе. Первый кусок сжираем сами, хоть не очень-то и хочется, но говорят, так положено. Второй пускаем с молотка – тоже традиция. Тесть с батей долго тягаются, предлагая уже какие-то, блядь, бешеные деньги, пока Ян не влезает. Спасает, короче, от этого застоя, забирая кусок по цене хороших скатов на мот.
– Отпускаем молодых? – спрашивает у народа мой отец. Глядя прямо на меня, ухмыляется и добавляет: – Вопрос риторический. Давайте отправим их уже, пока они нам тут все не разнесли, и продолжим спокойно гулять.
Гости ржут, но поддерживают.
Разделяясь на две части, устраивают для нас живой коридор. У каждого в руке по зажженному бенгальскому огню. Сзади тоже горит – пиротехнические фонтаны пашут. Мы с Агой медленно идем сквозь толпу. Крайне, блядь, медленно. Ощущение, что сам натуральным образом весь полыхаю. Охота бежать со всех ног, но долбаный трек не предусматривает спешки. Все, что могу сделать, чтобы ускориться – взять жену на руки.
Так и поступаю.
Мой лимит официально исчерпан.
Агния взвизгивает от неожиданности и через секунду заливается счастливым смехом. Толпа заходится ревом и свистом. Батя салютует шампанским. Бодя, мешая работе профессионалов, все фиксирует на свою подпольную аппаратуру.
– Давай, Верховный! На пятую космическую! – орет Яббаров.
– Вперед за маразухами! – вторит ему Рацкевич.
– Держи марку! – надрывается Пахомыч.
– Со всей ответственностью! – вкидывает Набиев.
И Пима закрывает:
– Береги Немезиду!
Еще один шаг за порог, дверь захлопывается, и регламент уходит на паузу.
Аминь.
[1] Флексить – красоваться или хвастаться достижениями, статусом и прочим.
[2] Мэтч – идеальная совместимость.
