Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод пятьдесят восьмой: Цветы или козы?
Выбранное Нечаевым столичное место жительства впечатляет с момента заезда на территорию ЖК… Пункт пропуска со шлагбаумом, аккуратная плитка, выдержанное в едином стиле продуманное озеленение территории, лаконичные здания из металла и стекла, респектабельные подъезды и дышащее дороговизной лобби с внимательным, но ненавязчивым консьержем в безупречной униформе.
Странно, что мама, побывав здесь, не вынесла никому из родни мозг подробными описаниями увиденной роскоши. Вероятно, решила дождаться момента, когда мы с Егором поженимся, и утереть нос по факту. С нее станется.
Квартира на последнем этаже здания превосходит все мои самые смелые, уже хорошенько раскачанные ожидания. Она современная, светлая, просторная… По-настоящему большая! Не исключено, конечно, что восприятие размеров слегка искажают панорамные окна, занимающие в каждой комнате целую стену, а в гостиной – сразу три. Но в любом случае, это шикарно.
– Как тебе? – интересуется Егор, когда я заканчиваю обход, делая вид, естественно, что мое мнение не жизненно важно.
Если меня в дороге развезло от свободы и какого-то безбашенного драйва, то он, напротив, ближе к Киеву словно подсобрался. Стал серьезным и немного напряженным. Возможно, дело в том, что нас несколько раз останавливала полиция… Первый раз – за превышение, а второй – за то, что я танцевала, высунувшись из люка.
Выписанный штраф, к слову, Нечаева расстроил меньше, чем то, что я улыбалась молоденьким сотрудникам и пыталась договориться. Он даже прикрикнул, велев мне вернуться в машину, а потом остаток пути молчал, снова агрессивно превышая скорость. Я тоже сидела тихо, понимая, когда лучше не трогать. Чувствовала себя при этом дико заведенной из-за того, как он по-мужски брал за нас двоих ответственность.
Ну, красавчик же! Как его можно не хотеть?
Он любит, заботится, держит контроль… С таким как за стеной! Да он порвет за меня! Не раз доказывал! И мне это по кайфу!
Улыбнувшись Егору, кокетливо поправляю тоненький струящийся сарафанчик, который во время тех самых танцев был у него на голове, отставляю в сторону ножку и, покачивая ею, с улыбкой наблюдаю живые, как мамины мокрые дрожжи, реакции. Уже смекнула ведь: когда не хватает чувств с его стороны, достаточно лишь коснуться выпирающей из декольте части груди, очертить ладонью изгибы, приподнять подол или даже просто встряхнуть волосами. Нечаев молниеносно ловит вспышки. Сразу после них его глаза становятся темнее и гуще. Подпекается та самая магма. И во взгляде, как бы он ни тормозил себя, возникает адский голод.
– Знаешь… Было сложно доверить тебе выбор жилья, – говорю, продолжая неспешно двигаться и наслаждаясь сначала тем эффектом, который на него произвожу, а после – до банального! – тем, как под босыми ступнями ощущается прохладное и гладкое напольное покрытие, выполненное из неизвестного мне, на вид очень крутого материала. – Но ты не подвел меня, Егор. Квартира потрясающая! Спасибо!
Пусть Нечаев и продолжает строить из себя пофигиста, лицо его освещается радостью, которая вроде бы только в глазах, но так велика, что дает зарево. Он с натугой, если судить по чуточку рваному расширению грудной клетки, делает вдох и резко, будто в спешке, «роняя» плечи, этот воздух выталкивает.
– Рад, что тебе нравится, – отзывается при этом весьма сухо.
Я взбиваю юбку и снова переминаюсь с ноги на ногу.
– Как твои родители согласились снимать для нас такие хоромы? Мне показалось, сорить деньгами – не в их характерах… – рассуждаю на ходу. Раскидывая руки, со смехом делаю несколько изящных оборотов. – Это восторг! Во-о-осторг!
Егор сует ладони в карманы спортивных брюк, приподнимает брови и, лениво продвигаясь за мной, с той же небрежностью рассказывает:
– Они не соглашались. Услышав, сколько стоит аренда в этом комплексе, сказали, что это слив бабок. Поэтому они ее купили.
Замираю на полушаге, совершаю короткий вдох и резко разворачиваюсь, чтобы посмотреть Нечаеву в глаза.
– В каком смысле купили?.. – удивляясь, слегка затягиваю и фразу, и следующую за ней паузу. Но через мгновение все же ускоряюсь: – Эту квартиру? Ты не шутишь? – почти тарабаню на шумном выдохе.
Егор гримасничает, чтобы скрыть ухмылку, но по итогу сдается.
– Нет, не шучу, – мотает головой. – Папа решил, что это разумно, учитывая, что нам тут минимум пять лет жить.
– Почему ты не говорил? – толкаю я бурно.
– Да как-то не поднималась тема… – бормочет он, пожимая плечами. И тут же предъявляет: – Ты со мной в принципе мало разговаривала, помнишь?
Киваю, соглашаясь. Еще раз оглядываю квартиру. Странно, но теперь она нравится мне еще больше.
– Мои в курсе? – шепчу, возвращаясь к Нечаеву взглядом.
– Угу, – бубнит он, не вынимая рук из карманов и чисто по-пацански постукивая ногой о спинку дивана.
Моего дивана! Ну, почти… Бог ты мой!
– Осторожнее с мебелью, – не могу не сделать это замечание. И чтобы не заострять внимания на хозяйском тоне, сразу же задаю вопрос: – Не думаешь, что поэтому разрешили тебе оставаться?
Черт знает, зачем я подкидываю эту мысль… Может, потому, что мне самой было бы неприятно, будь это правдой? Скажем так: достаток будущих зятьев у моих родителей никогда на последнем месте не стоял. Они считали, что это важно. Что мы с Ю обладаем все качествами, чтобы выбрать лучшие партии, не размениваясь на одних только симпатичных и добрых.
Хвала всем богам, мой Нечаев почти не меняется в лице. А вот во взгляде что-то мелькает. Он даже уводит его. Почесывая затылок, таращится на абстрактное полотно, занимающее часть внутренней стены.
– Они разрешили мне остаться, потому как я сказал, что мы женимся, сразу после Яна и Ю. Этой осенью. Я слово дал, – вваливает и застывает, глядя на меня в ожидании взрыва.
Я же молчу, так сильно сжимая челюсти, что от верхней по скулам стреляет током.
Егор сглатывает, прочищает горло и снова уводит взгляд на картину.
– У нас на стене ебутся козы? – выдыхает в полном недоумении.
Я невольно дергаю головой и впиваюсь в густые разводы белого, бежевого, черного, посеченные куда более резкими мазками розового, красного и зеленого. В некоторых местах краска реально собирается в более вытянутые пятна, но увидеть во всем этом коз, а уж тем более какое-то непотребство – невозможно.
– Это цветы, дубина!
– С рогами?
– Нет здесь никаких рогов!
– А я говорю, есть. Иди сюда, иди… Смотри…
Следующие десять минут мы изучаем чертову картину от угла до угла и, конечно же, спорим, потому как Нечаев ни в какую не видит цветов, а я в упор – коз.
– Это что?
– Что?
– Член.
– Это стебель! Он зеленый!
– Болотный. По форме точно член. И заходит в розовую щель.
– Бред!
– Да блядь, разуй глаза.
– Ты просто озабоченный!
– А ты слепая. Вот голова козла.
– Зачем бы родители вешали нам на стену картину с эротическим содержанием, а?
– Может, как и ты, подумали, что это цветы.
– Потому что это цветы и есть! Глянь, здесь фамилия художника – Соколовский. Сейчас загуглим…
– Мне не надо гуглить, чтобы понимать, – растягивает Егор с нехилой долей насмешки и дико бесячего высокомерия.
– Говно ты понимаешь! – горланю я, будучи готовой его ударить.
Нахожу в сети изображение этой картины, пояснения к ней… Но Нечаеву хоть бы что! Стоит на своем! Еще и стебет всех и вся! Меня в том числе!
В конце концов, я в психах посылаю его к черту и уношусь в свою комнату. Только вот там… Еще больше злюсь! И не радуют меня ни добротная мебель, ни великолепный текстиль, ни огромная гардеробная. Агрюсь, что мы поссорились из-за такой ерунды, испортив свой первый день вместе в первые же, блядь, полчаса.
Как с ним жить, если он такой упертый?! Невозможно!
Тяну ноздрями воздух и понимаю, что он слишком горячий. Из-за меня, конечно. Пылаю я. Вот и вокруг все нагревается, трещит.
На ходу раздеваясь, бросаюсь в ванную, хотя еще ничего не доставала из чемоданов – ни косметику, ни одежду. Благо на полках все есть – от шампуня до лосьона. Невольно отмечаю, что, судя по бренду, заслуга эта явно Миланы Андреевны. Никак не моей мамы. Моя бы ничего подобного даже на подарок не взяла.
Лезу в душевую, но в какой-то момент решаю принять ванну. Так что возвращаюсь. Ополаскиваю емкость, закрываю сток и открываю кран. Пока вода набирается, изучая содержимое шкафчиков, выбираю парочку солевых капсул. Бросаю их и наблюдаю, как они с шипением растворяются, выпуская едва уловимый аромат лаванды.
Настроение поднимается еще до того, как погружаюсь в пенную воду. А уж в ней… Откинув голову на бортик, прикрываю в удовольствии глаза. От приятного волнения содрогаюсь.
– Божественно…
Сама себе улыбаюсь, когда дверь в ванную распахивается.
Внутри что-то сжимается – резко, горячо, до перехвата дыхания.
– Договоримся сразу: если ты не закрылась – я вхожу, – заряжает Нечаев нахально.
И у меня тут же случается новый спазм. Подцепляет за ребрами и тащит, пока в окружающих тканях не возникает тянущая боль.
Прикладываю все усилия, чтобы оставлять глаза закрытыми.
– Егорушка, милый, – тяну лениво, но голос, выдавая просадку, звучит чересчур хрипло. – Я не то что договариваться с тобой не собираюсь… Даже комментировать это не буду, – шепчу, прицокивая языком. И раздраженно толкаю: – Чего тебе?
Слышу, как он усмехается, и по коже тотчас начинают летать окосевшие от выброса термоядерных гормонов мурашки.
– Кайфуешь, смотрю… – оценивает, присаживаясь на бортик рядом.
Этого достаточно, чтобы меня, мать вашу, качнуло, словно при шторме. А он еще резко пихает в воду свою лапу, чтобы поймать ею за грудь.
Естественно, я вздрагиваю. Бултыхаюсь, расплескивая воду.
В животе из-за дурацкого контакта открывается экспериментальная лаборатория с мгновенным выбросом всех возможных химикатов. Одни из них опаляют плоть, другие – напротив, промораживают, третьи – выжимают ее до состояния обезвоженной резины.
С трудом все это подавляю, чтобы с долбаной одышкой, крайне рвано произнести:
– Да, кайфую. Убери руку. Не мешай.
Егор убирает. Но лишь затем, чтобы скользнуть ниже.
Дернувшись, перехватываю наглую лапу у себя на животе и жестко в нее вцепляюсь. Тело так плющит, что из кожи лезут иголочки. Вероятно, они и проводят ток.
Боже…
В горле собирается что-то вязкое. Протолкнуть этот комок хочется стоном.
Но мне, черт возьми, приходится говорить.
– Хочешь, чтобы мы прикончили друг друга в первые же сутки? – выпаливаю, распахивая глаза.
Невозможно скрыть тот факт, что меня потряхивает. Чувствую себя электроприбором, брошенным в воду. Стоит лишь усилить напряжение, и меня замкнет. О-о-о, ну а если замкнет, вырубит микрорайон.
Егор это видит. Сам дымится.
– Нет, просто хочу, – гасит на самых нижних нотах, с таким жаром пожирая взглядом, что, кажется, тает пена. – Тебя, Филатова.
Этот удар приходится в грудь. Бьет, как волна о скалу, а истекает лавой с частичками моей собственной плоти.
– А я хочу помыться, – выдавливаю все так же отрывисто. И злюсь: – Дай мне минуту, блин.
Егор вытаскивает руку, которую я сама не сразу решаюсь отпустить, и тут же встает. Но взгляд не отводит. Курсирует по мне вверх-вниз, раскатывая новые линии электропередач.
– Ян заказал нам доставку из ресторана. Скоро привезут, – сообщает холодно, но напряжение при этом ничуть не спадает. Сам же дышит так, что чудится, будто внутри него что-то взрывается. Из-за этого меня и трясет все сильнее. – В честь первого вечера. Рад за нас. Говорит, мы сделали то, о чем они с Ю когда-то мечтали.
Я пожимаю плечами, покрываюсь очередным слоем мурашек и со вздохом ухожу глубже, пока вода не достигает подбородка.
– Поблагодари за меня… – бормочу, не очень, впрочем, понимая, что должна говорить. – И принеси мои чемоданы.
– Уже.
– Отлично. Я наведу марафет и выйду.
И тишина.
Нечаев не двигается. Даже взгляд с меня не снимает.
– Не усердствуй, – выдает по итогу глухо. – Ты без марафета – топ.
У меня внутри все вспыхивает. И похер на то, что накал перескочил допустимые пределы. Никакой техники безопасности и в помине нет.
– Я выйду, как только буду готова, Егор.
Пауза.
Тяжелый вздох.
– Понял.
И, наконец, выходит. Но напряжение, которое он поднял, увы, не спадает еще долго.
Эпизод пятьдесят девятый: Скромность маленькой атомной бомбы.
– Пара-… – тяну я с расстановкой, лежа на столе в гостиной и целясь в потолок из отобранного у античной статуи бутафорского лука. – …-беллум.
Спасибо Яну Романычу за ужин.
Спасибо Яну Романычу за вино.
Полтора часа назад я выглядела настолько шикарно, что затмила бы на красной дорожке всех звезд. А сейчас?.. Сейчас я выгляжу еще лучше! Потому что расслаблена. Потому что мне так хорошо, что внутри все гудит. Потому что сияю, выдавая такие вольты, что меркнут даже те звезды, которые не в каком-то там мирском Голливуде сверкают, а в открытом, между прочим, космосе.
Одна моя нога согнута в колене и упирается пяткой в край стола, вторая, свисая, болтается в воздухе, то и дело задевая бедро Нечаева, сидящего во главе и одновременно между моих ног. Подол платья растекается в районе таза и, возможно, приоткрывает чуть больше, чем следует. Я чувствую взгляд Нечаева – он лижет пламенем. Прямо там, где плоть прикрывается намеренно тонким кружевом белья.
Но у нас ведь серьезно?.. У нас серьезно!
– Пара-беллум… – повторяю с жаром и, прищуриваясь, отпускаю тетиву.
Стрела взмывает в воздух, преодолевает оставшиеся метры, влетает в потолок и, отбиваясь от него, стремительно теряя высоту, падает Егору на голову.
– Ага, твою ж мать!
«Твою ж мать» – сегодня моя фамилия. Непомерно часто в склейке с именем звучит.
Черт…
Я быстро сажусь. Производя на ходу рокировку конечностей, пару раз ненароком присаживаю Нечаеву в плечи и грудь… Сама чуть не сваливаюсь. Он с глухими ругательствами поднимается, чтобы успеть поймать и зафиксировать руками талию. Жестко стискивая, на мгновение прижимает к себе, и мои мурашки, промчавшись оголтелыми стаями по коже, забиваются внутрь тела, надрывая мне для начала пупок, потом усиливая давление под ложечкой, и, наконец, рассыпаются густой толпой на той части грудины, где всегда жжет.
Я задыхаюсь. Но, блин… Эта асфиксия толкает к эйфории. Сердце грохочет, готовое ломать ребра, нагрузи еще хотя бы микродозой счастья.
Пальцы Егора впиваются жестче, выдавая не только напряжение, но и острую, как прострелы, дрожь.
– Айнс! Цвай! Драй! Фир!..
– Что ты делаешь?
Облизываю губы, наслаждаясь тем, как Егор следит за движением моего языка, и тихонько смеюсь.
– Фюнф! Зекс! Зибен! Ахт! – продолжаю, играя интонациями. – Счет на немецком – голый секс, согласен? В твоих штанах все теснее, я чувствую.
Он тут же отодвигает меня от края стола, а заодно и от себя, безжалостно полируя при этом мной мрамор.
Моя пятая точка горит. Тело потрескивает. Пространство, как часть восприятия, плывет. Но все это я принимаю как данность.
Смотрю на Нечаева и тарабаню:
– Знаешь, что это??? Пистолет!
– Вообще-то сраный лук, – гасит Егор, выкидывая стрелу и вызывая у меня новый приступ смеха. – Мы его у средневекового снайпера забрали.
– Античного! До Средневековья тысяча лет! – разглагольствую я бурно. Не менее резко переключаюсь: – Я про парабеллум! Это пистолет! Немецкий. Ты должен знать! Ты же был в Германии! Эй, поговори со мной на немецком!
– Само собой. Там же каждый уважающий себя чувак с парабеллумом ходит. При пересечении границы, если ты не лох, сразу и выдают. Вместе с инструкцией.
Важно киваю и снова ржу, конечно. Обвивая шею Нечаева руками, раскачиваю этого медведя, как бы вынуждая танцевать под летящую из колонок песню и незаметно подтягивая к нему свою многострадальную задницу. Ну как незаметно? Она липнет к мрамору и отдирается со смешными, чавкающими звуками, которые вызывают у Егора нервный тик.
– Знаешь, когда у тебя вот так дергается под глазом… Это же происходит, только когда тебе срывает крышу? Я люблю, когда тебе срывает крышу! Лав, лав, лав!.. Короче, говорят, это поворотник. Крыша показывает, в какую сторону она едет, – выдаю со смехом. – У тебя, ненаблядный, прям всегда налево.
– Не пори чушь.
Стартует новая композиция, и я, подпевая, с лукавой ухмылкой обхватываю Егорыныча ногами, чтобы перебраться на него и ударить по танцам конкретно.
– Ты сходишь по мне с ума? Ты сходишь по мне с ума? – повторяю без остановок.
Оно как раз идеально в трек Xolidayboy бьется.
Нечаев сжимает лапами мои ягодицы не осторожнее, чем свои челюсти. Толкает к себе, тянет на самом плотном контакте вниз, будто желая нашпилить. Меня прошивает такими разрядами, что буквально подкидывает. Волосы электризуются и вздымаются вверх, не желая опускаться, даже когда я сама опадаю.
– Интересно, если скопление звезд называют созвездием, то скопление прутьев можно назвать сопрутьем? – намекаю не только на вздувшиеся по маркерным местам вены, но и на самый твердый элемент, упирающийся мне сейчас между ног. – Ох, вот это порода! – комментирую, пока скачу на нем, с понтом танцуя. – Магматическая!
– Я тебя сейчас порву, – рычит Нечаев, с такой силой стискивая заднюю часть моей шеи, что у меня темнеет в глазах.
А может, и не из-за этого…
Внутри же делятся с жаром какие-то клетки.
– Знаешь, почему парабеллум? – кричу, вытянув вверх руки. – Это латынь, Нечаев! Всему виной латынь! Кругом есть латынь! – заряжаю, вспыхивая от возбуждения и из-за него же трясясь. Мы оба попеременно вздрагиваем. Провоцируя в теле друг друга не только толчки, но и пробуждение вулканов. – Си вис пацам, пара беллум. Хочешь мира – готовься к войне.
– Отлично. Весьма познавательно, – оценивает Нечаев. Я улыбаюсь, спьяну решая, что это лучшая похвала в моей жизни. – Надеюсь, это все? Больше фактов не будет?
– Налей мне еще вина, – командую, пытаясь взмахом руки указать на бокал, местоположение которого мне, к слову, в данный момент неведомо. – Да будет тебе известно: история знает немало гениев, которые творили под бухлишко весьма необычные вещи. А мы теперь называем продукты их творчества искусством и храним в музеях! Во как!
– Наше поколение под бухлишко творит лишь дичь. Ну, еще детей.
Я ржу, киваю и снова кричу:
– Не то бухло!
– Именно. Так что хорош. Пора спать.
– Ой, дедуган… – вздыхаю разочарованно. И припечатываю: – Осуждаем. – Пожав плечами, соскакиваю на пол, ударяясь ягодицами о край стола и едва не уходя под него с головой. Снова спасает Нечаев. Похлопываю его в знак благодарности по плечу и отправляюсь на поиски нужной мне тары. – Я в прекрасном настроении! Я генерирую мысль! Я, в конце-то концов, веселюсь! Это первый день моей новой жизни! Я… Я… Я еще главного не сказала, Нечаев! И вообще… Куча планов! Не мешай реа… реари… реализовать!
На полу – пустая бутылка, рядом вторая, почти полная, и россыпь черепков от разбитых тарелок. Надеюсь, это не какой-нибудь дорогущий фарфор. Не знаю, как вообще получилось… Кажется, мы слегка повздорили, выясняя, какого пола античная фигура, у которой я в итоге отобрала лук.
– Почему ты не взял мою скрипку? – выпаливаю в абсолютно рандомный момент, едва эта мысль зреет в мозгу. – Я хочу играть!
– Я должен был взять?
– Хотя бы напомнить мне о ней!
– Точняк. Все я.
– Ты и латинский… – бормочу, прежде чем на глаза попадаются бокалы. Подхватываю оба, оборачиваюсь и торжественно раскатываю: – Та-да-дам!
Вытянув руки, несусь навстречу Нечаеву и бутылке, которую он со вздохом поднимает с пола.
– Осторожно, Ага! – прикрикивает, когда видит, как я лечу. – Осколки, блядь.
– Угу-м-с… – мычу, проходя на носочках заминированную часть гостиной. Благополучно добравшись, чмокаю его в губы и, улыбаясь, прошу: – Лей побольше, не жалей! Будем делать это всю ночь!
Темные брови Егора плывут – он выражает сомнение вкупе с недовольством.
– Такими темпами на всю ночь тебя явно не хватит.
Я возмущенно цокаю языком.
– Аппаратура, – ору, переключаясь. – Пожалуй, музыку надо громче…
– Нет, Ага. Стой.
Но я уже, на ходу отпивая из бокала, бегу к акустической системе.
– Достаточно, блядь, – суровая просьба Егорыныча тонет в мощном голосе Тины Тернер, потому как я, конечно же, накручиваю по полной.
Еще глоток, и, пританцовывая, оборачиваюсь.
– You’re simply the best, better than all the rest, better than anyone, anyone I’ve ever met[1]! – пою, глядя наНечаева.
Он не выдерживает – ухмыляется. Сжимая пальцами одной руки виски, склоняет голову и выразительно ею качает.
Я смеюсь. Пою дальше и, кружась по залу, медленно продвигаюсь к нему.
Он снова смотрит, любуется мной… Это лучшее топливо. Покрепче алкоголя пьянит. Возбуждает. Бодрит. Вдохновляет. Наполняет такими ресурсами, что кажется, способна на все.
На последних шагах ускоряюсь и налетаю на Егора. С хохотом ударяясь о его грудь, обнимаю свободной рукой, целую в щеку, висок и бровь… Его кожа такая горячая, что губы жжет. Лижу языком. С оседающим в горле жаром дразняще таскаю зубами серьгу. Следую к уху – прижимаюсь губами и застываю.
– Знаешь… – выдыхаю с нежностью, завладевшей всем узлом чувств. – Я думаю, ничто не сравнится с любовью. Она бросает корни по всему нашему телу. Кормится нашими эмоциями, мыслями, ощущениями. Раскрывает душу и заставляет ее расплескиваться.
Отстраняясь, смотрю в глаза.
– Возможно, – хрипит Егор.
Я скорее вибрации улавливаю, чем звуки.
Черт… Теперь музыка мешает. Но снова бежать к аппаратуре некогда. Оставлять его больше не хочется. Нельзя.
Хватаю Нечаева за руку и тяну в коридор. Из коридора – в спальню. Там… Вино допивается, бокал отправляется в стену. Егора толкаю на кровать. Упираюсь коленом в матрас между ног. Стараясь быть хищной и соблазнительной, взбираюсь и медленно ползу, пока, наконец, не седлаю. Стискивая бедрами, наклоняюсь. В нижней точке из-за собственных ощущений, которые ползут снизу вверх, словно змеи, теряю равновесие и разражаюсь смехом.
Егор ловит, оставаясь серьезным.
– Ага… – хрипит, посвистывая и обдавая паром. Грудь столь бурно вздымается, что не возникает сомнений – прямо сейчас внутри него извергаются те самые вулканы.
Я улыбаюсь. Счастливо так улыбаюсь!
Совершая поступательные и чувственные движения бедрами, наблюдаю за тем, как его ресницы дрожат и задерживаются в сомкнутом положении век, как он затягивает под пресс зубов губы, как на тяжелых вздохах агрессивно трепещет ноздрями. Мне самой приятно до безумия. Но вид того, как этого громилу рвет на кусочечки, распаляет крепче любой физики.
– Человек трехсоставен, в курсе? – подрагивающим голосом очередную умную теорию раскручиваю.
Он мягче, чем обычно. Сама с трудом узнаю. Да и в паузах, между словами, будто не я дышу. Все с каким-то надрывом.
Нечаев распахивает глаза. Смотрит в удивлении.
– Тело. Разум. Душа, – давит глухо.
– Верно, – подтверждаю я, сглатывая. – Знаешь, какая формула идеальна в отношениях? Человек должен быть люб на всех уровнях, начиная с животного. С него все стартует. Нас цепляет взгляд, голос, запах, вкус, химия прикосновений… Нас возбуждает диалог. Даже если доходит до скандала. Хм… Особенно, когда доходит до скандала. В дискуссиях обнажаются истины. Мы узнаем друг друга и самих себя. Третье выстреливает, когда нас тянет духовно. Глазами другого человека мы видим совсем другой мир. Этот мир интересен, дорог… Он меняет твой собственный. И ты попадаешь. Такое не проходит. Такое не лечится.
Нечаев молчит. С таким вниманием слушает, что не произносит ни слова, даже когда я завершаю свою речь смехом.
– Ходят слухи, ты влюблен в меня именно так, – кокетничая, выуживаю признание.
И он не задерживается.
– Да, – голос так посажен, что практически лишен нужных децибел.
Но я слышу.
– Как сильно?
– Блядь, Ага, больше, чем должен. Больше, чем мои ебаные душа, разум и тело способны отдать.
Я хихикаю. Просто не могу остановиться. Этот глупый смех помогает мне вести чересчур сложный из-за своей важности диалог.
– Хочу в понятных мне величинах, Егор... Может, в килотоннах?
– Дохуя, – тотчас припечатывает он. – Если между нами будет кончено, весь мир разъебу.
– У-у-у… Апокалипсис, – шепчу и снова улыбаюсь. – У меня для тебя подарок. К новоселью. Принимаешь?
Нечаев сглатывает и от напряжения так сильно краснеет, что губы, которые он то и дело облизывает, приобретают болезненную белизну. Я еще не презентовала главное, а внутри него уже взрываются салюты. Наверное, он понимает… Готовится. Но вряд ли способен уловить масштаб светопреставления.
Впивается жадным, почти требовательным взглядом.
Толкает:
– Давай.
И замирает.
– Я люблю тебя. Со скромностью маленькой атомной бомбы, – провозглашаю шепотом, но торжественно. – Я не знаю, как ты жив до сих пор. Такой крепкий, да? Придется стать еще сильнее. Потому что ты обязан любить меня на один распад больше.
[1] Перевод строчек из песни «Simply the best» Тины Тернер: Ты просто самый лучший, лучше всех остальных. Лучше, чем все, кого я когда-либо встречала!
