Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод сорок второй: Вымыто кровью.
Пить... Как же хочется пить…
Эта мысль сгенерирована высокой потребностью организма, потому и прорывается. С восприятием действительности все сложнее.
Я стою? Почему я стою? Нужно идти.
Но тело не слушается. Ощущения странные: я вся налита огромной, буквально невыносимой тяжестью. Стопы пекут.
Может, мюли из-за жары расплавились и утонули в размягченном по той же причине асфальтом? Хи-хи. Интересно. А на что они теперь похожи? На сливочное масло или на ванильное мороженое?
Свесив голову, смотрю вниз и вижу лишь свои грязные пальцы с потускневшим от пыли некогда перламутровым лаком. Обуви нет.
– Девушка, я к вам обращаюсь! Вы брать что-нибудь будете, или так постоять?!
Вскидываюсь на звук и снова застываю. Из окошка киоска маячит голова женщины. На автопилоте ее разглядываю, отмечая перепаленные малиновые волосы, красные щеки с прожилками сосудов и поплывший бирюзово-розовый макияж.
Вероятно, у меня тоже мозг вытек. Физически чувствую, как испаряюсь.
Уровень влаги: 40%, 35%, 30%...
– Полоумная, что ли?.. – предполагает тетка, заостряя внимание. – Разодета-то как! Откуда сбежала? Красивущая! Я в реале таких и не видела. Только в интернетах. Молоденькая… Родители, небось, ищут… Вот что тебе не так, а?.. Ой, скажу! Ремня на вас нет! Горе ты луковое… Обнять и плакать! Ну че ты хочешь? У меня эт самого нет! – выписывает сварливым тоном. Я только глазами лупаю. Пытаюсь понять: ругает она меня или так болтает. – Пирожок могу дать. На, вот. Домашний, с капустой, – скатываясь в весьма специфическую нежность, с улыбкой тычет в меня запревшим кульком, внутри которого, к тому же, просматривается замасленная салфетка с новогодней тематикой. Видимо, в нее и замотан тот самый пирожок. Молча отшагиваю в сторону, чтобы, не дай Бог, не коснуться. – Ля, выискалась! – резко злится тетка. И начинает орать: – Так, все! Иди! Иди, сказала! Нечего мне тут витрину загораживать!
Я не реагирую. Отрешенно скольжу взглядом по товарам, пока не нахожу то, за чем меня вело тело.
– Вода, – шепчу, но голоса нет. Совсем. – Вода. Вода. Вода-а, – повторяю до тех пор, пока не прорезается. И сразу же складываю более-менее внятное предложение: – Дайте воды, пожалуйста.
Женщина вздыхает. Не прекращая ворчать, выходит из будки.
– Одну бутылку, – бубнит, потряхивая ключами, прежде чем открыть холодильник. – Возьмешь что-то еще, так отлуплю, родная мать не узнает!
Я с жадностью хватаю семисотку. Трясущимися руками открываю и за раз, сминая пластик пальцами, вбираю содержимое.
Вода – это просто вода. Банальное H2O. Но я ощущаю, как с ее восполнением в организме происходят метаморфозы: слизистые оживают, кровь разгоняется, слабость отступает, дрожь стихает… Сознание медленно покидает туман, и я перестаю быть бездушной оболочкой.
«Да, ок».
«Не вижу смысла скрывать».
«Я был с Эмилией».
«Она отсосала мне».
«Все».
Эти фразы как выстрелы. В голове, груди, животе что-то рвется – та самая боль, которую моя психика блокировала, начинает высвобождаться. Увы, несмотря на задержку, это не происходит как-то постепенно. Скорее, стремительно. Так что на пике, когда мука охватывает все тело, поднимается тошнота.
Я сцепляю зубы, но какой-то дикий звук, похожий на сдавленное мычание, все равно просачивается. Мятый пластик выскальзывает из рук, с шуршанием скачет по асфальту. Пошатываюсь, прижимая пальцы к вискам. В этот момент чувствую, как солнце режет по глазам, как яростно, до пульсации, горят опаленные стопы.
– Что с тобой?.. Э?.. – пугается продавщица.
Морщась, издаю еще один странный звук – полустон-полувсхлип. И шагаю, шагаю. Пока тетка, ринувшись следом, не вцепляется крепкими клешнями в плечи.
– Тихо, тихо, – приговаривая, куда-то ведет. – Удар, что ли?.. В теньке посиди.
Умостив меня в кресле под деревом, почти сразу же убегает. Возвращается с водой. Несколько раз брызгает ею мне в лицо, а потом и вовсе на макушку льет. Кажется, там шкворчит. Но даже если и так, мне плевать. Я пытаюсь дышать. За ребрами так ломит, что легкие отказываются расширяться.
– Еще и ноги обожгла? С ума сошла в такую погоду босиком ходить!
А я просто не помню, куда подевалась моя обувь. Не помню, где бродила и что делала. Думала ли о чем-то? Сколько времени прошло?
Господи…
Реагируя на физическую боль, позволяю себе заплакать, чтобы не пришлось выть над той другой – душевной.
Нет. Нет. Пожалуйста! Не сейчас! Нельзя!
Я вытерплю. Выдержу.
Надо просто контролировать себя. Очень сильно себя контролировать.
Я не рассыплюсь. Не рассыплюсь.
Нечаев не уничтожит меня.
Я не Юния. Не Юния.
– У меня есть деньги, – бормочу, вспоминая.
Открыв висящую поперек груди сумочку, вытряхиваю на подол юбки не только купюры, но и монеты. Следом летит телефон. Женщина с причитаниями ловит его и сует прямо в руки.
– Звони кому-нибудь. Пусть тебя заберут.
Я пытаюсь. Трогаю пальцем экран, боковые кнопки – эффекта ноль.
– Разряжен, – озвучиваю новое воспоминание.
Кто-то наяривал, пока я бродила. Непрестанно. Недавно лишь стихло.
Это он? Он звонил? Он?
Не думать! Об этом не думать!
– Давай сюда, – говорит какой-то мужчина. – Не бойся, не украду. На зарядку кину.
Рядом уже целая толпа торгашей.
«Я на рынке», – заключаю со все еще жестким торможением.
– Молодежь совсем без головы.
– Босиком, полуголая…
– Сегодня тридцать шесть в тени.
Пока телефон заряжается, эти бесконечно квохчущие люди помогают мне привести себя в порядок, дают сланцы, шляпу, шоколадку и холодный сладкий чай. Но они не могут остановить льющиеся из моих глаз слезы. Для этого, очевидно, пришлось бы выстроить по нижнему веку дамбу.
О, с ней мы бы запитали пол-Одессы!
Да, я пытаюсь шутить. Но легче не становится. Грудь так рвет, словно там с топорами сотни мифических и очень-очень злых существ орудуют. Расхреначено все, а они не успокаиваются. Глубже уходят. К тем слоям, о существовании которых я сама не знала.
Дышу короткими рывками, поверхностно. Кажется, так надежнее. Да и не получается иначе. Легкие все еще работают против меня.
Я держусь. Я держусь.
Наверное, похожа на сумасшедшую. Люди смотрят именно с этим посылом. Совещаются, предлагая вызвать «скорую». Я в этих дебатах не участвую. У меня истерика. Еще немного, и прямо здесь вырвет.
Надо успокоиться. Просто, чтобы отстали.
Но импульсы боли, курсируя по телу, напоминают червей. Они заживо жрут мою плоть. Как я должна это игнорировать?
Меня тошнит. Тошнит.
– Я в порядке, – заверяю отчаянно, когда кто-то уже висит на линии экстренной помощи. – Это всего лишь слезы… Напишу сейчас. Приедет сестра. Только телефон дождусь.
Я держусь. Я держусь.
Но кусками видение все равно просачивается.
Машина Нечаева. Та чертова ночь. Он улыбается и наклоняется к Э.
Нет. Нет. Прочь из моей головы! Про-о-очь!
Я держусь. Я держусь.
Пытаюсь анализировать. Едва мне возвращают подзаряженный мобильный, пишу не сестре. До этой черты еще не дошла. Подбирая сопли, заигрываю с поисковиком.
Окей, Гугл! Какая боль считается для человека самой сильной?
Мне нужна статистика. Мне нужны масштабные сравнения, чтобы вмиг почувствовать себя в этом глобальном мире мелкой презренной сошкой. Мне, мать вашу, нужно отрезвляющее понимание того, что такое по-настоящему «плохо».
Итак…
Кластерная головная боль напоминает сверла за глазами – от этого сходят с ума. Острая почечная боль вызывает тошноту и рвоту. Во время родовой боли перегруз такой, что некоторые просто отключаются. При ожогах третьей степени умирают.
Сердце уходит в режим панической атаки.
Потому как, что?..
У меня наблюдается все перечисленное. Без постановки соответствующих диагнозов, но с симптоматикой, которая громче любых заключений.
Егор Нечаев: Где ты??? Я полгорода объехал! Хватит! Если хотела, чтобы меня ломало – у тебя получилось!
Егор Нечаев: Где ты, блядь?!
Я держусь. Я держусь.
Только вот сердце раздувается до нереальных широт и тараном высаживает мне ребра.
Ублюдок! Подонок! Тварь!
НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!
Общее давление тоже постоянно нарастает, и в какой-то момент… По всему моему телу прорывает тысячи гейзеров.
Почему? Зачем он это сделал? Как мог вообще? Как у него получилось?
Я не выживу, нет. Не переживу.
Я ведь…
Я ЛЮБЛЮ ЕГО… ЛЮБЛЮ…
Это осознание не вываляно в жиже из грязи, похоти и предательства, лишь потому что вымыто и напитано моей кровью.
Эпизод сорок третий: Без права на откат.
Агния Филатова: Не надо меня искать, Нечаев. Сходи лучше к отцу. Спроси, что такое честь и верность.
Уже минут сорок я дышу исключительно рывками. Наберу, наберу – и застываю. Выдох – и по новой, взахлеб, сука. Догоняю все, что упустил. И, один хер, полноценно восполнить не получается.
В висках тикает. Рвет. Мозги в кашу.
За грудиной – подавно фарш. Перемолото сотни раз. Начал ведь этот перекрут сразу после той ночи. Спать не мог. Не то чтобы вину за собой чувствовал… Сука, конечно, чувствовал. Можно сколько угодно с пеной у рта орать, что возня с Милькой – не левак, мол, формально в отношениях не был. Но, блядь, чисто по совести, хуйня же. Хуйня полная. Вроде не изменял, а душу пиздец какой гнилью с примесью грязи развезло. Было гадко. Было. Отрицать это – самому себе врать. Когда Агния появилась, думал даже реально с концами ее послать. Как бы сердце от радости ни бесилось, слишком тошно от самого себя было, чтобы, не вскрывая карты, возобновлять. Не смог, блядь. Только она поманила – поплыл к херам. Затянуло.
И начались качели от рая до ада. Жил, сука, на разрыв. Мотался на самых счастливых, но совесть не отпускала. Да и страх присутствовал, че уж. Умом понимал, что рано или поздно гнойник вскроется. Боялся все потерять, как никогда сильно. Эм еще никак не отваливалась. Писала вроде без претензий, но навязчиво – с нытьем и удушающей любовью. Каждое ее сообщение ощущалось, как очередное тыканье мордой в никак не подсыхающее, дико смердящее дерьмо. Чувствовал себя крайне херово, но со временем Милька стала вызывать уже не закономерное раздражение, а откровенную злость.
Стискиваю челюсти, когда на телефон, который я держу у руля, чтобы видеть входящее Филатовой, падает новая убойная депеша от Ломоносовой.
Эмилия Ломоносова: Ни с кем, кроме тебя, я себе такого не позволяла. Я люблю тебя. Очень сильно люблю. Я не могу забыть наши поцелуи. Не могу забыть, как ты меня касался. Не могу забыть твое удовольствие. Мне казалось, что я пью его из тебя, и от этой мысли я была так счастлива. Скажешь, смешно? Опять я со своей романтикой? Но для меня все так. Я сделала все, что могла, чтобы ты выбрал меня. Ты раньше говорил, что я особенная. Ты всегда меня выделял. Скажи, что это не изменилось, прошу. Приди и скажи. Я дни напролет плачу. Почему ты не приходишь? Проводил меня до дома и исчез. Я не упрекаю. Просто не знаю, что думать. Скажи, что не так. Скажи, что я могу сделать, чтобы тебе было хорошо. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я готова на все.
Скрипнув зубами, сжимаю пальцами переносицу. Пару секунд тупо сижу. Под веками рвет сполохами – выходит подавленная агрессия.
Что дальше? Сука, что дальше?! Как это разгребать?! Как жить?!
Ебаный ад.
Апофеоз убогости этой ситуации в том, что вляпался я в нее, отстаивая свою сраную, мать вашу, мужественность. Самец, блядь. Показательно. Конченый ублюдок.
Размыкаю веки, но не челюсти. Последние клинит.
Агния Филатова. Бездумно скольжу по имени абонента большим пальцем. Раз, второй… Вызов. Гудок. Сброс.
Сука.
За ребрами уже онемение – заморозило фарш в камень. Это что, блядь? Единственный способ меня спасти? Боли похуй. Боль находит точку срыва в животе. Развязывая мне пупок, поднимается вверх. Бьется в лед. Лупит под дых. На обратной волне прокатывается ломкой по мышцам, а после, хер знает, кого наебав, добирается на каких-то перекладных до башки, распирает протухшую до размеров галактики, а там уж, практически беспрепятственно, стекает горячей пульсацией в кончики пальцев.
Вызов. Гудок. Сброс.
Егор Нечаев: Даже шанса не дашь? Все?
Отправляя, чувствую, как узел за пупком становится максимально болезненным. Аж темнеет в глазах. По телу расползается дрожь, еще через секунду его кидает в жар. Паника, которую я сам, сука, презираю, но никак не могу тормознуть, раскачивает все системы. Пока мой организм выбирает, от чего ему умереть – от разрыва сердечной мышцы, болевого шока или тупо от удушья – продолжаю строчить, в надежде, что Филатова прочитает, как прочла предыдущее.
Егор Нечаев: Бросаешь меня? Из-за того, что было «до»?????? Или так, удобную причину нашла? Напиши, чтобы знал, свободен ли сейчас, ок? Потому как я, блядь, в курсе, что такое верность. Я, блядь, умею ее хранить. Незыблемо.
Когда рядом с аватаркой Агнии появляется карандаш, оторванное от мира сего ебаное сердце, единолично принимая решение, определяет себе главную роль в моем, сука, убийстве. Я, сука, молюсь, чтобы успеть принять отправленный ею яд.
Агния Филатова: А что, там уже очередь? Не сдерживайся, Нечаев. Иди на хуй.
Упокоиться с миром не получается. На оторопях от посыла срабатывает отмена.
Я беру сигареты и медленно выхожу из машины. На ровных от непроходящего ахуя показателях курю. Нет, сердце, конечно, колотится, но все остальное явно стоит. Даже кровь, которая по факту должна летать, и та в какой-то аномальной зоне сгорает. С дымом хотя бы что-то раскручиваю.
С-сука.
Она меня послала. Меня послала. Еще один тревожный момент: в ее сообщениях нет привычных восклицательных знаков. Она не орет. Она даже не орет.
Я не знаю, что делать. Знаю только, что должен.
Возвращаясь в салон, пробую еще раз звонить.
Вызов. Гудок, второй… Сброс.
Вот этот второй дает мне надежду, которую я тут же использую. Сердце скачет, в край озверев, потому что на новой попытке Агния пропускает три гудка.
Зачем это? Зачем?! Просто тянет? Издевается? Дразнит? По-любому, дразнит.
Агния Филатова: Иди на хуй! С первого раза непонятно??? Хватит обрывать мне телефон. Тошнит, когда твое имя на экране вижу. Исчезни уже! Разруливай свою очередь, мачо, блядь!
Надежда сгорает в адском пламени ярости. Я снова теряю свою идентичность. Я, сука, не вывожу Филатову. Вероятно, никогда не вывезу. Не по зубам она мне.
Напрочь теряя понимание, в режиме ебучей тревоги тащу себя домой. Просто чтобы не сидеть. Без действий уже не мог. Загибался.
Черт знает, как добираюсь.
В гараже, ясен пень, первым делом хватает белка. Пришедший по мою душу демон предлагает пойти легким путем – утопить переживания в бухле. Сука, это прям база. Но каким-то шестым чувством я догоняю, что сейчас так нельзя. Хорошо помню то гребаное утро в машине… Ничего не решится. Только хуже будет.
Ломает. Ни стены, ни сигареты не спасают.
И…
Одной пагубной привычке я все же сдаюсь. Схватив мобильник, бомблю заряженными, чтобы разозлить Агнию.
Егор Нечаев: А че ты на меня накинулась? Обиделась, что не с тобой? Так ты не отбивайся, когда я к тебе подкатываю! Хотя нет… Нах надо! Тебя ебать – только хуй тупить.
Агния Филатова: Слышь ты… Слов на тебя жалко! Тупых учить, как мертвому дрочить!
И начинается перепалка, во время которой я не то что туго соображаю, не осознаю даже, где и в каком положении нахожусь.
Егор Нечаев: Ты, как не умела, так и не научилась себя вести с мужчиной. Не умеешь быть за ним. Если и попадаешь за спину, только долбишь. Любого подведешь под монастырь. Тебя, блядь, никто не выдержит.
Агния Филатова: Минусы будут? Главное, что твоя Эмилия умеет! Хорошо было, когда святая сосала? Женись!
Егор Нечаев: Конечно, хорошо. О тебе же думал.
Только после этого сообщения прихожу в себя. В прострации оглядываюсь и с работающим навылет сердцем допираю, что пора… Нет, не давать заднюю. Выходить на новую позицию. А там уж, как будет.
Агния Филатова: Умри, гад! Умри!
Напитавшись ее криками, как на духу вываливаю все, что удается выскоблить из подтаявшего за грудиной месива.
Егор Нечаев: Харэ обижаться. Мы, блядь, оба в курсе, что это не измена. Мы не были вместе. Просто давай вспомним все по сути сейчас, ок? Ты меня хотела посадить на цепь, а когда не вышло, начала вытирать об меня ноги и расписывать, как другому дашь. Ты мне сказала, что я больше на хуй не нужен – прям, как сейчас. Я был пьян, зол и, блядь, расстроен. На этом херовом сочетании мне и попалась Эмилия. Да, я в курсе, насколько это мерзко, но в тот момент я латался. Она идеально подошла, потому что с ней я могу быть главным. Потому что она, блядь, любит меня. Мне, блядь, нужно было, чтобы меня любили. Я, блядь, еще не понимал, что заменить не так просто. Это должно было доказать, что мне похуй на тебя. Не доказало. Если бы можно было откатить, я бы, блядь, откатил. Хотя глобально это и так ни хрена не значит. Я, блядь, не шарю, что тебе сказать. Может, и тупой. Пусть так. Но это максимально честный текст. Ничего откровеннее я, блядь, никому никогда не писал. И я, блядь, не собираюсь повторять подобное в отношениях. Хотя бы потому, что знаю цену. Я ее частично еще до того, как ты все узнала, выжрал. Я, блядь, боялся тебя потерять. И сейчас боюсь. Ты, блядь, нужна мне.
Это реально предел. Отправив, проваливаюсь в сомнения. В горле так саднит, что начинает таять лед в груди. Просыпается боль.
Да хуй она поймет! Зря только унижаюсь!
Агния Филатова: Ты ее любишь?
Егор Нечаев: Кого?
Агния Филатова: Эмилию!
Егор Нечаев: Нет. Точно нет.
Агния Филатова: Ты свинья.
Егор Нечаев: Да. Согласен.
Агния Филатова: А меня? Меня любишь?
И тут меня клинит. Закручивает спазмами и в животе, и выше – в раздробленной, на хрен, груди.
Егор Нечаев: Думаю, этот вопрос не для переписки.
Агния Филатова: Думаю, другого шанса ответить на него у тебя уже не будет.
На надрыве вдыхаю, и кислород раздувает по разрухе пожар. Выдохнуть уже не получается.
Набрав ответ, ловлю момент, когда текст расплывается, но я сцепляю зубы и вслепую тычу «отправить».
Егор Нечаев: Да. Люблю.
Эпизод сорок четвертый: Прощание.
Я сказал ей. Сказал. Запрет на хуй похерен.
Что чувствую теперь?
Я, блядь, дышу через дым. Втягиваю, выдыхаю и, сука, пытаюсь понять. Слизистые жжет, нутро забивает, сердце лупит, а по телу курсируют молнии. В некоторых узлах отчетливо бьются микроудары. Меня попеременно то рвет на волокна, то скручивает адский тремор.
Ок. Нет никакого ебаного смысла психовать. Ей похуй. Ей просто похуй. Надо это принять. Надо.
Растирая пальцами глазами, давлю больше, чем должен. Усиленно дышу.
Можно спросить. Че терять?
Типа: «А ты меня любишь?». Написать.
– Е-е-ебаный… – тяну на приходе лютого кринжа. Сиплый стон, которым я, сука, провожу себе вскрытие, заканчивается нервным, коротким и не менее рыхлым смехом. Рожу заливает жаром. – Че за жесть, нах...
Открываю глаза.
Концентрация внимания снова уходит на подсвеченные неоном полки. Цепляясь за бутылку крепкого ирландского виски, прикидываю, сколько бы грамм мне понадобилось, чтобы вырубить порядком измочаленную душу. Триста? Пол-литра? А сколько нужно, если на регулярную основу уйти? Так, чтобы какое-то время жить, не приходя в сознание? Прельщает дико.
Расчесывая висок и зудящую на перегреве бровь, ловлю рывками воздух.
От вибрации телефона так дергаюсь, что сердце выбивает. Гаснет, на хрен, все, а я двигаюсь. И проваливаюсь в глухое разочарование: сигнал не от Аги. Эмилия очередные зареванные фотки шлет.
Сука-а-а…
Резко пересобираюсь, когда в гараже появляется Илюха. Но он, один хуй, прозревает. Видимо, криво свежая склейка пошла.
– Че случилось? – спрашивает, всматриваясь в мое перекошенное табло.
А у меня край. Неперевариваемое уже под горлом. Понимаю, что хотя бы частично должен выплеснуть, иначе разорвет.
– У меня проблема. С Эмилией Ломоносовой, – едва это выдавливаю, заходит Ян. Блядь. Сердце сразу особый ритм берет. В режиме гребаного самоубийцы пашет. Поднимаю задницу, чтобы пожать старшему руку, и падаю обратно на диван. Ну и, ясен черт, теряю весь запас смелости, как только он занимает позицию напротив. Смотрит спокойно, без нажима, но я, учитывая то, что собираюсь рассказать, уже чувствую себя полным уродом. – Эм-м… Тут, короче, на днях неудобная ситуация произошла. Чисто случайно я ее выгулял в обход остальных.
– Ну ты и баран, – потерянно вздыхает Илья. И тут же с осуждением разжевывает: – В курсах же, что она тебя с сопливых лет любит. Куда лезешь? Хорошая девчонка. Зачем зря голову морочишь?
– Эм-м… – блею я реально, как баран. Отступать некуда, так я на месте топчусь. – Сам не знаю, как получилось. Но проблема не в этом.
– А в чем, блядь?
– Ну, туда-сюда… Она полезла ко мне в машине… И…
Брови Яныча ползут вверх, а меня промораживает.
– И? – подгоняет Илюха.
Я раскидываю на жестах – большим пальцем себе на рот указываю и, втягивая щеки, имитирую то самое действие, только бы не озвучивать. Типа так не настолько ущербно. Но при виде того, как старший убито прикрывает веки, понимаю, что надо идти до конца, не смягчая свою вину.
– Эмилия мне отсосала.
– Ты дебил?! – криком гасит Илья.
– Я не смог ее остановить.
Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь. Просто не знаю, как объяснить.
– Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает?
– Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам.
– Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой?
– Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет.
– И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет!
Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю.
– Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда.
– А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой.
Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил».
«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!»
Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь, уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду.
И тем не менее…
– На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства.
Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно.
– Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда!
С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы всплывать.
– Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. – Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог, она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет.
Вняв напутствиям, я покидаю наш гараж и направляюсь к дому Ломоносовых. Дохожу быстрее, чем хотелось бы. За грудиной волной стоит протест, но я заставляю себя миновать ворота, преодолеть двор, в котором знаю все, вплоть до узора чертовой плитки, и, потрепав завилявшего хвостом Кита, с коротким стуком войти в дом. Оглядываясь, принимаю груз воспоминаний. Здесь мы смотрели с Милькой телик, играли в настолки, бесились с ее младшей сестрой, набивали живот стряпней ее матери, пиздили, хоть она и тряслась от страха, у ее отца сигары и украдкой, пусть целомудренно и чрезвычайно постно, но неоднократно целовались. Я нравился ее родителям. Конечно, они не думали, что спустя годы я дам их идеальной дочери в рот. А может, и думали, но типа после штампа. Я сам думал, да. Но до определенного момента. До момента, когда всем моим ебанутым существом завладела Филатова.
Пришла пора со всем этим прощаться. Прощаться навсегда.
Ловлю торопливые шаги вниз по лестнице, и сердце сжимается. Ладони, сука, потеют. На спину ложится бетонная плита.
– Привет! – пространство разрезает переполненный радостью крайне громкий для Эмилии эмоциональный выплеск.
Сама она, несмотря на припухшее и все еще весьма красное лицо, выглядит такой счастливой, что у меня сводит нутро. В ее глазах горит надежда, которую мне, сука, прямо сейчас придется затушить.
– Привет, – отзываюсь сдержанно. Чувствую себя палачом. Не могу, блядь, улыбнуться. В глазах жжет, когда на нее смотрю. – Надо поговорить.
Эм взволнованно сглатывает и кивает. Рыская по моему лицу взглядом, явно ищет что-то определенное. Знаю, что не найдет, и самому становится еще больнее. Я же на собственной шкуре перенес безответку. Как бы пафосно сейчас ни звучало, но это хуже смертельной болезни. У безответки нет конца.
– Давай поговорим, – шелестит Милька. – Где тебе будет удобно? На кухне или в гостиной? Я подам чай. Утром как раз испекла вкуснейшие пряники…
Где мне будет удобно, блядь… Мне.
Чувствую себя пиздец каким конченным, но конкретно сейчас на усилении вины раздражает эта уступчивость. Какого хера ей не объяснили, что всему, блядь, есть предел? Этими качествами я восхищался? Почему лишь сейчас понял, что подобное ненормально?
– Не нужен никакой чай, Эм. Я ненадолго, – давлю тихо. – Иди сюда, – взяв за руку, увлекаю к дивану. Ее ладонь ледяная, охвачена бесконечным тремором. На автомате сжимаю, чтобы все это унять, и слышу, как она всхлипывает. Едва садимся, не справившись, начинает плакать. За ребрами снова скручивает, аж горит. Но я смотрю ей в глаза и говорю: – Прости меня. То, что случилось в машине – мой косяк. Я не должен был этого допускать.
Милька тотчас срывается на еще более бурные рыдания.
– Тебе не понравилось? Я сделала неправильно? – этими, охваченными истерикой, вопросами бьет сильнее, чем я мог бы предположить. – Я научусь! Всему научусь, только не уходи, умоляю! Не бросай меня, Егор! Я так тебя люблю…
– Дело не в этом, – с трудом выталкиваю, чтобы остановить ее. Смотреть на нее еще сложнее. Кажется, что глаза изнутри точат какие-то черви. – Дело в том, что я тебя не люблю, Эм. Не в том плане, Эм. Мне жаль. Клянусь, мне пиздец как жаль. Ты правда хорошая. Самая лучшая, наверное. Но я не могу. Хотел бы, но, блядь, не могу.
Идти на рывок, чтобы обнять ее, нужды нет. Она сама ко мне бросается. Заливаясь горькими слезами, вжимается всем телом. Руки за спиной скрепляет так, словно боится, что прямо сейчас будут отрывать.
– Это из-за нее?.. Из-за Филатовой?..
Мне становится тотально херово. Все настолько очевидно?
Молчу, потому как не понимаю, что милосерднее: оставаться честным или врать. Пару секунд уходит, прежде чем осознаю, что с ложью, даже во благо, пора завязывать, иначе ни одному из нас не выплыть на исцеление.
– Да, Эм. Из-за нее.
Она отшатывается, но практически сразу же возвращается обратно. Склеившись со мной, еще громче рыдает. Разрывая мне сердце, буквально бьется в каких-то конвульсиях, прежде чем находит силы спросить:
– То есть… Все? Это конец?
– Да, Эм. Конец.
Какое-то время она просто плачет, делая мою футболку напрочь мокрой.
Потом рвано, в надрыве, частит:
– Я знала… После нее ты стал смотреть иначе… Ты стал другим…
– Прости. Правда, прости, – шепчу, собирая ее волосы, прочесывая дрожащими пальцами и неловко поглаживая. – Я сам не хотел. Не понял, как получилось. Не знал даже, что бывает так. Мы с ней ни хуя не подходим друг другу. Она мне даже не нравится. Но, блядь… Люблю. Тянет исключительно к ней, так что волю теряю. Прости.
– Она тебя не заслуживает…
– Ты тоже заслуживаешь лучше, чем я.
– Нет! Я хочу именно тебя! Ты лучше всех!
– Нет, Милька, не лучше. Лучший бы не допустил того, что произошло в машине. Блядь, пообещай мне сейчас, что будешь думать о себе. Угождать другому, когда самой плохо – не норм. Пообещай, что пересмотришь эту хуйню.
Она отстраняется. Вытирая руками лицо, полосует мне душу болезненным взглядом.
– Ты беспокоишься?.. Разве тебе не плевать, что со мной будет?
– Конечно, нет. Ты… – запинаюсь, не зная, как выразиться. – Ты не чужой человек. Всегда дорога будешь. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Эм. Чтобы ты была счастлива.
Она вздыхает и, кивая, шепчет:
– Я тоже, Егор… Хочу, чтобы ты был счастлив, если даже с ней… Мне больно, но я понимаю, что ты выбирал не умом… Что так бывает… И насильно мил не будешь… Я вот не представляю, чтобы сейчас кем-то могла тебя заменить… Даже кем-то очень хорошим… Наверное, в этом жестокость жизни, что даже у умных сердце цепляется не там, где надо, а где ему вздумается. Если человек врастает в тебя, сложно вырвать.
– Да, Эм… Но иногда приходится. Главное – думай о себе.
Она кивает и пронизывает меня почти сухим, переполненным сочувствием взглядом.
– Ты тоже, Егор. Ты тоже, – бормочет с заботой, которая, увы, снова перекрывает личные переживания. – Твоя Филатова – та еще сука.
