Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 38 страниц)

Эпизод шестидесятый: На шаг в сторону.

Наутро у той самой скромной меня болит все чертово тело. Похоже, пьяный петтинг, несмотря на все еще большой перечень запретов, по своей интенсивности куда агрессивнее обычного.

– А че, кундалини не будет? – вяло бормочет Егор, когда я обозначаю, что проведу в ванной не меньше часа, приглушая голос не только сонной хрипотцой, но и частично подушкой.

Я задерживаюсь у двери. Несмотря на страшную головную боль, люто любуюсь им. Утро в этом плане – лучшее время суток. Нечаев выглядит максимально привлекательным и безумно сексуальным, расслабленным и настоящим, открытым и очень близким. Родным.

– У меня после ночи закрылись все чакры, – шепчу я. Голос звучит мягко, напоминает теплый шелест, и мне это нравится. – Никакая йога не поможет. Нужен целый комплекс процедур.

Подсвеченные залившим комнату солнцем ресницы Егора дрожат. Он часто, но при этом как-то медленно моргает, слушая меня. После неторопливого осмысления улыбается. Перекатываясь с живота на спину, с кайфом потягивается и, несколько раз подмигнув, с той же бархатной ленцой спрашивает:

– Этот комплекс, случаем, меня не включает?

Моему телу, вопреки измочаленному состоянию, пофигу, что ресурса у нас с ним в обрез. Оно, блин, реагирует гудящим возбуждением, вызывающим расслаивающийся звон в ушах. Черт возьми, у меня даже язык странным образом разбухает. Невзирая на жесткое обезвоживание, во рту резко становится не только тесно, но и чрезвычайно мокро.

– В каком плане?

Господи, зачем я спрашиваю?! Все же и так понятно.

– Какая там чакра в области промежности?

На этот вопрос мой организм реагирует выплеском определенных гормонов и резво ускоряющимся сердцебиением. Кожа загорается, создавая ощущение рассыпанного ранее по всей площади пороха, на который в один момент пыхнули огнем.

– Муладхара, – из-за разогнанного дыхания звучу отрывисто.

Нечаев же ухмыляется. Еще разок подмигивает и сообщает:

– Вот ее я бы мог тебе раскрыть.

Возвращая себе немножечко здравой иронии, складываю руки на груди и фыркаю.

– Скорее, протаранить.

Он смеется, и часть его мускулов сокращается. Особенно четко, конечно же, пресс. Но и вид груди и плеч – ох уж этот шикарный мышечный разлет! – нехило так эстетическим удовольствием накрывает.

Устав выгуливать своих рьяных мурашек, выскальзываю в коридор. Отгораживаясь от Нечаева с его потрясающим телом и не менее шикарным смехом, быстро закрываю дверь.

В ванной застреваю даже больше, чем на час. Все же ряд действий, когда приводишь в порядок и тело, и психику, довольно обширен. Но главное, что по итогу остаюсь довольна результатом.

Егор вскидывает голову, отрываясь от планшета, на экране которого, судя по звукам, идет запись какого-то хоккейного матча, едва я переступаю порог гостиной. Прижигает взглядом, буквально ставя тавро, как знак собственности, в районе моих сисек, бедер, протяжными мазками по ногам… Вцепляясь в планшет крепче, медленно разводит колени шире. Съезжает ближе к краю. И лишь после этого, втянув ноздрями воздух, следует взглядом к глазам. Там, спустя короткое замыкание, происходит фиксация.

Нечаев не пытается заигрывать, нравиться… На самом деле никогда не пытается. Но в его глазах я вижу неподдельный интерес, острейшую радость и хищную жадность.

– Наконец-то, – толкает с небольшим усилием, как бы проталкивая выдох через зажатые спазмом пути. – Я голодный, пиздец.

Меня клинит. Чувствую легкое замешательство.

Зачем он это говорит? Разве не должен сказать, как хорошо я выгляжу?

– Так и поел бы, – швыряю с плохо скрываемым раздражением. Он ведь даже не одет. До сих пор в боксерах валяется. Только из спальни переместился в общее пространство. – Ты час сидел, что ли?

– Ну да. Че не так? Ты же просила тебя не дергать.

То, что происходит сейчас – полнейший бред. Он не понимает, чего я хочу от него, я – чего хочет он. Какое-то время тупо таращимся друг на друга, ощущая, как по мере закипания крови возникает напряжение в воздухе.

– Ты же не думаешь… – выпаливаю, пытаясь собраться с мыслями. От возмущения немножко ведет. Даже слегка задыхаюсь. – Ты же не ждал, что завтрак буду готовить я?

Всю нашу расшатанность резко сносит, когда Егор без пауз заряжает:

– Вообще-то ждал.

В его голосе, несмотря на вышколенную сдержанность, слышны обиды, претензии и… И как бы ни хрена себе!

– С фига ли ты решил, что я должна?

– Может, потому что ты женщина, нет?

– И что с того? Я не для кухни, ясно тебе?!

– Я, блядь, в курсе, что ты ни хуя не умеешь, – припечатывает, якобы с пониманием. И тут же добивает: – Не думаешь, что самое время начинать учиться?

Меня, мать вашу, прям нахлобучивает, так кроет.

– А дело не в том, умею я или не умею, Егор… Ты, блин, вообще с головой не дружишь, что ли? Я учиться этому не собираюсь! Тяги нет, ясно?! Это не мое! И не втирай мне про обязанности! Даже не думай! Тем более, хах, с утра пораньше! Провоняться какими-то яйцами, чтобы ты с пустым желудком на пары не шел? Как бы… Ни хрена себе мотивация! Бери и готовь! Меня не впутывай! Мне без надобности!

– Ну, в таком случае я, блядь, еще подумаю, жениться ли на тебе, Ага, – оповещает он грубо, прежде чем швырнуть планшет на диван и подняться.

Я принимаю это как удар. Сердце, наполнившись какой-то фигней, становится непосильно тяжелым. Скачет, черт возьми, зайцем! Со скоростью, которая настолько большая, что, кажется, в процессе стирает его.

– Это звучит так, словно ты на кухарке жениться собирался! Словно тебе, Нечаев, на меня как на человека тупо насрать! – рявкаю ему в спину.

Он тут же оборачивается, резко шагает назад и на ходу кроет ответкой:

– Это, блядь, твои слова минуту назад прозвучали как полный похуизм. Это тебе срать на меня.

– Неправда! Чертов завтрак – не показатель! Под моими ребрами килотонны чувств! Вот они – показатель!

Из-за слов Егора их, словно бы толстыми, как канаты, нитками да тупой иголкой, кто-то решил прихватить. Прихватить и стянуть! В животе путается болезненный узел, который я, как ни стараюсь, не могу распустить.

– Ты долбаная эгоистка!

– А ты долбаный душнила! Старый дед! Дубина! А-а-а!.. – ору, хватаясь за голову. И еще жарче кричу: – Я люблю тебя, как эгоистка! Как часть себя, идиот! Это запредельно сильно!

На его подстанции авария – по глазам вижу. Он на ходу ловит мои губы. После хватает меня, раскачивает… Задабривая его, ныряю ладонью в боксеры и сжимаю пальцами тугой и горячий прут члена. Пока целуемся, с бешеной энергией поглощая друг друга, активно работаю рукой, заставляя Нечаева кончить. Ну как заставляя… Он не сопротивляется. Прежде чем излиться, стягивает трусы и направляет выброс на меня.

Скрипнув зубами, молча иду переодевать блузку.

Когда возвращаюсь, Егор уже в прихожей подпирает спиной стену.

– Ага, опаздываем. Двадцать минут до начала, а нам только ехать тридцать пять, – информирует небрежно, попутно копаясь в телефоне.

Сердито его оглядываю – кроссовки, черные джинсы, серая футболка, рассеянная улыбка… И решаю, что мне категорически не нравится Нечаев после оргазма. Слишком расслаблен! Люблю, когда ему аж челюсти от напряжения сводит!

– Все потому что ты капризничал, как ребенок… И испачкал мне одежду, – вздыхаю, незлобно его покусывая.

Берусь за рожок, чтобы обуться, когда он отрывается от телефона, подходит, забирает его у меня… Шлепает по попе и резко приседает, не позволяя никак среагировать. Поддевая задник туфли, спокойно помогает мне вставить ногу.

– Ты дрочила мне, чтобы я отъебался с едой, – напоминает исключительно ровно.

Мое лицо вспыхивает. Уверена, это видно даже сквозь тон. Но Егор все еще внизу, а я задираю голову.

– Не из-за этого.

– Из-за этого.

– Ладно, – сдаюсь со вздохом. – Продержишься до обеда?

– Хер там.

– Ты неимоверно бесячий.

– В сравнении с тобой, Ага, я – святой дух.

– Аминь.

– Все, поехали. А то после пар еще убираться… – роняет, заглядывая в гостиную, в которой после вечера остался бардак.

– Я не буду убираться! Не собираюсь! – тут же взрываюсь я. – Найми кого-то! Можешь себе позволить!

– Мои родители могут себе позволить, Ага. Не я.

– Не прибедняйся!

– Давай, пошли, – выгоняет меня из квартиры. – После пар решим. Вместе.

Я злюсь и активно это демонстрирую на протяжении всего пути. Еще сильнее взрывает, когда Егор, вместо того, чтобы встать со мной в ряды выстроившихся во дворе института первокурсников, подведя меня к ним, уходит в кафешку, которую мы видели, когда подъезжали.

Голодающий!

Распихав толпу, пробираюсь к первой линии. Поворачиваю голову, чуть ее задираю и свободно встречаю пристальный взгляд незнакомца. Он высокий, ничуть не уступает Нечаеву… На этом схожесть заканчивается. Парень светловолосый, у него модная стрижка, зеленые глаза и чересчур правильные, в чем-то даже мягкие черты лица. Он классически красив.

– Тоже на физико-технологический?

Задавая этот вопрос, синхронно давит взглядом другой, основной: «Ну ни хрена ж себе!».

– Да, – говорю я, мстительно улыбаясь. Мстительно по отношению к Егору, конечно же. Не к этому чуваку. Чувак меня мало интересует. – Привет.

– Привет, – расплывается в ответ, вовсю светясь счастьем. – Я Мирон.

– Агния Филатова, – снисходительно представляюсь я.

– О, а я Зимин. Моя мать декан факультета. Сейчас выступает, кстати.

– Сочувствую, – обрываю это тупое хвастовство. – Мне пришлось отучиться в гимназии, директором которой был мой отец. Кроме него, там фигурировали мои мать, бабушка и дед.

– Ого…

Пока Зимин подбирает челюсть с плитки, рядом со мной возникает Нечаев с набором из кофе, дымящей сигареты и убийственной рожи. Один из ярких бумажных стаканов достается мне. Я как раз отбираю у него курево, когда он, не спрашивая, втюхивает пойло.

– С ума сошел… так отмечаться… – шиплю тихо, незаметно выбрасывая сигарету.

Егор не реагирует. Точнее, реагирует, но по другому поводу.

– Уже знакомишься? – сипит приглушенно, но с наездом.

– А что? Нельзя? – ощетиниваюсь я.

– Почему нельзя? Можно, – цедит сквозь зубы, толком не глядя на меня. На Зимине сфокусирован. Прям давит его взглядом. – Ты кто?

Я закатываю глаза. Не без довольства, конечно.

– Зимин Мирон, – бодро отбивает сокурсник.

– Слушай сюда, Зимин Мирон. На шаг в сторону отошел.

Сокурсник на пару секунд зависает. Кажется, вот-вот быканет в ответ… Сзади доносится взволнованное шушуканье. Но нет. Зимин, выдерживая взгляд Егора, отступает.

Я ловлю губами трубочку и, сосредотачиваясь на сцене, с нескромной улыбочкой тяну свою матчу.

Эпизод шестьдесят первый: Сплоченность.

– Если говорить проще, электрическое поле – это область, в которой заряды взаимодействуют на расстоянии. Напряженность поля обозначается буквой Е. По сути… – преподаватель замолкает, устремляя жесткий взгляд в конец аудитории. Туда, где полным ходом идет веселье – на ряд у стены, занятый парнями и одной крайне пиздливой особью женского рода. Она всех и развлекает, без конца болтая и отвратительно громко смеясь. – Что это за сила, девушка? Вижу, вам есть что сказать. Поделитесь.

Я сжимаю карандаш, видя, как при этом белеют пальцы. Внатяжку тяну ноздрями кислород. Сердце так валит, что по ребрам идут вибрации. В уши проходит отдача, создается эффект шипящего, будто потерянного эха.

Я медлю.

И все же оборачиваюсь, чтобы вместе с остальными взглянуть на растрепанную краснощекую девицу с выжжеными прядями жиденьких волос, которые сейчас липнут к лицу.

Выглядит жалко. Но мне ее не жаль.

Как мне может быть ее жаль, если среди парней, которых она так усердно развлекает, Егор? Пульс подскакивает, напоминая тиканье долбаной бомбы, едва встречаюсь с ним глазами. Тело пронизывает разрядами стресса.

Первой парой была информатика, и Нечаева препод с этой крысой посадил, дав им общий проект. Я с трудом вынесла, стараясь не следить слишком рьяно за тем, как они общаются. Сделала вид, что увлеклась своим проектом в паре с каким-то лошком. На перемене мы не пересекались, потому что я гордо скрылась в уборной, а Егор, не дожидаясь, свалил с парнями на перекур. Думала, сядем вместе на физике, но он заявил, что первая парта – не для него. Хотел, чтобы я с ним на галерку ушла. Я, разумеется, тоже в позу встала. А вот белобрысая тварь побежала как миленькая. Прилипла к нему глазами, не скрывая своей полоумной втресканности! Готова была заскочить на него при первой возможности.

Так что нет. Никакой, блядь, жалости.

Подпитанная гребаной ревностью темная сторона моей личности так разрастается, что частично поглощает светлую. Того, что остается недостаточно, чтобы проявлять милосердие. Этот клубочек сам от ужаса дрожит. В таком состоянии я способна на разрушения. Помнить о том, что здесь драку не простят и сразу отчислят, все сложнее. Ярость заливает даже мозги.

– Айдын Нурланович… Это ведь лекция… – блеет белобрысая, стараясь выпутаться. – Вы не должны задавать вопросы.

Айдын Нурланович – молодой, но смягчить себя не дает. Наоборот, с этим замечанием становится еще суровее.

– А вы не должны болтать. Я буду спрашивать каждый раз, когда замечу, что мне кто-то мешает. И при отсутствии правильного ответа – выгонять. Вы готовы дать свой?

– Это сила… действующая на единичный положительный заряд… – мямлит девица с паузами.

Отвечает только потому, что ей подсказывает Нечаев. Мой, блядь, Нечаев! Вижу, как он, окинув пигалицу быстрым взглядом, едва заметно шевелит губами, помогая ей закончить чертову мысль.

С какого хрена, блядь?! Как он смеет ее спасать?!

– И? – давит Айдын Нурланович, заставляя дурочку продолжать. – Чем ближе этот заряд к источнику поля, тем?.. Продолжите.

Белобрысая бросается к Егору, отчаянно моля его взглядом о новой помощи. Выкусила же, где можно ее взять!

И он, конечно же, не задерживается. Потирая губы пальцами, подается чуть ближе и подсказывает.

– Тем сильнее воздействие, – повторяет эта гребаная сука.

Внутри меня нарастает самая очевидная боль. Я готова вскочить на ноги и кинуться к белобрысой, чтобы вцепиться ей в лохмы и выдрать все до последнего волоса.

В ушах шумит. По телу бешено носится кровь.

С трудом различаю слова препода. Он продолжает лекцию.

– В физике в принципе многое сводится к расстоянию. Если поместить заряд в поле, он начнет двигаться. И, как правило, двигаться туда, где ему энергетически выгоднее.

Руки трясутся. Я отбрасываю карандаш и хватаю телефон. С влажной пеленой на глазах резко набиваю текст.

Агния Филатова: Она тебе нравится?

Подбирая слезинку у края левого глаза, который у меня, похоже, тоже начал дергаться, вновь оборачиваюсь, чтобы успеть поймать эмоции на лице Нечаева при чтении сообщения. Он хмурится. Вскидывается. При взгляде на меня сердито подбирает губы и с каким-то разочарованием качает головой. Мне же в моменте чудится, что у нас не было разговоров про любовь, что мы не живем вместе, что не собираемся пожениться… Что чертов мир разлетается!

Агния Филатова: Может, третьей к нам возьмешь? Она точно даст! С порога! И готовить, наверное, умеет!

Меня несет. Я даже не думаю. Просто пишу все, что выталкивает боль. Из-за нее уже вовсю колотит.

Агния Филатова: Вижу, вы весь день прям оторваться друг от друга не можете! Она спокойная? Тебе легко? Весело?

Егор Нечаев: Городишь какую-то хуйню.

Егор Нечаев: Уймись.

Все, что он мне пишет.

Уймись.

Вместо того, чтобы сказать, что любит меня одну, что я единственная, что важна исключительно сильно, а другие и даром не нужны.

Идиот.

Отворачиваюсь. Откладываю телефон. Пытаюсь сосредоточиться на курсе, который так хотела слушать именно у этого преподавателя, а не на предвестниках того, что я вот-вот взорвусь.

– Айдын Нурланович! – кричит какой-то выскочка, вклиниваясь в паузу между блоками лекции. – А мы будем разбирать причины аварии на Чернобыльской АЭС? Ну, с точки зрения физики реактора…

Преподаватель задает встречный вопрос:

– Фамилия, группа? Представьтесь, пожалуйста.

– Вадим Сикорский. ФТ-12.

– Сикорский, – повторяет с четким осознанием ситуации. – Понял. Видел ваше личное дело, – информирует, вызывая шепотки. Тут же поясняет: – Грешу такой привычкой – просматриваю личные дела новоприбывших. В курсе, что среди вас есть достаточно прошаренные ребята, – говоря это, задерживает взгляд, выделяя меня.

Это приятно. Это, блин, греет, как частичка необходимой мне исключительности. Но, увы, ее бессовестно мало.

Видимо, потому что не от того человека исходит.

Меня мог бы признать целый мир… А я Нечаева хочу.

Боже, как больно!

– Подготовка некоторых из вас не может повлиять на программу. Сейчас будет база. Причины аварии на ЧАЭС и прочее – это если дойдете до ядерной физики.

– Если? Что-то вы в нас совсем слабо верите… – шутит Зимин.

И Айдын Нурланович усмехается.

Но отвечает вполне серьезно:

– Это объективная оценка. Все, однозначно, не дойдут.

Мне, как ни странно, плевать на это заявление.

Я вновь теряю фокус, уходя в себя. Туда, где болит. На фоне этой боли, в момент адского сжатия груди к горлу подползает парализующий страх.

Что, если Нечаев уже меня не любит? Или любит не так сильно?

Едва срабатывает звонок, собираю все свои вещи и вылетаю из аудитории. Раньше чем это делает все еще объясняющий что-то препод.

С горящими щеками устремляюсь в уборную.

Только закрываюсь в кабинке, снаружи раздаются какие-то визги и треволнения. Сразу после следует стук в мою дверь.

– Это я. Открой.

Его, черт возьми, не заботит, что я тут могу личными делами заниматься?

Но, блядь… Проблема не в нем. Проблема в радости, которую я ощущаю из-за того, что он пришел.

Нервно дрогнув, с бурным вздохом откидываю защелку.

Сердце вылетает. А Нечаев еще и теснит в пространстве, шагая в чертову кабинку и запираясь. Я должна разозлиться! Но внизу моего живота начинает клубиться, царапая и обжигая стенки, саднящий жар. Он заводит меня. Настолько, что мне срать на место, в котором мы находимся.

– Вообще уже?.. – толкаю, чтобы сбить горячечное напряжение, которое возникает из-за взгляда, которым он меня присаживает. Но уже через секунду сбиваюсь. – Какого черта ты ржешь?! – захлебываюсь возмущением.

Егор мотает головой, наклоняя ту, чтобы спрятать лицо и при этом продолжая смеяться. Подступая, нагло скользит лапами по моим бокам. Я, естественно, отбиваюсь. Скрывая все реакции на него, до последнего пытаюсь отпихнуть, пока он не фиксирует у стены рядом с гребаным сливным бачком.

– Напрочь, блядь, охамел?! Пусти сейчас же! Ржет тут еще! Иди спасай свою припевалу, а то еще потеряется где-то в коридоре!

Не могу сдержать дрожь… Он ведь колет мою щеку щетиной и прижигает ее губами.

– Ты такое несешь, как не ржать? – шепчет, запуская по моей коже молнии.

Целует. Я плыву от кайфа, но из принципа толкаюсь и кусаюсь.

– Ты поправлял, стоя рядом с ней, член! А она зырила, вся слюнями изошла!

– Я из-за тебя поправлял, – отражает, присасываясь к моей шее.

– Она пялилась!

Егор грубо фыркает.

– На тебя, блядь, вся группа третий день лупится, – гаркает приглушенно. – Я же, сука, как-то терплю.

И снова впивается мне в шею, явно вознамерившись притянуть к накачанным им шишкам всю кровь.

– Драться здесь нельзя, – давлю я запыханно.

– Себе свой совет посоветуй.

– Если тебя отчислят, я умру… – обрываю речь, пропуская стон, потому как Нечаев задирает на мне юбку и лезет пальцами в трусы. – С ума сошел? – спрашивая это, сама звучу как шизанутая.

Смешно так… Но расхохотаться мочи нет.

Егор затыкает мне рот жестким поцелуем и начинает активно елозить по точке, которая вмиг врубается в процесс на всю, мать вашу, мощь.

Ситуация – овуляция. Из меня вытекает медовая жара.

Плевать, что снаружи все слышно. Расходимся на пару с Нечаевым с животными звуками. Даже угрожаем друг другу.

– Если тебя так кто-то тронет, башку оторву, Филатова.

– А я тебя кастрирую, Нечаев… Да, да, да…

– Ты кончаешь? Хочешь?.. Или оставить так до вечера?.. У меня сегодня сдвоенная… – последняя информация касается тренировок по хоккею, которые у него стартовали в первый же день сентября. – Поздно буду…

– Хах… Думаешь, я стану ждать?.. Уже сейчас между ног осиное гнездо… Сама себя раз пять доведу!

– Сучка… Я хочу трахнуть твое гнездо… Хочу сунуть в тебя член… Хочу, блядь, чтобы твое гнездо приняло мою форму… Форму моего члена… Чтобы у тебя, блядь, заклинило челюсть, перестал закрываться рот…

– Долбаный извращенец… Тебя же разнесет… А-а-а… Я… Я-я… Я люблю тебя, – рожаю со стоном, разлетаясь на миллиарды частиц.

Нечаев шумно выдыхает мне в шею и, бросаясь зацеловывать лицо, с совершенно другой тональностью по-мужски нежно шарашит:

– Тоже тебя люблю. Люблю. Моя девочка. Моя.

Вынув пальцы, хлестко бьет меня, мокрыми, по заднице. Сжимает ее и снова скрипит, покусывая ухо:

– Приготовишь мне после тренировки пожрать?

Я стону. Уже без удовольствия. Морщась, зачем-то киваю. Наверное, мозг еще виснет.

Егорыныч смеется, собирая внизу моего еще тяжелого живота чертовых бабочек, и снова зализывает мой рот.

Покидая кабину минут десять спустя, он на мне оставляет букет из засосов, я на нем – свою красную помаду. Метим друг друга, как только можем. И все равно психуем. Дико ревнуем, не зная, как еще обозначить свою собственность.

– Я попаду в ад, – вырывается у меня уже на следующей паре, после ментальной расчлененки нескольких глазастых профурсеток.

– Я с тобой, – цедит Егор.

Такая сплоченность мне по душе. Это прям наше. Рвать друг друга, и оставаться вместе.