Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы.
Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида, гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого, к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до конца света остались считанные минуты.
Несется со мной на руках.
Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от самолета.
Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный отсчет.
Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам мир кто-то взял и замедлил.
Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий.
Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм, врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! – выходит на экстремальную рабочую мощность.
Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю.
Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей.
Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный, удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся. Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое.
Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию.
Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух, энергию, разум и душу.
На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью, кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи, пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь. Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями.
Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска.
Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей.
Взрыв неизбежен.
Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти, стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов, воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый.
Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с крутых плеч.
Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье – платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв.
– Ты что?!.. – ору на хрипе.
Этот крик – просто вспышка. Резко детонирует в пространстве и почти сразу же гаснет, стоит нам лишь скрестить взгляды.
Гипнотический зрительный контакт создает сакральное энергетическое поле, в котором нет места мыслям, правилам, условностям и иллюзорным ценностям. Есть только чувства и неистовая потребность в ощущениях.
«Да похер же…» – постановляем относительно платья за время паузы.
И снова друг на друга набрасываемся. С еще более яростным голодом. Он просто становится жарче, ненасытнее, опаснее. Безжалостно дорываем платье, полностью избавляя меня от него. В корсете и трусах остаюсь, когда по ковролину глухо скачут запонки Егора. Растерзанная нами рубашка, наконец, покидает его раскаленное, бурно вздымающееся тело.
Он жадно мнет ручищами мои ягодицы и жмет меня к себе, через белье насаживая на свой огромный сук. Ни на миг не разрывая поцелуя, освобождает из чашек грудь, ласкает ее и трет ребром ладони между ног – все это хаотично, в процессе неразрывной сцепки. Напирая, Нечаев непрерывно проталкивает нас вглубь номера. На ходу ломая траекторию, с диким нетерпением дергает пряжку ремня, сами брюки и боксеры… Одежда застревает где-то в районе его колен, мешая двигаться, но мы одержимо тащимся к цели, пока задняя поверхность моих ног не врезается в основание кровати.
Тяжело падаем на матрас. Я на спину, он – в последний момент подставив руки для упора, сверху.
Лишь после этого Нечаев, изловчившись, зло стягивает с себя остатки вещей. Следом, общим рывком, мы освобождаем от трусов меня. Метры фаты просто сминаем в ком и швыряем к изголовью. Корсет, безрезультатно с ним повозившись, тоже оставляем.
У нас совсем мало времени. Совсем мало времени.
Мать вашу. Его просто нет.
На Егоре остаются черные носки. Плевать.
Совсем мало времени, но мне хватает двух секунд, чтобы выцепить наготу Нечаева визуально и в полной мере возликовать: сегодня я стала обладательницей совершеннейшего из рода мужчин! Хватая сильнейшего за член, сладко мандражирую от объема, веса, мощности и оттого, как люто эта машина на меня реагирует. Адское напряжение пробивается, перекатывая и раздувая мускулы безупречного мужского тела. Проступает на лице, жестко заостряя черты. С горячим выдохом вырывается через ноздри. Мерцает хищным блеском в глазах. И вытекает родниковой каплей из до предела налитой головки.
Торопливая стимуляция вызывает у Нечаева низкие животные хрипы и еще чуток пахучих осадков. Не выдержав давления, он резко отцепляет мою руку и вместе со второй пришпиливает к матрасу по сторонам от моей головы. Грубо раздвигает коленом мне ноги. Я не возражаю, конечно. Не до церемоний. Сама подтягиваю их вверх, раскрываясь, словно перевернутая на спину лягушка. Почти как на том фото, которым дразнила, когда наша война приобрела сексуальный характер.
– Так ты хотел?..
Ловлю взорванный, отчаянно-сумасшедший взгляд Егорыныча, который курсирует по телу и вспарывает жаром конкретно там – на раскрытой сердцевине. Знаю, что у меня по самым строгим меркам идеальная анатомия, но конкретно сейчас чувствую себя перезрелым плодом: распухшим, сочащимся, слегка вывернутым.
– Блядь, – слышу исходящий из груди Егора утробный рык.
Это и является ответом. Первобытная часть Нечаева не умеет разговаривать. Зато он умеет любить физически – каждое прикосновение, каким бы алчным оно ни было, несет в себе чистый заряд удовольствия. Тот самый тротиловый. Грозные лапы Егорыныча запускают по моему телу пронизывающую до костей судорогу. Смертность от этой бомбардировки на порядок выше, чем у всего, что было между нами прежде, но, блядь, она та-а-ак возбуждает.
За миг до того, как мой рот сминается властным поцелуем, чувствую, что рухнувшая на меня плита обладает сверхчеловеческим сердцебиением. Поймав Нечаева в захват, словно мы на татами – руками и ногами, от избытка ощущений несколько раз всхлипываю, а затем, на тех же излишках, протяжно мычу. Мое собственное сердце, конечно же, бьется с не меньшей дурью, и непосредственная близость делает свое дело… Поймав общий ритм, наши главные органы, смещаясь еще ближе к центру грудных клеток, примагничиваются, чтобы создать феноменальный планетарный резонанс.
Гул такой, черт возьми, мощный, что способен расколоть земную кору. Что уж говорить о нас? Он вибрирует в наших телах на той самой фундаментальной частоте, которая сдвигает тектонические плиты и рождает новые материки. Естественно, нас трясет. С единой силой.
Нас намертво вжимает друг в друга.
Рот Егора, бесперебойно обрушивающийся на мой, душит, клеймит, выжигает, заставляет его принимать, даже если бы я вдруг не хотела. Этот напор мной бесконечно любим, чертовски мной одобряем. Он воспламеняет все тело, делая меня напрочь дурной. Мы сплетаемся языками и тремся ими с такой интенсивностью, что создается статика. Она и стреляет в и без того поплывший мозг искрами.
Наши рты разлепляются и в ту же секунду ощущаются неполноценными, неспособными друг без друга существовать. Я, блядь, задыхаюсь и с нарастающим шумом хапаю губами воздух. Егор же еще чуть отстраняется. Смотрит, утаскивая в свою темноту. Эта темнота по факту – головокружительный калейдоскоп похоти. Без всякой йоги раскрывает чакры.
Мы, не сговариваясь, на одних инстинктах перестраиваем наши тела – я выгибаюсь в пояснице и поднимаю вверх таз, а Нечаев, привставая на колени, ладонями по моим бедрам фиксирует угол.
Точно то, что он хотел… Максимальный доступ. Идеальная мишень.
О Боже, Боже, Боже… Бо-о-оже! Я хочу член своего Егорыныча. Адски хочу.
Стенки влагалища настолько отекли от приливших жидкостей, что я отчетливо чувствую тесноту, словно там уже что-то есть… Словно я уже наполнена. Ох, черт, это ощущение очень плотное, горячее и ноющее.
Что же будет, когда во мне реально окажется член?
Страха нет. Ничуть. Только зверское любопытство и бешеная жажда.
Так что, когда Егор, повозив по щелке дробно пульсирующей головкой, направляет член ко входу, ликую как никогда. Готовясь его принять, каждый миллиметр моего тела приходит в состояние тотальной мобилизации. Психика, сопутствуя, врубает разгоняющийся саундтрек, который, между прочим, силами моего же организма создается. Все функции, даже скрытые, становятся одуряюще громкими. Они, черт возьми, обостряются до звона.
У нас совсем нет времени!!!
Глаза в глаза. Соединение всех сфер.
Предельное, быстро становящееся невыносимым давление. Рывок. И долгожданная боль.
Нечаев безжалостно, одним единым движением, слегка присаживаясь и напрочь игнорируя сопротивление девственной плоти, за раз вбивает в меня весь свой потенциал. Я крайне четко чувствую прорыв, конечный удар и высвобождение какой-то безумной, вероятно, блядь, реально ядерной энергии.
Да ну, на хрен!..
Горячая волна боли вышибает из легких воздух и неестественно затискивает ребра. Против таких варварских лишений выступают не только легкие, но и сердце. Оно в моем теле самое безбашенное и решает вопрос исключительно как гопник – с силой валит в капкан. Задрожав всем своим телом, тяжело опускаюсь на задницу. Соскочить с члена это, конечно, не помогает. Егор падает за мной, создавая впечатление, что все: мы реально, вовсе не метафорически, связаны в одну фигуру. Я, мать вашу, как шашлык – крепко сижу на шампуре. Внутри все мучительно теснится, чтобы дать ему место. Кажется, если прямо сейчас потянуть назад, вырвет с мясом.
Егора от этой кощунственной тесноты тоже по полной ведет… Вижу это по неестественной красноте его лица, которая постепенно сходит пятнами жара на часто и резко вздымающуюся грудь. По жутко раздутым по всему телу венам, которые, кажется, готовы взорваться. По тому, как судорожно и при этом дико сипло он хватает кислород. Его рот в принципе закрывается, лишь когда он накрывает зубами верхней челюсти нижнюю. Под губой после таких действий остаются не просто борозды, а проколы.
Что-то не так?
Боже мой, надеюсь, все так!
Потому что сейчас нельзя тормозить. Мы слишком долго этого ждали, слишком много друг другу наобещали. И что же? Признаться, что не готов/не готова к работе под нагрузками??? Да ни за что! В эксплуатацию принято! Все! Допуски все на месте!
Вот я Нечаева, когда он предпринимает попытки сдвинуться, и не отпускаю. В этот раз беру в захват не только руками-ногами, но и вскрытым им влагалищем. Поскуливая от болезненно-жгучей сладости соединения, начинаю сама на нем раскачиваться. Намереваюсь разносить свой сосуд Пандоры, как туфли, не думая о потенциальных кровавых мозолях. На физическом уровне чувствую, что мое тело уже реагирует на травму, направляя туда стремительный поток эритроцитов, макрофагов и лимфоцитов, призванных спасать, латать и заживлять.
– Блядь, Ага… Я же кончу сейчас… – рыкает мой Нечаев.
Вижу его потемневшие до сплошной черноты глаза, и из легких окончательно вытесняет дух.
Со скрипом, но трахаю его… Наши тела ходят, как части задубевшего механизма, который забыли смазать. Хоть мы и мокрые, Боже мой, буквально везде, создается впечатление, что эти жидкости ни фига не скользкие. Каждое движение создает удушающее трение.
– Кончай… Я хочу это почувствовать! Я такая наполненная тобой, Нечаев! О, Боже мой, наконец, ты внутри меня! Боже мой! Это божественно прекрасно! – шепчу подрагивающим голосом, с такой силой зажимая Егорыныча бедрами, что аж выдавливаю из него грубый, охренительно-будоражащий стон. – Я люблю твое тело, твой член, твою душу… Всего тебя, Нечаев! – продолжаю, оглаживая его каменные плечи и пробегаясь пальчиками от натянутой жилистой шеи до взмокшего затылка. – Но особенно сильно я люблю вот это новое качество… Когда ты женатик. Когда ты мой. Это та-а-ак возбуждает. Хочу, чтобы ты трахал меня, Егорыныч. Использовал. Ярил. Ломал. Брал. Клеймил. Покорял. Только ты, Нечаев. Только ты! Мой единственный. Мой муж, – говорю отрывисто и жарко, будто в бреду.
Между ног становится настолько горячо, что пылает даже анус. Двигаясь, временно сбиваю зуд, но общий градус напряжения непрерывно растет до состояния грандиозного воспаления.
– О, Боже мой… – стону, дергаясь в легких сексуальных конвульсиях.
На ногах не то что пальчики поджимаются. В судорогах обе голени. Под коленками со страшной силой колет. Ощущение, что меня вот-вот разорвет.
Егор снова рычит и, впиваясь в мои бедра, стопорит возню. Потом резко приподнимает мой таз вверх, отрывая от постели прямо насаженной на его член. Свободной рукой сгребает и выдергивает из-под нас покрывало, на котором расплылось огромное пятно моей девственной крови. Отшвыривает его прочь и, бросив меня обратно на простыни, раскладывает по своему усмотрению и пригвождает.
– Все. Держись, – выдает в самые губы и, выпуская весь свой ядерный потенциал, делает первый сокрушительный толчок.
[1] Здесь: шаттл – космический челнок.
Эпизод восемьдесят пятый: Триумф.
В чем смысл жизни? Быть полноценной частью чего-то большего. Семья, хоккей, команда, общество – я везде вписывался. Без вопросов впрягался за своих, страховал, тащил. И мне реально нравилось. Я же, блядь, ровный. Полезный. Быть винтом, пускай местами и ведущим, в огромном механизме – самое то.
Но правда в том, что пять лет поверх всех этих высоких материй крепко держалась одна мелкая тупо шкурная цель.
А Г Н И Я Ф И Л А Т О В А.
Я бежал и бежал. Без остановок, как завещал отец. Где-то путался, где-то выдавал ложные виражи, где-то сходил с курса… Но раз за разом возвращался.
И вот я ее взял.
В пизду тормоза. И я весь – туда же. Грубо врезаюсь и разбиваюсь.
Истошный рев гудка, и не менее резкое – ту-ду-ду-ду-дум… В башке воют сирены. Те самые оглушительные сирены, которые врубают на стадионе, когда шайба залетает в ворота.
ГО-О-О-О-О-О-ОЛ, МАТЬ ВАШУ!
Пока Агнию кроет боль, меня, блядь, кроет адреналиновый криз. Первое ощущение, что через тело пропустили промышленный ток. На мощном ударе, сотрясая всю массу, он сливается вибрирующей силой в член, а на обратке долбит в грудь. В легких, ясен хер, мгновенно кончается воздух. Пытаюсь натаскать свежего, но вставший в глотке жесткий ком этой возможности лишает напрочь. Еще и сердце, сука, надрываясь, так наваливает, что кровь в натянутых венах разгоняется до какого-то исключительно смертельного давления. Ребра, к чертям, выламывает. Виски забивает. На глаза падает плотная пелена. И на тело тут же, прямо поверх внутреннего горения, накатывает ледяная волна. Заметнее всего крупная позорная дрожь фигачит по упертым в матрас коленям и по пальцам, которыми держу Немезиду. Рожу и спину при этом заливает липким кипятком.
Ебейший аттракцион. Как ни готовься, неожиданный.
Я, может, и неосознанно, но шел к этой победе пять лет. Пять, сука, лет. Понятное дело, все эти годы что-то копилось – какая-то чумовая энергия. Я прессовал ее внутри, как нестабильный уран. Временами доходило до взрыва, но, верняк, не в главном хранилище, ибо то, что происходит сейчас… Вашу ж мать! Достигнув потолка, эта чумовая энергия высвобождается через такой лютый выброс, что разносит, на хрен, все. Это не банальный х5. Это мой персональный ядерный максимум – х2500000. Пик. Ничего мощнее в моей судьбе уже не будет. Это клеймо на всю оставшуюся жизнь.
Глаза моей Немезиды как стекло. Лицо искажено. Через натянутое тело носятся судороги. Одну из них она не выдерживает, и выстроенная конструкция – то есть, мы с ней – с глухим треском валится.
С-с-сука-а…
Рухнув на Агу, я изо всех сил пытаюсь поймать дыхание, но член, зажатый в сердцевине ее тела, сам по себе, без моего на то влияния, снова в агрессивной долбежке заходится. Не тормознуть. Он, тварь, как гидравлический поршень с неебической отдачей. По законам термодинамики на волне сопротивления этот тяжелый привод вжимается в плоть, будто в бетон.
Да-а-а…
Зажимуха у Немезиды, конечно, знатная. До того, как она сама вдруг начинает подмахивать, кажется, что я, не рассчитав пропорций, реально застрял. Ага же… Ее ведет, без конца дергает в тех самых судорогах, однако она не осторожничает. С минимальной амплитудой, но елозит по моему ебаному члену, который к этому моменту раздулся, как перегретый и, определенно, готовый высадиться на Луну реактор.
Я рыками что-то выдавливаю. Несу, сука, какую-то суть. Агния в ответ еще больше наваливает: сжимая своими крепкими интимными, говорит о любви. О любви, блядь, которая у нее такая же атомная.
Е-е-еб-твою-ж… Нах…
Вроде и не на сухую, но это отважное трение доводит, на хрен, до искр. Со всех щелей летят, не только из глаз. Нас же после каждого сдвига клинит так, что лупит молниями в то самое триединство – разум, душу и тело. По живому. Пробивая все это и сшивая в общее ядро. Ядро, критическая масса которого поэтапно растет.
Бля-а-адь…
Вжимаемся друг в друга. Тупо втираемся. Пока не начинает плавить самые глубинные составы.
Выдавив еще один спрессованный рык, впиваюсь в бедра Аги, чтобы стопорнуть. После серии шумных выдохов, не снимая ее с члена, на мандраже резко приподнимаю над кроватью и выдергиваю залитое кровью покрывало.
Консуммация – чек[1]. Моя Немезида. Моя. Самоощущения зверские. Доносили же эту ее девственность вместе. А вот срывал я. Лично.
Мать вашу…
Бросаю законную обратно на кровать и настраиваю, блядь, как инструмент, который перво-наперво необходимо поудобнее прихватить. Положение тела, рук, ног, угол вхождения – все фиксирую. Народная мудрость гласит: не зная броду, не суйся в воду. Я масштабов реально так и не понял, хотя УЖЕ там. Неспособен объективно оценивать риски. Но, сука, чувствуя Немезиду на сокровенном, дыша ее сакральными запахами и видя внешние формы, готов рисковать, полагаясь исключительно на удачу и прошлый опыт.
Просовывая ей под задницу лапы, выдавливаю последнее сиплое предупреждение:
– Все. Держишь.
Ей? Или все же себе? Точного ответа нет.
Выпуская весь свой гребаный ядерный потенциал, принимаюсь с лету полным ходом трахать. Как резьбу с болта не срывает – черт знает. Внутри Аги – преисподняя. Раскаленная до предела узкая преисподняя. И я иду напролом, не сбавляя скорости. Удары – мощные, тяжелые, на скорости. Агния, принимая их, то в одну, то в другую сторону пытается выгнуться. Захлебываясь криком, душит меня в объятиях, полосует ногтями спину и совершенно неадекватным голосом частит в шею:
– Давай, Егорыныч! Блядь, давай! Сука, еще! Е-е-еще!
Ей больно, уверен. По глазам, голосу, натянутым мышцам читаю. Все эти знаки оглушительнее самого дурного ора на трибунах. Но остановиться мы уже не можем. Она же сама и подстегивает, разгоняя мой реактор до апокалиптических величин.
– Нечаев… Егорыныч… Любимый-лучший-родной… Держи темп! Держи темп! На высоких! На самых высоких, Егорыныч!
Меня так, конечно, ни один тренер не насиловал. Я в глубоком ахуе. Но даже не думаю сдаваться. Вколачиваюсь, как надо, игнорируя ощутимый износ наших с Агнией организмов. Похрен. Заставляю ее тело адаптироваться под мои габариты, выжигаю на девственной территории свой ебаный след и, обучая механике на предельных оборотах, незаметно всем своим существом вплавляюсь в нее.
Пять лет ожидания, хули. Нас обоих несет так, что, сука, сама земля трясется и, возможно, уже сходит с привычной для всех орбиты.
– Держи темп! Держи темп! – заряжает бесперебойно, не давая лишний раз выдохнуть.
Я, блядь, вполне вероятно, в полном объеме смыслов и не дышу вовсе. Только ею.
Перехватываю Агу повыше и вбиваюсь еще глубже, нащупывая внутри нее какую-то особую чертовски ласкающую магму.
– Е-е-го-ры-ныч, – вытягивает на стоне, ломаясь в странном подобии удовольствия.
Я не выдерживаю. Зажимаю ей лапой рот. Она кусается, но меня эта боль разве что по касательной шьет. Отрезвляет кратковременно. Убирая пятерню, накрываю ее крики ртом. Жестко, с треском зубов, растираем плоть до жгучего покалывания и, множа общие судороги, сцепляемся языками. Стоны, которые тоже сталкиваются двусторонне, тонут в животном вакууме.
И все, блядь. Финиш.
Нас уже не просто несет. Нас разрывает на куски.
Я до последнего держу выбранный Агой темп. Держу, пока внутри нее не становится невыносимо, буквально до одури горячо. Пока ее мышцы вокруг моего члена не спазмируют мертвой хваткой. Пока они не начинают пульсировать, выжимая из меня всю, сука, мощь. Назад больше не сдвинуться, только вперед… Влетаю до упора, пригвождаю всем своим весом и замираю. В глазах темнеет до полной слепоты. Тот самый промышленный ток, непрерывно вибрировавший в члене, превращается в направленный кумулятивный взрыв. А дальше уже в расход идет весь ядерный потенциал, который я прессовал ебаных пять лет. Срывается по каналу и хлещет в Немезиду густой бурлящей лавой. В самую глубину.
– А-а-ах, бля-я-ядь… – выпускаю вкупе с рычащим звериным стоном.
Она тоже орет, принимая мой выброс. И продолжает прямое воздействие – ритмичное сокращение ее гладкой мускулатуры без остановок посылает по моему члену болезненные вспышки кайфа. Меня, сука, трясет просто бешено и выжимает до последней капли. Полное выгорание реакторов. Разгромная победа.
Наш, мать вашу, заслуженный триумф.
Размазывая губами влагу, едва проясняется сознание, пытаюсь понять, в какой момент моя рожа оказалась у шеи Аги. Помню, как целовал, а если быть точным, жрал ее рот. Но, хоть убей, не помню, когда съехал мордой ниже. Верняк, рухнул, уже будучи в конкретном невменозе.
Сколько прошло?
Дыхание до сих пор у обоих рваное и сиплое, словно после марафона. Сердцебиение тоже не спешит приходить в норму – все так же ощутимо валит по ребрам. Одно тешит: Агино лидирует.
С трудом отлепляясь от нее, приподнимаюсь. Член в разы мягче, но извлечь, не содрогаясь, нереально. Мало того, что есть ощущение напрочь снятой кожи, так еще кажется, будто эта тварь, вступив в какое-то инопланетное сообщество, обзавелась аномальной нейронной, почти, блядь, программной чувствительностью. Раза четыре ломает, пока полностью вынимаю.
Опускаю взгляд, а там, сука… незабываемое зрелище.
Весь мой пах, член и даже бедра – все в разводах девственной крови. Инспектирую дальше – там, где только что произошел решающий бой. Можно ли это место теперь называть историческим? Стопудово можно. Безупречный от природы запретный плод Немезиды в тех же мазках. Кроме того, блестит от смазки и выглядит серьезно раскуроченным: дико распухшим, неестественно багровым и… вскрытым.
Сглотнув, вскидываю башку, чтобы встретиться с шальными глазами жены. Эмоций так много, что я умудряюсь и ухмыльнуться, и вспыхнуть.
– Все нормально? Как себя чувствуешь?
Она точно так же хихикает и краснеет от удовольствия. Свободнее этот тихий смех подхватываю и, отмечая, как изнутри распирает на эйфории, наваливаюсь обратно, чтобы поцеловать. Ага тут же обнимает и, меняя тактику дыхания на более вязкую, сладко отвечает. После слияния, на остатках чувственного удовольствия, этот контакт ощущается особенно любовным. Головокружительным и пьянящим. До звона в ушах. Да блядь… В каждой, мать вашу, клетке. Нас аж знобит на отходняках, когда отпускают все спазмы.
Пальцы все еще дрожат, но общими усилиями, не переставая ловить в процессе счастливое ха-ха, нам удается, не вызывая бригаду экстренной помощи, избавить Агу от фаты и корсета, а меня, блядь, от носков.
– Оргазм от члена совсем другой, – вещает жена уже в ванной, пока я настраиваю воду. Из-под потолка пока еще чересчур горячим хлещет, и воздух постепенно тяжелеет от влажного пара. – Нет, я в курсе, что изнутри задействован тот же клитор, что он объемный, охватывает все влагалище… Но взрыв от стимуляции внешней пуговки – это же… Это просто скромная демоверсия настоящего оргазма! Если сравнивать, то по факту это как брызги от садовой лейки и волна от цунами.
Во всю глотку ржу с этих ее забористых приколов. Температура воды выравнивается, становясь приемлемой, и я зову:
– Иди сюда.
Агния шагает ближе, но через порог не переступает. Остается в проеме кабины. Роскошные формы, которые так щедро усеяны алыми и багровыми отпечатками моих пальцев, орошают мелкие капли воды.
– А для тебя как, Нечаев? Есть разница: мою целину вспахивать или рукой ярить?
Меня кидает в жар, и вовсе не от стыда.
– Ясен хер. Экзистенциальная, – припечатываю и снова смеюсь. В очередной раз оглядывая с головы до ног и между ног, где уже тянутся потеки. – Ты этот убойный коктейль смывать собираешься?
– Подожди… Я анализирую.
– Сюда иди, аналитик, – перехватывая контроль, ловлю за руку и затаскиваю под шумящие струи. – Душевую лейку будем проверять, – бомблю, глядя на нее сквозь поток и лениво отплевываясь от воды.
– Ее я уже проверяла. До тебя, – информирует своим самым порочным тоном.
Я сглатываю и хриплю:
– Хуя се шустрая.
Она кивает.
– Я стала женщиной, Егорыныч, – преподносит на возвышенном. В голосе прям звенит триумф. – Вдумайся только… Твоей. До конца, – акцентирует тверже. – Полноценный половой акт вообще невозможно представить, хоть я и фантазировала миллиард раз. К нахождению внутри себя чужеродного объекта сложно привыкнуть, даже когда проходит боль. Это были крайне необычные ощущения. В чем-то пугающие. Особенно, когда ты двигался. Я прислушивалась к себе, к каждому отклику тела, ко всем проявлениям. Но ярче любого из ощущений было четкое и безумно будоражащее осознание: ты владеешь мной. Это и накладывалось на физику.
Я ничего не отвечаю. Просто наклоняюсь и засасываю эту свою женщину. Руки жадно скользят по ее мокрой коже, тело прижимается. Люблю в моменте пиздец как сильно. Кажется, отдал все. А нет, внутри дохренища нового созрело. Разрывает на холостых не меньше, чем когда летели.
Бьющая по спине вода не расслабляет, а как будто подгоняет. Прерывая поцелуй, давлю на ладонь мыло и начинаю грубовато обмывать Агнию. Она помалкивает, вроде как даже наслаждается процессом, пока мои пальцы не добираются до утратившей сегодня целостность плюхи… Охнув, вцепляется мне в шею, прижимается и виснет. Я пытаюсь действовать аккуратно и максимально отстраненно, но она все равно шипит и шипит. Сложно не реагировать. Тем более что есть еще охуеннейшие сиськи, соски которых трутся о мою грудь, подавая короткими, но уверенными импульсами ток. Настолько уверенными, что за ребрами то и дело доходит до замыкания.
– Так сильно больно? – спрашиваю, чувствуя, как тревога за нее берет в захват часть гребаного нутра.
– Вообще нет. Просто мыло жжет, – выдыхает она мне в подбородок. И тут же находит рукой мой член, который, к слову, еще во время предыдущего тягучего поцелуя тяжелым стал. – Ты снова возбужден… Хочешь?..
– Спрашиваешь… Готов шпилить тебя на каждом повороте. Без передышек.
Она хихикает и льет густым томным в ухо:
– Я тоже хочу. Пойдем скорее. Мы уже достаточно чистые.
Сцепляемся ртами, языками сплетаемся… Раскручивая одну на двоих стихию, что-то, блядь, с грохотом сбиваем. Я хрен знает как, но соображаю перекрыть воду. Сразу после этого разум уходит на покой. Подхватываю Агу под ягодицы, заставляя обнять меня ногами за пояс. Мокрые, со старта загнанно дышащие и первобытно стонущие друг другу в рот, едва дожидаемся мгновения, когда мне удается втиснуться в ее полыхающую, по-прежнему адски тесную и невообразимо-шелковую глубину. Первые секунды такие лютые, что я чуть не валюсь с ног. Это, мать вашу, если не парный суицид, то взаимное убийство, однозначно. Нас таскает, лупит разрядами и с такой силой сжимает в одно, что ноют под давлением даже кости. Ловлю равновесие, удерживая нас двоих на каком-то сраном автопилоте, вбиваясь в скользкую плитку сначала плечом а после прочесывая по ней лбом и застывая.
Сука-а.
Даже в статике гребет и размазывает так, что сознание тухнет, куда еще двигаться в ней?
Ага дергается, хоть и ограничена со спины стенкой, перебирает мне по ребрам ногами, на тонусе подпрыгивает и блядски плавно опадает… Со стуком закидывая голову, выдает стон, который больше походит на волчий вой. Мать же вашу, своими повадками вытесняет из меня последние капли человеческого.
– Шатай, Нечаев, – приказывает. И тут же возмущается: – Че ты застыл?
– Чтобы не спустить с полутыка, – рычу ей в шею, зло кусаю.
– Хочу твою лавину! Это клево! Шатай! Спустишь – повторим.
– Держись, – шепчу, присаживая ее удобнее и на вертолетах выруливая из кабины.
Хотите верьте, хотите нет, но с зажатым в теле девушки членом центр тяжести тупо по физике смещается. Моей ответственности за то, что маховик разгоняется, нет. Тут любой неподготовленный поймал бы шатун, свистящую дыхалку и мутное марево перед глазами. Требуется опыт, чтобы привыкнуть.
