Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)
– Мне? Нравилось? Еще не протрезвел, что ли?
Первый ее взгляд снимает с меня верхний слой кожи. Второй – прожигает до глубинных тканей. А потом она теряется. Я прям вижу потерю равновесия, жуткий страх, резвую панику… Превозмогая последнюю, Немезида кидается в лобовую. Я сохраняю неподвижность, даже когда она, открывая рот, вгрызается мне в губы зубами. И она, напрочь потерявшись, застывает, так и не дожав челюсти до реальных повреждений. Оставаясь в этой сцепке, окидываю ее хмурым взглядом, явственно ощущая выравнивающее общий эмоциональный фон превосходство – даже если она лютая пантера, я зверь помощнее. Оба это осознаем. Принимаем. Я прикрываю веки и на правах сильного спокойно подаюсь ближе. Агния разжимает зубы, прячет их, но далеко не ускользает. Дышит в ожидании, пока я влегкую трусь о ее губы своими, а потом без всякой дерзости, выводя из строя часть моей выдержки, вполне ласково чмокает своими мягкими, сочными.
До потери пульса, блядь.
Но я не двигаюсь. Задерживаю контакт, даже когда слышу тихий смех Немезиды. В нем нет издевки и желания задеть. Он теплый, очень похож на счастливый. Все нервы от него дрожат, как стекло, которое вот-вот разлетится, и, тем не менее, каким-то чудом остается целым.
– Ян запретил нам воевать, – говорю, не открывая глаз.
Обнимаю чуть крепче. Она не сопротивляется. Льнет по встречке, еще раз чмокает и, собирая экстремальное количество мурах, ведет ладонями по стоящим дыбом у меня на голове волосам.
– И что теперь? – выдыхает едва слышно. – М?
– Придется менять формат.
– Мм-м… Давай поменяем.
– Я понял сейчас.
– Что именно?
Незаметно падаем в шепот.
– Что чувствую, когда слышу твой голос.
– И что же?..
– У меня кончает душа.
– Мм-м… Наверное, с моей на твой голос случается то же.
Из коридора летит шум, но нам уже похрен. Сходимся губами и полноценно, без спешки и какой-либо жести, с трясучим жаром плотно и липко целуемся. Медово, блядь. До передоза.
– Повтори… – шуршит Филатова где-то между горячим и сладким.
– Что?
– Про голос…
– Когда я слышу твой голос, у меня кончает душа, – проталкиваю пьяно, фактически не отрываясь от ее губ.
Смакую как дурной. Жадно. В затяг.
Так увлечено, что разомкнуться удается, лишь когда распахивается дверь.
Подбирая сорванное дыхание и слюни, вскидываю взгляд.
В проеме охреневшая мать.
Бабок нет, и на том спасибо.
Эпизод четырнадцатый: Йобаи.
Во-о-о дела… Приехали.
Мать поймала в моей спальне парня. Да еще какого! Самого, блядь, Нечаева!
У нее шок, у него шок… А я что-о-о??? Как это разруливать??? Я, может, сама в шоке! Твою налево!!! Не может, а в шоке! Точно в шоке! Он же только что… Егорыныч продавил меня! Вообще на изи! Я даже не поняла, что случилось. Ударилась в него, как в стену. А он, не дернувшись, с поразительной, явно краснокнижной – чисто Нечаевской, нах – та-а-акой мужской уверенностью встретил, что внутри меня вдруг вскрылось нечто истинно женское. Вскрылось, восторжествовало и через бессознательное признание доминирующей силы увело в покорную мягкость.
Все, что Нечаев говорил… То, как взглядом владел… Как пылко и чувственно целовал… Как на все эти манипуляции каждым, даже самым крошечным нервишком отзывался мой организм… Как я развращалась в его руках, перестраивалась, влюблялась… Как он сам реагировал… Я не могу об этом не думать.
А думать об этом нельзя. Накрывает же. Страх как!
Ой, ма-а-амочки…
Ну, со-о-о-обсна! Мама! С ней нужно что-то делать! Срочно! А то ведь устроит сейчас Шемякин суд!
– Мм-м… Мам! Знакомься! Нечаев! – с вынужденным юморком иду на опережение, задавая будущей беседе легкий тон.
Мама отмирает, чопорно взбивает рукой уложенные в шикардезную волну волосы и интеллигентно прочищает горло.
– Вижу, что Нечаев, – толкает на звенящем нерве. – А что он у нас делает? Как попал сюда? Почему вы на полу? Что творите вообще? В такой позе! В своем уме?!
– Ой, мамочка, он йобаист! – выписываю невозмутимо.
Тык, тык, тык, тык, тык… – дергается у мамы под глазом, дергается у Егорыныча под глазом и где-то там у меня.
Довольная же! Аж бомбит!
На глазах у пораженной каким-то громом матери обвиваю шею Нечаева руками, трусь об него носиком и с самым счастливым видом прижимаюсь щечкой к щеке.
Громила, правда, злится и пытается спихнуть.
– Не думаю, что это норм, – бухтит, как дед.
О, благороднейший из благородных!
К счастью, я уже просекла, где заканчивается его благородство. На нем и держусь. Это, знаете ли, надежнее, чем на нефтяной скважине сидеть. Краешком зацепилась, и уже неохота слезать. Ядерный потенциал же. Фигня, что опасно. Зато какие перспективы!
– Е-ебаист??? – повторяет мама, багровея. – И ты мне об этом вот так вот прямо говоришь? В чем я просчиталась, дочь? Где ошиблась с твоим воспитанием?!
Хохочу.
– Понимаю, звучит эффектнее, чем: «Мама, я полюбила бандита!».
– Прекрати сейчас же! Какая еще любовь! Слезь с него немедленно!
Ей просто везет. Нечаев со мной справляется. Подрываясь на ноги, подкидывает в воздух, а после вынуждает рядом приземлиться. Ставит перед собой. В жарком любопытстве верчусь, чтобы убедиться… Да, все верно! Он прикрывает мной торчащую под штанами боеголовку. С коварной улыбочкой подмигиваю красному как рак Дракону и позволяю себя закрепить.
– Всегда пожалуйста, дорогой…
– Молчи, – пыхтит без гласных.
Я продолжаю сиять. Шаловливо косясь на возвышающегося сзади красавчика, посылаю ему воздушный поцелуй и с улыбочкой демонстрирую пальцами знак «ок».
Он закатывает глаза, пускает через нос «дым» и, бросив на меня еще один выдержанный взгляд, по-нечаевски стоически сжимает челюсти.
Когда чинно замираем перед мамой, оставляет на моем бедре свою лапищу. Просто придерживает на нужном месте, но моему организму плевать на практичность. От ладони Нечаева точатся импульсы, а я же живая и чувствительнее любой лабораторной крысы. Стоит подать энергию, и все откликается. Действие рождает противодействие – вполне объяснимо.
Господи…
Внутри все гудит от перегрузки, несмотря на то, что мама, мягко говоря, сбивает волны.
Ни о ком, кроме Нечаева, я думать не могу. Но мне же нужно его спасать. Я всегда его спасаю. Это важно.
– Йобаист, мама, от термина йобаи. Йо, йо, йо-баи. Культурное явление, – раскидываю с акцентом, словно рэпер. И тут же включаю тот самый возвышенный тон, которым положено читать доклады по историческим фактам: – Дословно – «ночное посещение». К русскому матерному глаголу никакого отношения не имеет. Йобаи – традиционный японский обычай, широко распространенный с ранних лет периода Эдо до начала периода Мэйдзи. Этот обычай подразумевал проникновение парня в дом понравившейся ему девушки с целью вступления в половую связь. Таким образом он заявлял о серьезности своих намерений и желании жениться.
Тот самый йобаист, «желающий» жениться, издает уже характерные для себя звуки, когда ему приходится выдыхать в рот под плотно сжатые губы, давиться этим воздухом и, в конце концов, дробно его через них проталкивать.
– Я убью тебя, – рычит мне в ухо почти на беззвучном, жестко вдавливая при этом в бедро пальцы.
Ловлю все вибрации. И те четкие агрессивные с магнитудой в девять баллов, которые исходят от физического тела, в том числе. Что ж… Так бывает, когда гору трясет. С удовольствием принимаю, хоть и существует риск, что эти колебания меня развалят. Страшусь, но кайфую. Подсела же. Зависима.
Мамочка моя хоть и воспитанная, но не Нечаева. Краснокнижной выдержкой не обладает. Пискнув, хватается за сердце.
– С ума сошли?! Чем ваше «культурное явление» отличается от того самого русского матерного? Ничем! – отчитывает криком. В ужасе смотрит на стоящего позади меня Нечаева, на его руку у меня на бедре, на мою разобранную кровать… – Господи! Это возмутительно! Немедленно прекращайте! Я не разрешаю! Никаких половых связей! Никаких женитьб!
Слышу, как Егор сдавленно прокашливается, и вовсю хохочу.
– Мама, мама… Еще не ночь… – намекаю и шагаю к ней, чтобы обнять. – Ты же мечтала выдать меня замуж. В чем проблема?
Она на миг аж из реальности выпадает. Напрочь не понимает, о чем я говорю.
Всерьез? Или все же шучу? А может, все происходящее и просто дурной сон?
Вижу по глазам, как ее шатает.
Собирая силы, чуть тише, но противится:
– Не за одного из Нечаевых! Эта проклятая семейка чуть не уничтожила нас! Бабушка умерла!..
Мне становится стыдно. Чувствую не один укол совести.
Однако…
Как еще мне из сложившейся ситуации выкручиваться? Есть как есть! И назад уже не отмотать.
– Так уж вышло, что Егор Нечаев – единственный вариант. Наш последний шанс. Влюблен в меня до беспамятства! – закидывая эту бомбу, не прекращая гладить маму по плечам, оборачиваюсь. – Вот уж пять лет…
До искрометной дрожи яростью охреневшего от такой подачи Егорыныча упиваюсь.
У-у-ух!
Взгляд просто бешеный. Все вены наружу. Мускулы вздулись и агрессивно ходят. Кожа на кулаках, да и в других напряженных местах, чуть не трещит.
– С ума посходили! – повторяет мама отрывисто, с той самой паникой.
– Кстати, я же долгое время была влюблена в Святика, знаешь?.. Из двух зол, как говорится… – бросаю расчетливо, на манер утешения.
– Какого еще Святика??? Усманова?! – мама ожидаемо принимает это известие, как худший из сценариев. – Нет, вы точно все с ума посходили!!!
– Почему ты Юнии такого не говоришь? – негодую мимоходом.
– Боже мой, Агния… Дочь… Юния против тебя – белая и пушистая!
– Вот так вот, да? А я, значит, черная? И долго у нас в семье будет процветать расизм?
– Прекрати паясничать! – прикрикивает. – Я на грани!
– Угу… – притормаживаю, понимая, что должна это сделать. И профессионально меняю тему: – А ты зачем пришла-то?
– Чтобы ты мне вареники лепить помогать шла… А тут эти сороки примчались! Господи! Ой, что будет!.. – вспоминая о соседках, которые сегодня стали свидетелями «проникновения» Нечаева в нашу квартиру, снова за сердце хватается. – Разнесут же по всему району! Как пить дать – разнесут! Мало нам «славы»…
– Мы поженимся, и все успокоятся, мам! А вареники мы тебе вместе с Нечаевым лепить поможем. Правда, верзила? Давай! Сделай моей душе приятно! – флиртую, припоминая те самые признания про «кончает душа». Я ночь переварить не успела! А он новых впечатлений навалил! Да еще каких! Даже сейчас, при маме, смотрит так, что на мне плавится фитнес-костюм. – Тем более насущная важная тема есть! – это уже маме, но все еще поглядывая на Егорыныча. – Мы с Нечаевым вместе в Киеве учиться будем. Может, снимете нам вскладчину с его родителями квартиру? Вы же любите экономить, м, мам?..
Эпизод пятнадцатый: В гостях у сказки.
Японские обычаи? Половые связи? Намерение жениться? Общая квартира?
Я в таких трихуях, что путь от комнаты до кухни режу на каком-то, блядь, бессознательном. Подгоняемый ветром в голове, не иначе.
Какие еще вареники? Меня в этом доме интересует только один. Конкретный. Вареник Немезиды. И ее мать это, вроде как, считала. Странно, что еще не вызвала наряд. Плетется за нами, будто не в себе. Хотя чему я удивляюсь? Самого Агния так отшайтанила, что забыл, зачем явился.
Хрен знает, какое именно зло замышлялось, когда Филатовы ее «лепили», сейчас, как никогда, ясно: управлять они ею уже не способны.
Е.Б.У.Ч.И.Й.С.Л.У.Ч.А.Й.
Кто бы мог подумать? Я уже за столом.
– Хочешь мою версию событий? Прости, но раз тебе не говорит об этом твой психолог, мам, скажу я, – разыгрывает Агния филигранно, кидаясь выполнять сразу несколько действий: фигачит по кнопке включения электрочайника, открывает шкафчик, достает кружку, заварку, выпечку… С ней-то никакой дипломированный под завязку специалист не справится. Мне лично пять лет понадобилось, чтобы вкурить одну простую механику: во время некоторых своих выступлений Немезида намеренно расхуяривает твое внимание ударным потоком информации и навалом физических действий. – Вы с папой живете во фрагментированном мире, – говорит, кидая в кружку пакетик черного, три ложки сахара и еще какой-то загадочный порох. Чаю надежду, что не прах бабки. – Все, чего вы добились в терапии – так это принимать определенные блоки реальности, – лупит дальше, лихо шинкуя на с грохотом сброшенной секунду назад с крепежа доске лимон. Шеф адской кухни, чтоб ее. – Но ни ты, ни папа так и не научились проводить между этими блоками связь, – добивает, швыряя к заварке и прочему кривой ломоть цитрусового и заливая все это добро едва успевшей закипеть водой. Тут я попутно делаю еще один вывод: в тонкостях чайной церемонии Немезида полный нуб. Мать сначала дергается, чтобы вмешаться и не дать ей бросить лимон на одном этапе с заваркой, после – чтобы сказать, что кипятку положено отстояться, но, сшибаемая ураганом действий, каждый раз притормаживает и снова замирает, беспомощно наблюдая за творящимся хаосом. – Не выборочно, мам, исключительно там, где безопасно для вашей психики, а полностью. Там, где надо пересматривать себя, признавать ошибки и брать за них ответственность. Не только же среди чужих искать виноватых! – подводит итог, погружая в кружку чайную ложку и заколачивая в ней настоящую, блядь, бурю. – Нечаевы не хуже нас, – с этими словами ставит набодяженное пойло передо мной. – Угощайся, сладенький!
Е-е-ебать…
Что здесь сладенькое, так это улыбка Немезиды. У меня, сука, аж сахар в крови повышается, сиюсекундно повреждаются нервы и отказывают некоторые органы.
Член, увы, к временно почившим не относится. Его сиропной кровью не уложить. Как раз наоборот, прочнее стоит.
Есть изделия, застывшие в камень с помощью соли, а мы вот практикуем сахар.
А еще у Немезиды рук, как у Шивы: не успеваю я сморгнуть пелену, как она кидает на блюдце с золотой каемочкой пирожок и со стуком приземляет то рядом с еще трясущейся кружкой.
В гостях у сказки, вашу мать.
– Я не просил, – отгружаю сухо.
Но Ага тупо по своей программе идет, а потому, не реагируя на мои слова, хватается за зревшее до этого под полотенечком тесто.
«Царевну-лягушку» помните?
У нашей Королевы, конечно, нет рукавов – она же по сей час в чертовом лифчике рассекает, – но волшебства не отнять.
Херак – и на стол, мне в чай и прямо в рожу сыплется мука. Херак – и плашмя на посыпку падает явно охуевшая от таких дерзких приключений лепешка. Херак – и на стороны разлетается еще щепоточка, а если точнее, то целая пригоршня переработанной пшеницы.
– Тут я сама… – пытается возражать мать.
– Нет, погоди! Тебе же нужна была помощь. А я еще не все сказала, – заявляет Немезида, принимаясь выбивать из несчастного замеса дух. И снова вздымается завесой мука. И снова нам расчетливо заливают баки: – Мужчины тоже как тесто, ма. В некоторых забывают добавить яйца. Получается черте что! Но это не про Нечаевых, ма! Они все с яйцами, ма!
Бля-а… Блестящий пассаж. И похрен, что логики ноль и без подготовки. Главное, вовремя. «Мои мысли! Мои скакуны!» – вот как это называется. И мы с той самой ма на пару за ними пытаемся угнаться.
– Агния! – вопит Филатова, не отнимая руку от сердца. Она у нее там, походу, уже примерзла. – Господи Боже мой! Какая испорченность!
А эта зараза, не прекращая поколачивать тесто, смотрит мне в глаза и так звонко, да так, мать вашу, мелодично хохочет, что у меня, сука, полтела сводит.
Насчет души…
Не до оргазмом, да. Атмосфера все же не та.
Но, блядь…
Ее растягивает, как баян. На максимум. С теми же скрипами. А потом так резко сворачивает, что уходит из груди весь воздух. И вспыхивает воспаление. То самое, лютое, что выкручивает уже не просто нутро, а центральную кость всей клетки.
– Следи за языком. Рядом мать, – говорю ей сурово.
– Я слежу. Вот он.
И выкатывает свой чипированный, чтобы меня подразнить.
Сука-а-а…
Как же она меня доводит! Возбуждение перманентное, острое, мощное… Тупо агрессивная хроника! Понимаю, как это трэшово, учитывая надзор, но сделать с собой ни хрена не могу. Смотрю на Немезиду – и все, в дрова. Никакой алкашки, еб вашу, не надо. А она еще языком этим, на всякий случай, орудует. Последние жилы, чтоб ее, вытягивает.
Долбаное тесто, к слову, уже у нее над головой. Вертит как пиццайоло.
Виртуоз, блядь.
– Притормози, сказал, – давлю жестче. – Я в твоих концертах участвовать не нанимался. Еще один финт, и меня здесь не будет.
Доходит. Медленно, но тормозит свои мансы. С непонятным выражением лица сдает позиции.
– Ок.
Мать косится, хотя до этого силилась на меня не смотреть. И явно недоумевает. Недоумевает настолько, что выходит из транса. Мечет взглядом – на меня, на дочь, на меня, на дочь… С трудом определяется с реакцией:
– Да пусть убирается! У нас столько проблем…
– Ма-а-ма, – накрывает Немезида резким, угрожающим тоном. Двинув на нее, трясет указательным пальцем. – Если вы с папой не примете Егора, я не то что в Киев с ним уеду! Я с ним в Канаду сбегу!
Точкой этому ультиматуму служит феерический бросок многострадального теста. Стол качается, и из кружки проливается чай.
Я хуй знает, что здесь происходит.
То, что меня в этом доме ненавидят – это понятно. Шкурой, сердцем, всем нутром ощущаю.
Так какого черта одна за меня замуж собралась, а вторая это проглатывает?..
Когда Ага отходит к окну и стынет там, сжимая себя руками в явных попытках успокоиться, ее мать ведь не больше полминуты мнется.
С такой-то стимуляцией…
– А что ты думаешь, мам? Не получится?! Хах… Егора в любой хоккейный клуб возьмут, ясно? Он профи! А я… Я себе тоже везде работу найду! И поступить смогу куда угодно! И выучиться! И поминайте как звали! – находит, блядь, удачную формулировку.
С уверенностью манипулятора девяносто девятого уровня убеждает, что то, что ей нужно, в интересах всех.
– Хорош, – вмешиваюсь, чтобы остудить пыл ненаглядной. – Не говори такого матери.
Еще откинется, я виноват буду? Мне зачем?
Только вот не успеваю я развернуть отповедь, Валерия Ивановна подплывает к столу.
– Тесто слишком мягкое… – толкает сдавленно, берясь за раскуроченный дочерью замес. – Надо бы муки подмешать…
Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено.
– Не подумай ничего лишнего, Нечаев... Это я так… Только бы маму успокоить… – отвешивает Агния небрежно, когда Валерия Ивановна, раскатав тесто и оставив нас лепить те самые вареники, ненадолго покидает кухню. – Не по серьезке. Чисто чес.
Не по серьезке, блядь.
Лучше бы она меня по роже ударила, чем вот так.
Не то чтобы я хочу прям все взаправду. Никак нет. Но из-за чертовой легкомысленности Немезиды, из-за ее уникального, основательно безумного стиля мышления, из-за ее неподражаемого таланта стебаться, из-за того, как цинично она жонглирует чужими чувствами… Сука, из-за всей этой ебучей зашкварщины внутри что-то ломит в крошку.
– Хера се у тебя методы. Успокоила так успокоила. Сильно. Мать чуть не отъехала, – замечаю с тем же пофигизмом, тупо ей в тон, спокойно защипывая края вареника.
Намеренно этому процессу больше внимания, чем самой Агнии, уделяю. Но и на нее, конечно, поглядываю. На то, к примеру, как она бездарно, абсолютно «на отвали» лепит свое изделие. И на сдерживаемое все тем же спортивным лифчиком национальное достояние. Я человек традиций, вы же в курсе? Отложив готовый вареник на доску, лезу рукой под стол, чтобы незаметно поправить стояк. Похрен, что в муке все. Отряхнусь.
– Ты не знаешь маму, – отрезает Филатова, не преминув покоситься в сторону распахнутой настежь двери. – Если бы я не играла на опережение, она бы тако-о-ое устроила! Здесь бы уже была пожарка, полиция, телевидение, администрация… – расписывает, как я понимаю, стандартный план мероприятия, одновременно пытаясь свернуть напрочь разваливающийся в ее руках вареник.
– Че ты лепишь? – не выдерживаю, отбирая у нее эту херь. – Разве не видишь, что слишком много начинки ввалила? Тонна сахара и десять ягод, – выбрасываю половину. – У тебя же вроде порядок и с пространственным воображением, и с математикой. На этот кружок теста достаточно трех штук вишен.
– А я люблю, когда много всего…
– Угу. Все на раз.
– I want it all, and I want it now[1]…
Слов достаточно, чтобы градус кипения моей крови стал на единицу выше. Но я, не подавая вида, якобы без напряга доделываю работу.
– Порядок с математикой и полный беспредел с чувством меры, – заключаю, отбрасывая спасенный вареник к остальным.
– Ты бываешь таким занудой, Нечаев. Тихий ужас.
И, тем не менее, зачем-то лезет, чтобы без какого-либо предупреждения ошпарить ладонью затылок и оказать масштабное – физическое и психологическое – давление грудными доспехами мне на плечо, которое каким-то, блядь, чудом превращается в держателя самого большого пакета нервных окончаний в моем теле. Ощущаю ее так, словно этот чертов кусок плоти вышел на прямой контакт с членом, сердцем и мозгом. И это, пожалуй, самая хуевая коллаборация из всех возможных. А Филатова, ко всему еще, шарахает губами по щеке. Прошивает так, что мозг покидает связку. Его, сука, на хрен вышибает.
– Ах, покраснел как… Задымился, Нечаев, – шумит мне в ухо. – У меня из-за тебя тоже вся кожа в иголочку, видишь? Это что-то на высоком? Про-о-о… любовь?.. Хочешь меня потрогать? Хочешь почувствовать?..
– Прекрати тарабанить. Сядь нормально, – отгружаю с потугами, силясь создать четкую видимость того, что у меня все ровно. Заклеиваю очередной вареник, пока она липнет, и даже сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. – Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, – присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва.
– О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос.
– Всего пять. На тебе.
– Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня?
– Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю «пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?!
Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах.
– В лоб идешь?..
– А хули издалека?.. Так же не понимаешь.
– Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить на что-то приличное.
– Ты и приличия?.. – усмехаюсь.
И сразу же зверею.
Потому как она заряжает:
– Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок.
– Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь!
– Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев. Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом.
Вдох. Выдох. Аутентично.
Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки.
– Твоим первым я пахну. Привыкай.
– Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ.
Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас. И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус.
Лютая туса.
И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели.
– Воспитание? Когда ты опошляешь своим присутствием мир?
Немезида растекается в той загадочной улыбке, после которой мое потерянное сердце разъебывает нутро до формы гиперкуба.
Зараза.
– Это я-то, мой духовный друг?
– А что, я? Опорочены даже эти чертовы вареники.
– Думаешь, их нельзя есть?
– Я бы обожрался.
Это честно и прямо. С этим ударом сгорают очередные границы. Филатова дергается, чтобы поцеловать… И, конечно же, именно в этот момент в кухню возвращается ее мать.
– Посол Нечаевых у нас в гостях! – заводится Ага, резко меняя маску, необходимую для следующего акта пьесы. Отстраняясь, ловко уходит в сторону. – Хочешь, докажу, что этот посол не осел? А? Смотри, мамочка, какие он вареники делает! Идеален во всем! – выбивает задорно, на манерах демонстрируя доску с готовыми изделиями. – Ну скажи же? Скажи? Даже у Юнии хуже!
Мегера помалкивает. То, что согласилась терпеть мое присутствие, не значит, что готова со мной общаться или, не приведи Господь, хвалить меня. Кивает, чтобы Агния отстала.
Я так же молча возвращаюсь к работе.
– Да расслабься ты, мам, ну! Он же не раскидывает у нас по квартире свои гаметы[2]! В слове йобаист хоть и есть частица аист, нам до свадьбы точно-точно ничего не грозит! Егор воспитанный и очень ответственный! Ой, знаешь, какой он надежный!!! Я за ним, как за стеной! Смотри, мам, у него на пальце первая буква моего имени! Он меня страх как любит! Ты из-за вчерашнего переживаешь?.. Так ты не переживай! Егор, скажи, что это была твоя рубашка! Скажи, что я совсем чуть-чуть выпила! И следы на шее – это потому что кожа нежная! Случайно получилось! У Егора по тестам сто восемьдесят семь, мам! Мы с ним вместе физико-технологический порвем! И работать пойдем в науку! Как семейство Кюри[3]! Мария, какая умница, мам, заложила основу лучевой терапии в онкологии! Вот это вклад! Я тоже когда-нибудь Нобелевку получу! Скажи, Нечаев? Ты в меня веришь? Он в курсе, как я химию щелкаю! Да и физику! Но с физикой он мне еще и поможет! Уже не раз помогал, мам! Он гений, мам! Помнишь олимпиаду по физике, после которой меня отстранили? Так это я тогда с ним подралась! Не поделили победу, пф-ф… На самом деле все проще, но сейчас не о том! Мы отлично ладим! Мы дополняем друг друга, мам!
Пока у меня дергается глаз, у Валерии Ивановны ходит ходуном пол-лица.
Но мы оба молчим.
Пусть в речи Немезиды дохрелион логических несостыковок, все эти конструкции настолько сложные и, ко всему, летят с такой скоростью, что перерабатывать трудно, не то что возражать. Да и разве можно не доверять человеку со столь широким взглядом? Пусть все ее слова будут ложными, мы хаваем, подвисая на экспрессии.
Так с варениками и управляемся.
– А стул меченым был, ахаха. Не открестишься теперь. Насидел на вечность со мной, – выдает Агния, когда встаю. В любой другой момент я, может, и вступил в конфронтацию. Хотя бы поинтересовался, что она городит. Но с третьей ногой не до скандалов. Тем более при матери. Спокойно мою руки, когда она лепит: – Чай мой вкусным был? А пирожок? Ма, дай ему еще моих голубцов отведать!
Тут я относительно быстро включаю мозг и сливаюсь.
– Какие голубцы? Давно домой пора, – бубню, продвигаясь к окну.
– Выйдите, пожалуйста, через дверь.
Это первая и последняя просьба, с которой ко мне обращается мегера. Подчинюсь, чтобы не заострять.
– До свидания, – кидаю вежливо.
Валерия Ивановна не отвечает. От мысли про новое «свидание» ее перекашивает, чуть не трясет.
Ну и ладно. Положить вообще. С ровной рожей иду на выход.
Поразительно, конечно, но никто не стреляет в спину.
Только Немезида увязывается провожать.
– Там такие бабки… – гасит, нагоняя.
– В курсе. Не проблема.
– Нет уж! – отпирает на взводе, явно имея со «спецотрядом пенсионеров» какие-то личные терки. – Мам, я скоро буду! Не смотри так! И пол я помою! Подумаешь, натоптал!
– Кофту набрось… Куда в таком виде?.. – все, что роняет мегера.
Ага срывает с вешалки джинсовую рубашку, натягивает и устремляется за мной. Перед самым выходом из подъезда цепляет под руку. Удивляюсь, но вида не показываю. Важно, с жестким вызовом – наглости-то обоим хватает – минуем дворовой штаб. Никто и слова не говорит. Только морды демонстративно воротят. Вообще по цимбалам.
Останавливаемся с Немезидой, как только отходим подальше от всех.
– Когда ты перестанешь трещать про любовь? – отчитываю, потому что из всех вопросов именно этот первым в глотке стрянет.
– Когда ты перестанешь отрицать!
Смотрю на эту, мать ее, ученую, открывая новые радиоактивные химические элементы в своем, блядь, собственном организме.
Вот что за напасть?! Где она на мою голову взялась?!
Да помню, нах… Сам нашел.
Кретин же.
– Ты ненормальная, – чеканю весьма и весьма сдержанно, не выдавая и сотой доли того, что бомбит изнутри.
Филатова отражает почти безразлично:
– А ты типа нормальный?.. – Оглядываясь по сторонам, шурует себя ладонями по плечам. – Я замерзла, – объявляет, бросая новый провокационный взгляд. С дожимом, вашу мать.
Лето, плюс тридцать, она еще и в джинсовке… И вдруг «замерзла»?.. Песня!
– Обними меня, чудище! – выпаливает, поняв, что я не собираюсь реагировать.
Вот дерьмо…
Густо выдыхаю вбок и шагаю, чтобы принять на грудь. Зачем?.. Так дебил же. Лупит, конечно, яро. Смыкая руки у Немезиды на плечах, дергано прикрываю глаза.
– Нормально обними, а?..
Сука-а…
Ей еще и не так? Все не так!
Сцепив зубы, подгребаю ближе.
– Мм-м… Горячий… Пахнешь… – шуршит по нервам, вызывая не просто похоть. Полный сбой. – Расслабься!.. Расслабься, а?..
Прикладываю усилия.
И только я, блядь, расслабляюсь, бьет жаром в кадык:
– А у тебя прям постоянно стоит?
[1] I want it all, and I want it now (англ.) – Я хочу все, и я хочу сейчас.
[2] Гаметы – специализированные половые клетки.
[3] Пьер Кюри и Мария Склодовская-Кюри – семейная пара ученых, которые провели фундаментальные исследования излучения, объявили об открытии полония и радия, а сама Мария ввела в обиход термин «радиоактивность». Их работы стали основой ранней лучевой терапии – лечения опухолей с помощью излучения.
