Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод двадцать седьмой: Побег от реальности.
Зависимость, если только она не служит тупейшим средством облегчения, всегда завязана на больших удовольствиях. На тех проклятых, сука, удовольствиях, которые никакими другими путями получить невозможно, хоть ты, к хуям, разорвись. Это закон, блядь. Вывожу его между первой и второй стопкой водки.
Привет, Ньютон. Не всем в темечко яблоки бьют. Некоторым тупо бухло.
Ну или моча.
Может, все вместе.
А че нам?..
Ладно, мы пока еще не все проебали. Но уже близко. Вспоминая свой позорный срыв, со всей ответственностью заявляю: снизу тарабанят весьма настойчиво.
В чертовом баре так накурено, что даже неон тухнет. Дым стоит, хоть топоры развешивай. Может, появится какой-то Родион Раскольников[1] и расхуячит мой вспухший баштан. Буду благодарен, если вынесет ту загнившую срань, которая хранит информацию по Филатовой и все события сегодняшнего вечера.
На хрен.
Раскурив свою отраву, подзываю бармена и беру сразу три по сто. Мужик исполняет, не взглянув. А я еще раз убеждаюсь в здравости принятого ранее решения – прибиться в независимое заведение, а не в «Торнадо». Никто не ездит по мозгам.
Только вызванивают.
Отец. Ян. Илья. Мама. Бодя.
Хули надо?
Я без их гребаного участия с ролью никчемного додика справляюсь. На «ура», блядь. На хер контроль. Сам все вывезу.
Глушу первую, затягиваюсь и, чувствуя, как потихонечку отлетаю, улыбаюсь.
Музыка, трек за треком, вообще на тему не ложится. Чувствую ноты, будто по воле глупого случая оказался на цыганских похоронах. Все мимо. Но я ржу.
Раздухаренная девка лезет, касаясь ладонью спины и выдавая в ухо:
– Что заливаешь, красавчик?
– Я на бумагах, – отбиваю, не поворачивая головы. – Отчаливай.
– Каких еще бумагах?
– Психоневрологических. Шизоспектр.
Ее саму, а заодно и всех подружек, резко сдувает. И я снова ржу.
Только раздавив третью, восстанавливаю опущенную мужскую идентичность.
«Не, ну слушай, чувак…» – адресую Ньютону, поднимая четвертую.
Какой из меня, на хрен, физик, если моим главным объектом гравитации является упоротая на всю голову сука, у которой ко мне элементарного уважения нет?!
«Даже фамилией Нечаев недостоин называться! Пародия! Сраная пародия на вожака!»
Вроде водяра должна потопить, но так, по-честному, только разгоняет. Ярость нахлобучивает с мощностью, которая когда-то уничтожила Хиросиму и Нагасаки. Только вот происходит все медленно. Демонстративно. И на повторах. Каждый раз кажется, что у меня, сука, есть шанс предотвратить. Но ни хуя. Накрывает, ослепляет, оглушает, проходится огнем, атомной энергией прошивает и, вынудив прочувствовать даже самые мелкие клетки, разбивает.
А тут еще ядерная психопатка активизируется, чтобы накинуть.
Промораживает, едва ее имя на сбрызнутом водкой экране вижу, аж шипы из кожи лезут. Учитывая радиацию, все это должно бы превратиться в реальную чешую, минимум. Мне уже похуй. Серьезно. Похуй на все.
Вон даже чувачело поет, что все, блядь, до фени.
Только вот сердце активизируется, как тварь, которой влупили конскую дозу адреналина. На ебанутом усердии душится.
Минздрав предупреждает. Общественность осуждает.
Но хули нам, да? Мы же, сука, сами с усами.
Обжигая пальцы догорающей сигаретой, не выпуская ее из рук, лезу к телефону, чтобы открыть чат, в котором, если покопаться, все виды смертельных вирусов, стартуя от палеолита, можно нарыть.
Агния Филатова: Не было ни дня, чтобы ты не попрекнул меня моим якобы зарвавшимся самолюбием, но по факту, Нечаев, у тебя самого такое, блядь, ЭГО, что никакое пространство не выдерживает! Ты внаглую выносишь чужие границы! И потом еще рассчитываешь, что тебе там поклоняться станут! Встречая отпор, начинаешь злиться, порицать, давить… Долбаный оккупант! Что ты мне дал, чтобы я тебя почитала?! Что предложил?! Член??? Выражаясь твоими словами: ищи тех НОРМАЛЬНЫХ, которым этого будет достаточно!
Мозг качает. Сердце, словно прокручивающееся на вертикальном вертеле рубленное под шавуху мясо, совершает очередной оборот и проходит паленое обновление.
Нихао. И сразу эрор.
Периметр охваченного огнем нутра высаживает взрывами.
Егор Нечаев: 😂
Закидываю Филатову этими дебильными смайлами, зная, как они ее бесят. Пусть, сука, тоже горит. Хоть как-то.
Трамбую окурок в пепельницу. Вытряхиваю новую сигарету из пачки. Поджигаю. Пальцы нехило так трясутся, пока на шумных заборах и сбросах никотина таскаю изо рта в сторону и снова в рот. Похрен. Затягиваясь, держу дым внутри, будто это поможет вытравить из организма озверевшее, сука, сердце. Почти уверен, что свечусь в моменте, будто на рентгене, и вполне сошел бы, если бы кто-то подсуетился и сделал фото, за страшилку от зависимостей.
Только не от курева, нах.
От тех самых больших удовольствий, которые постиг с Филатовой, так и не дойдя с ней до секса.
Вероятно, с эго она права. Покусился же на самую желанную девчонку нашего поколения. Хотели-то ее все – это без базара. Только кто попроще, давно довольствовался тем, что в доступе. И только мне, блядь, нужна была именно Королева с полным пакетом «плюшек»: риском, адреналином, телесным и психологическим признанием, властью.
Все это я рвусь заполучить. От этих задравшихся потребностей зависим. Именно они, даже на этапе мечты, доставляют то самое удовольствие, которое никак иначе не получить. А уж в режиме демоверсий – подсаживают так, что сдохнешь, а не слезешь.
Агния Филатова: 🤬
Указав бармену на стопки, прошу повторить тройку. Пока тот льет, делаю снимок окружающего хаоса. Отправляю лукавой и только после этого, пьяно перебирая клавиатуру, что-то там набиваю.
Егор Нечаев: Фото члена сегодня, соррян, не кину. Тем и занят, что ищу НОРМАЛЬНУЮ.
Иисус мог превращать воду в вино, и это считалось чудом. Оружие же массового поражения А.Г.Н.И.Я. превращает слова в пули. Причем умудряется это делать даже на расстоянии.
Сначала одиночными палит.
Агния Филатова: ВПЕРЕД!!!
Агния Филатова: ЖИВОТНОЕ!!!
Агния Филатова: НЕНАВИЖУ!!!
Агния Филатова: ПРЕЗИРАЮ!!!
Агния Филатова: ВИДЕТЬ НЕ ХОЧУ!!!
А потом и очередью заряжает.
Агния Филатова: Поздравляю! Ты прошел процесс расчеловечивания до конца! Фото твоего члена больше не потребуется. Меня не интересуют отростки слабых самцов. Самцов, которые, не выдерживая настоящую схватку характеров, побираются на помойках.
Слабых, сука… Слабых!
В край охуевшая тварь! Не успокоится, пока дотла меня не сожжет!
Из динамиков несется что-то гангстерское, и я заставляю себя сфокусироваться, чтобы вспомнить, откуда знаю этот трек. Но, блядь… Ни хрена. Нервная система поддается такому напряжению, что шизоидный спектр больше не кажется шуткой.
Махнув горючее, добиваю сигарету и берусь за никому не нужную ответку.
Егор Нечаев: Угу. Понял. Настолько не интересует, что только о нем и думаешь. Глубоко зашло, вижу. Надоест ходить с киселем в трусах, пиши. Может, выкрою время, заеду.
Лукавая не задерживается.
Агния Филатова: Кому ты нужен???????????
Агния Филатова: Урод!
В глазах жжет, и я не уверен, что дело только в дыме и алкоголе. Точнее, я, сука, уверен, что то и другое ни при чем. Колошматит же, едва наизнанку не лезу.
Кому нужен? Не нужен, значит?!
Ну и пошла ты, стерва конченая! Чертова мразь!
Сердце так дико стучит, словно на нем одном целый марафон бежит. Не слышу уже ничего. Только гребаные удары в ушах. Да по всему телу, блядь. Тупо аномальное эхо.
Закидывая хер знает какую порцию пойла, кривлю в отвращении все лицо. С тяжелым хриплым выдохом приземляя пустую стопку, ненароком сбиваю полную. Бармен отрывается от взбалтывания коктейля для какой-то мадам, чтобы вытереть хлынувшую в ее сторону алкогольную реку. Я, сука, даже не извиняюсь. Не до того. Просто заказываю следующую тройку.
Отбиваю очередной входящий и, подкрепившись горючим, снова в чат с Филатовой ныряю.
Агния Филатова: Я в очередях за тобой стоять не собираюсь! Даже если вдруг ебанусь, скорее Бога Дождя вызывать буду, чем тебя!
Егор Нечаев: Ты уже ебанутая, але.
В ответ Немезида наваливает кружевные обсценные конструкции, показывая, что даже в великом матерном ей равных нет.
Егор Нечаев: Правда в том, что ты сама эту схватку не выдержишь. Рассчитывала «копировать» и «вставить», признай.
Агния Филатова: Тебя в свою жизнь? Да, рассчитывала. Не свезло. И че? Я не сдаюсь! Может, и не выдержу, но эта схватка будет легендарной!
Сознательно ухожу в зажим, но где-то там глубоко, за стальными слоями, один хер, прорывается вспышка безумного возбуждения.
С-с-сука…
Торможу расход, когда прокрадываются более трезвые ощущения. Я же, мать вашу, как псина, которую сначала отдубасили до полусмерти, поперли из дома, а потом, заскучав, поманили назад, небрежно размахивая жирным куском мяса. Только я уже в курсе схемы. Не успею я этот гребаный шмат даже слюнями залить, как Немезида примется снова гасить.
Агния Филатова: Признай очевидное: выбор сделан. Я у тебя в голове, в сердце, под кожей. С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь. Ты хочешь меня, Нечаев. Так что кончай кочевряжиться.
Топорами, может, никто и не воспользовался. Яблоки тоже не посыпались. А вот ранее незамеченный мной молот в работу ушел. На расстоянии Немезида достает, саданув по темечку так, что кабак аж сплющивает.
«Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны!»
Победа. Вот что ей нужно. Все.
«Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК!»
Мотнув башкой, оборачиваюсь. Сердце качает что-то гораздо агрессивнее, чем обычная плазма – обогащенное, доведенное до критической массы. Я игнорирую. Веду по залу взглядом, доказывая себе, что могу, хочу… Напоровшись на уже пялящуюся на меня Эмилию, принимаю как знак. Резко соскакиваю со стула и, пошатываясь, на ее расширенных от изумления глазах курсирую к цели.
Могу, хочу и буду.
[1] Отсылка к произведению М.Ф. Достоевского «Преступление и наказание».
Эпизод двадцать восьмой: Подмена.
«Кому ты нужен???»
Я ровный. Со своими убеждениями, принципами, понятиями.
Не бегаю. Не выпрашиваю. Не прогибаюсь.
Нет – значит, нет. Даже если рвет на куски.
Я ровный.
Харэ, блядь. Харэ.
Не взял Королеву – и не надо. На хуй. Репрессуюсь.
– О, Боже мой! Егор Нечаев! – визжит одна из девчонок, вскакивая с места и кидаясь ко мне, чтобы повиснуть.
Не Эмилия. Она на такое неспособна, хотя, определенно, не меньше своей подруги-пищалки рада видеть.
Злата? Кажется, так.
Тело включается, едва ее чувствую. Норм. Я ее как-то трахал. Помню, зашло. Все нужные формы на месте. Пахнет приятно. И готова на многое.
Отчетливо чувствую, как пригружает сильнее. То ли пойло «доходит», то ли все-таки контакт с самкой так действует. А может, все вместе. Хер знает. Работая на упоротом, даже ресницами с трудом двигаю. Пьяно смотрю из-под налитых свинцом и жгучей болью век на Злату, при всех ее небрежно наглаживая. Она краснеет, но явно не от стыда. В ставшем пластичным, как пластилин, теле, в сверкающих глазах, в томном дыхании зреет возбуждение.
Я бы мог развернуть ее, положить грудью на стол, задрать платье и выебать тупо при всех. Она бы не возразила. Сотка.
– Ты один, м?.. Как так?.. – толкает, делая между вопросами глубокие смысловые паузы, вздыхая и окатывая меня с головы до ног взглядом. Мое эго, напитавшись предъявленной похотью, раздувает не только член, но и весь мышечный каркас. – Давай к нам… Нам как раз мужчины не хватает…
На автомате инспектирую стол. Реал, одни девки сидят.
Я по-свински пьян. С моей натурой этим можно объяснить многое. На градусе озабоченный, пиздец. А тут еще плюсами взорванные А.Г.Н.И.Е.Й. за крайнюю неделю гормоны, ею же раскачанные эмоции и ею же ухайдаканное эго. Изучая одну за другой девчонку, думаю, что каждую бы оприходовал. Можно даже толпой, че. Мудак же.
Пять вагин хватит, чтобы заменить Филатову?
Сука.
После таких тварей, верняк, и уходят в загулы, трахая все, что движется, и не насыщаясь.
Двинув плечами, скидываю со шкуры мерзкую, как гребаные блохи, дрожь.
Присаживаюсь.
Заказываю себе пузырь, девкам – по их вкусам коктейли.
Они болтают. Пытаются втянуть меня. Но, как говорил Шариков, абырвалг[1]. Ничего не складывается. Какие тут разговоры? Я на первобытных.
Продолжая прибухивать, курсирую взглядом по цветнику. Кажется, процентов на восемьдесят из алкоголя состою, но полностью ужаться в долбаных притязаниях все не получается.
Что-то не то… Вроде «да», а вроде «нет».
Общий вид нравится. Стояк в наличии. Но четких позывов к действиям не поступает.
– Егор, а ты знал, что мы с Ивой сделали канадские визы? – вваливает Злата. – Так что, жди! В ноябре заскочим!
Я молча цепляю ее за локоть и тащу к себе на колени. Скользнув лапой под юбку, сжимаю ляжку и, игнорируя то, что сейчас та по всем маркерам недостаточно хороша, запускаю в рот язык. Невзирая на то, что внутри анестезии, как на слона, совершая забор биологического материала, четко различаю непривычную формулу постороннего вкуса. Он по первой возбуждает, а потом вдруг отталкивает.
Оставшийся цветник заливается смехом и кидается на полухрипе комментировать. Реагируя на звуки, неосознанно приоткрываю глаза. Не отрываясь, впрочем, от процесса, скашиваю взгляд и вот тогда, напоровшись на гримасу боли, ловлю серьезный отклик.
Стыд. Злость. Садистское удовольствие.
В моменте похуй, что страдает из-за меня вовсе не Филатова. По-прежнему не она. Она никогда. Всего лишь Эмилия. Но мне достаточно, чтобы закрыть какие-то раны и по-скотски распалиться. Так что дальше, продолжая засасывать Злату, без конца поглядываю на бывшую. На этой сцепке во временную еще и пальцы вставляю. Мягко растрахиваю и на контрасте жестко довожу до оргазма, который она принимает раньше, чем врубается, что происходит.
А после, не снимая с рук Злату, фокусируюсь на Эмилии и выпаливаю:
– Пойдешь со мной?
Это жестоко. Но конкретно сейчас мне такое по кайфу.
Я, блядь, будто последний день на Земле.
Секс вообще не в приоритете. Основная потребность – откачать свою гребаную ценность.
Ломоносова встает. Румяная вся, адски смущенная из-за моего приглашения, завистливых взглядов подружек и их же фальшиво-радужного улюлюкания.
– Ой, ну ладно, че уж… – вздыхает Злата, когда скидываю ее обратно на соседний стул. – Веселенькой вам ночки!
Все, сука, кроме меня, смеются. Та же Милька, несмотря на неловкость, улыбается.
Врубая манеры, забираю у нее сумку. Придерживая чуть ниже спины, веду к бару, чтобы прихватить с собой какие-то напитки, а после – на выход.
На свежем воздухе сходу легче с вентиляцией взопревшего, пропитого и задымленного организма становится. Я даже решаю, что вполне себе, чмоня, трезв.
Скинув в одну руку дамскую сумку, бутылку и стаканчики, второй виртуозно работаю, чтобы выдернуть из-под ремня и без того расхристанную в горячке рубашку и отщелкнуть засидевшиеся по гнездам кнопки.
Пошла ты, Филатова. Пошла ты, сука.
В одной из забегаловок живым голосом поют, что сближают грядущее с былым. Я же его отрезаю. И похер, что на массовых протестах болит, сука, все нутро.
Демонстрируя ту же ловкость, на ходу разливаю вермут и, вручив один из пластиковых стаканов Мильке, притягиваю ее к боку.
– Как дела? – интересуюсь, пока шагаем.
Она часто моргает, глядя на меня так, словно впервые видит.
Ясен черт.
Таким подонком я с ней никогда не был. Ни с кем не был.
– Я ждала тебя, – шепчет, явно на каких-то удушающих, чуть не теряя рядом со мной сознание.
Набираю в рот пойло и, не глядя на нее, киваю.
– Почему не написала? – задаю вроде как самый очевидный вопрос, чтобы раскрутить диалог.
– Не знаю… Стеснялась, наверное… – бормочет Ломоносова с теми же сложностями. И тут же с пылом уверяет: – Но ты не подумай, что это из-за Филатовой!
– С хуя ли мне так думать? – скриплю, пропуская на собственных удушающих недопустимый с Милькой мат.
– Ну… Вдруг решил, что я боюсь и… – выдавив это, делает какой-то судорожный глоток из стакана. Слегка давится. Из-за этого на максимум краснеет. На автомате глажу по спине, пока она, восстановившись, не продолжает: – Я боюсь, Егор. Но это не значит, что я откажусь от тебя. Не в этот раз. Пусть эта дебилка хоть сто раз меня изобьет. Пусть даже что-то сломает… Я тебя больше десяти лет люблю! И готова принимать твоих врагов, как своих собственных!
Я морщусь.
Во-первых, неожиданно. Во-вторых, не заходит.
Стоп, короче. Надо домой.
– Щас дойдем до машины, я просплюсь, и поедем по хатам, – оповещаю сухо.
Не лечит меня эта любовь. Не лечит.
– Почему?.. – шелестит явно расстроенно. Но все же берет себя в руки. – Хорошо… Как скажешь…
И тем не менее, на месте план слетает.
Успеваю только сдвинуть и опустить сиденье, как Эмилия начинает молотить очередную муть.
– Ты из-за этого меня бросаешь все время? Из-за того, что тебе нужен секс, а со мной вроде как нельзя? И почему ты решил, что нельзя?.. Ну… Я не то чтобы против, когда ты решаешь… Я понимаю, ты мужчина. Ты главный. Сам знаешь, как правильно. Просто… Может, я тоже готова?.. Готова на все, Егор… Хочешь, проверь…
Пиздец, блядь.
– Нет. Не стоит, – хриплю, прикладываясь к бутылке. Вылив в горло граммов семьдесят, раскидываю с предельной откровенностью: – Дело не в сексе. Я бы мог встречаться с тобой, даже если бы ты не давала. Трахал бы других, хули.
Но ей что ни скажи – божья роса.
– Сделай со мной то, что делал со Златой! Проверь!
Я ржу. Неадекват же. Покачиваясь, перегибаюсь через консоль, чтобы поймать за хвост и дернуть на себя.
Не нравится, как она пахнет, как выглядит, как ощущается… Все не то. Круто, но не то.
«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей! С НОРМАЛЬНЫМИ ты уже не сможешь!»
Да пошла ты!
Сука-а-а…
– Че хочешь, мышка? – выдаю навеселе. – Трахаться? Еще скажи, что мокрая?
– Мокрая… Проверь, говорю… – тянет со свистами. И сама мою руку себе под юбку тащит. Быстро минуя белье, трамбует между полусухих половых губ. – Сделай…
Приходится повозиться. За минуту она, как Злата, не улетает, хотя, оглушая меня стонами, очень старается. Причем старается явно не ради себя.
– Расслабься, – приказываю несколько раз.
Заставляя откинуться, раздвигаю ноги пошире, смазываю клитор плевком и натираю, попутно удивляясь, какой влажной она в процессе становится.
– Я тебе тут все намочила… – шепчет, когда все заканчивается.
– Нестрашно, – сиплю, возвращаясь на свое место и устало прикрывая глаза.
После всех колебаний голова раскалывается, аж мутит. Стискиваю зубы, чтобы подавить волну давления.
И вдруг чувствую Мильку на себе. Сжимаю губы, но это не мешает ей слюнявить мне рот. А затем и ниже – шею, грудь... Спускаясь между моих ног, она что-то нашептывает.
«О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал. И ты не будешь. Теперь не будешь!»
– Заткнись, блядь, – рычу, невольно прихватывая Эмилию за волосы. – Что творишь?.. – выдыхаю сдавленно, когда понимаю, что она расстегивает на мне штаны.
– Я люблю тебя, Егор… Я так тебя люблю… – шпарит, выдергивая мой член из-под трусов. – Люблю…
С этими признаниями сталкиваются две формы разрушения – моя агрессивная и ее пассивная. Но в моменте по боку, потому как, едва Милька накрывает мой стояк ртом, я, мать вашу, отрываюсь от земли. Лечу в какие-то иные миры, словно меня, наконец, после всех скитаний уложили под волшебную капельницу.
«И примешь ты смерть от коня своего[2]…» – последнее, что проносится в моей наглухо убитой башке, прежде чем я давлю девке на затылок, толкая ее вниз и заставляя брать глубже.
– Не-мез-з-зида… С-с-сука…
[1] Абырвалг – одно из первых слов, которое произнес пес после его «оживлении» в человеческом облике в произведении М. А. Булгакова «Собачье сердце».
[2] Отсылка к «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина.
Эпизод двадцать девятый: Защита из короны.
Перебор, согласна. Все вышло из-под контроля. Это эмоции. А они ведь не берутся из ниоткуда. Ты мне небезразличен. Черт, Егор... Мне ведь от тебя тоже рвет башню.
Я просто хотела, чтобы ты знал, как важен для меня.
Все плохие слова о тебе – бессовестная ложь.
Я не должна избивать тебя, царапать, кусать и оскорблять. Это недопустимо. Больше не повторится. Я буду стараться.
Ты для меня значишь больше, чем думаешь.
Остынешь – набери.
Ты не представляешь, как мне в моменте было страшно! Еще страшнее, когда ты молчишь…
КПИ[1] дает комнаты семейным. Ценник адекватный. Мы без родителей потянем.
Жаль, что ты так и не узнаешь, какой я могу быть, если меня любить…
Эти и еще десятки других сообщений я пишу Нечаеву на протяжении долгой-долгой ночи. Пишу и стираю, так и не сумев перешагнуть свою корону. Ту самую корону, которая всю жизнь служила едва ли не единственной защитой от душевной боли.
Дура! Какая же я дура!
Вот толку, что эта корона сейчас при мне? Один черт разбирает до трясучки! Лихорадит, аж в глазах темнеет. Паникой кроет. Все тело в мучительных зажимах: челюсть – тисками, горло – комом, плечи и грудь – узлами, живот – жгутами. Сердце при этом, словно обособленный организм, бьется со мной же на смерть. Диафрагму сводит. Желудок леденеет, будто там образовалась морозильная камера. Конечности немеют. Голова кругами мается. Кажется, что взлетаю над кроватью, как панночка над гробом. Какой уж тут сон?
Приведите мне Вия[2]!
Того самого, из гоголевской нечисти – с тяжелыми веками и всевидящим взглядом. Пусть посмотрит прямо в душу. Пусть заберет все. Мне больше не нужны иллюзии, фальшь и прочее прикрытие.
Я не могу, не могу без Нечаева! Не могу!
Мне жарко. Мне дурно. Чудовищно плохо.
Я буквально разваливаюсь. Как тут не плакать? В глазах столько стекла! Что-то рвануло во время той ужасной ссоры. По всему организму разнесло, раскидало. Рыдаю, чтобы вымыть осколки из организма.
А Егор молчит.
Последнее сообщение, в котором я, нуждаясь в банальном подтверждении своих притязаний, заявила, что он хочет только меня, прочитано и брошено неотвеченным.
Куда он пропал? Куда?!
Как так можно?!
Я не знаю, что написать, чтобы сработало в плюс. Столько ресурса за один вечер потрачено… Мне, мать вашу, больно! Всему, что я являю собой, больно! На материальном, ментальном и астральном уровнях больно! Я словно бы в настоящем аду горю.
Когда же станет легче? Когда?
Как это все откатить? Как перезагрузить? Как начать заново? Как?
Да, было бы символично и красиво, если бы мы после всех сражений расправились с девственностью друг друга. Но что теперь?.. Полностью отказаться от своих планов я не могу, как бы душу ни кривило. Приходится корректировать. Мы ведь и без первенства можем стать друг для друга особенными и познать именно через тела друг друга любовь. Он ведь не был влюблен в других. Это точно. Иначе давно бы завязал с войной ради полноценных отношений. Не настолько же я ему костью в горле встала.
Сейчас, именно сейчас, еще важнее завладеть Нечаевым как мужем.
Есть ведь еще шанс?
Он же сорвался. Реально сорвался. Такого еще не выдавал. Значит, задело. Сильно задело.
Дурак! Какой же дурак!
Зачем так кочевряжиться?! Ежу понятно, что мы идеально друг другу подходим! Мы дополняем друг друга, усиливаем, заставляем чувствовать глубже, развиваться… Как он не видит?!
Я просто не понимаю…
Ох, если бы Егорыныч только чуточку поступился и принял меня в стан Нечаевых, может, мне и не нужна бы была больше корона.
Так и не сумев уснуть, встречаю в метаниях утро.
Дерьмо.
Потянувшись к телефону, проверяю уведомления, а после и сам чат, словно могла пропустить входящее от него… С обрывом сердца отмечаю, что изменений нет. На хлипкой дрожи выругавшись, встаю, не желая больше плакать. Стягиваю с кровати влажное от пота белье, стелю свежее и иду на кухню. Изучив инструкции, закидываюсь анальгетиком и папиным седативным.
«Я посажу тебя на корвалол…»
Кто бы мог подумать, что обратка будет так ужасна?
Долго стою под душем, меняя воду с горячей на холодную и обратно. Никак не могу определиться, в которой из них мне легче находиться. От холодной воды стихает боль, а от горячей стабилизируется нервный фон. При этом от той и другой одинаково трясет.
Закончив, игнорируя все средства ухода, кутаюсь в теплый халат и шлепаю в комнату Юнии.
Сестра чутко спит. Вскидывается, едва открываю дверь, хоть я и стараюсь не шуметь. Ничего не говорит, впрочем. Молча подвигается, позволяя мне забраться под одеяло.
– Можешь честно ответить на кое-какие вопросы, отбросив последние поступки Яна и ненависть к нему? – шепчу, обнимая ее и осторожно заглядывая в глаза. – Мне для дела надо.
– Какого еще дела, Агусь? – фыркает недовольно.
– Я просчитываю…
– Ага… Как обычно… – вздыхает. Но дает добро: – Валяй.
– Какой характер у Яна? Вы часто ругались? Я именно про то, как было в отношениях… Не в конце. И не сейчас.
– Не знаю. Не особо помню.
– Я же просила честно, Юнь. Ты ведь мне никогда не врала.
Сестра краснеет и отводит взгляд.
– Ругались, конечно… – выжимает явно с трудом. – Больше по моей вине. Он был достойным. То есть, казался таким. Даже его папа говорил о нем уже тогда как о лучшем. И это звучало определенно искренне. Ян много сделал для семьи, пока Роман Константинович был в заключении – фактически стал отцом всем младшим, маму поддерживал, и при этом еще добивался возобновления дела… И добился. Все выяснилось, и Романа Константиновича освободили. Не каждый, конечно, способен такое вывезти… Если бы не тяга к блядству, может, и у нас что-то иначе получилось. По крайней мере, с объяснениями, не тупо на морозе, – размышляет, пощипывая кожу руки у запястья.
– А когда вы ругались по твоей вине, Ян быстро отходил? – дико смущаясь, подбираюсь к нужной мне сути. – Шел на примирение? Или был категоричным?
– Отходил. У него сильный характер, но нет вот этого, знаешь, слепого упрямства, – признает Юния.
И я с облегчением выдыхаю. А еще глупо улыбаюсь и смотрю на нее сквозь пелену слез.
– Что такое?.. – удивляется сестра.
– О, это я так… – отмахиваюсь со смехом и перемежающим его сдавленным кашлем. – Радуюсь! Потому что, когда я с Яном говорила, он мне таким и показался. Не самодур.
– Сейчас? – пыхтит Ю. – О-о-о, еще какой самодур! Не проходит и дня, чтобы он меня не выбесил! Нагрузил работой, которая по факту сложная для новичка! «Вас приняли в команду не для того, чтобы вы отсиживались на каких-то плевых отчетах, пока «опытные» работают! Вы же не ради этого учились в университете?». Мудак! Делает это специально! Пользуясь своим положением, тупо отрывается! Только непонятно за что!
– Все будет хорошо, Юнь! Я уверена! – убеждая ее, и сама верю в хорошее. – Ты справишься. И растает твой Нечаев, куда денется?!
Мой тоже отойдет. Они ведь похожи.
А то, что сам Ян предупреждал, мол, с Гором не стоит играть… Это, конечно, из лучших побуждений. Перестраховка. Но явно не о том, что, психанув, он может навсегда уйти.
Приободрившись, желаю сестре хорошего дня и бегу собираться на работу.
Наряжаться я люблю, так что за этим занятием удается расслабиться.
Окончательно прихожу в себя на улице, когда обнаруживаю, что солнце светит точно так же, как вчера, ветерок ласково перебирает листву, и впереди еще миллионы таких дней. Апокалипсис отменяется. На нас даже не летит астероид. И инопланетянам мы неинтересны. Последнее, конечно, зря. Могли бы и помочь братьям своим меньшим. Уверена, у них там цивилизация кучерявее.
В общем, паника, которую моя психика разгоняла на протяжении ночи, развеивается.
Правда, Виола – наш визажист – все равно недовольно распаляется, едва опускаюсь к ней в кресло.
– Съемки на пляже я приравниваю к выходным. Нет ни смысла, ни необходимости «рисовать» вам лица. Легкий тон, фиксация бровей, водостойкая тушь, тинт на губы – и вуаля! Я лежу на шезлонге, вы пашете. Но ты, богиня моя неземная, моя кровожадная, решила пережечь мне остатки нервов, чтобы я таки дошла до психиатра, да? Где была ночью, прелестница? Тусила, да? Что за синяки? Боже, веки висят, как у моего мастифа! У тебя они от природы не могут висеть! Это что нужно было делать?! Пила и рыдала? В майонезном салате лежала? Я тебя убью, вот честное слово! Придушу! Что натворила, а? Паршивка! – ругается, реанимируя.
Я помалкиваю. Не потому что на работе в принципе не скандалю. Нет ни сил, ни желания спорить. Тем более что все процедуры, которые затевает Виола, приятные. Под массажик тихо чилю, а под тяжелой желеобразной ледяной маской умудряюсь вздремнуть.
«Не буду Нечаеву ни писать, ни звонить… Пусть сам приходит мириться…» – решаю, когда Виола, продолжая причитать, втирает мне в кожу какие-то сыворотки.
Никуда он не денется. Появится.
Появится же?
Сердце, конечно, лупит на повышенном. Никак не успокаивается. Тревожно ему. Тревожно настолько, что, вступая в конфликт с мозгом, гонит к необдуманным поступкам.
«Хватит! Ты уже натворило!» – дисквалифицирую я его.
– Ну! Красота? – выкрикивает Виола, явно наслаждаясь результатами работы.
Встретив ее взгляд в зеркале, заставляю себя улыбнуться. А после бегло, без какого-либо интереса рассматриваю свое лицо.
– Ты супер! – хвалю, не в состоянии не то что порадоваться, даже повосторгаться собственным видом. – Очень круто! Ты сделала невозможное! – выдаю чисто на автомате.
– А то! – важничает Виола напоследок. – Все. Беги скорее. А я – кайфовать. Пока кто-то из вас не потечет.
Снимаю халатик и выхожу из вагончика на солнцепек. Июльский полдень в нашем государстве особенно беспощаден.
– Агния, готова? – замечает меня фотограф. Я киваю. – На линию, – командует он.
Спокойно иду к морю. Там меня, переминаясь и морщась, уже ждут другие модели. Разглядывая их, по пути решаю, куда встать. Во мне же этой убогой, так всеми почитаемой скромности – два процента на всю массу. Увы и ах. Так уж матушка-природа пожелала. На групповых съемках ловлю эффект социальной фасилитации: доминантные реакции усиливаются и прорываются наружу в виде далеко не всегда допустимого стремления занимать ведущую позицию в кадре. Остальные, если и протестуют, то только мысленно. А мне на их мнение, как и на недовольные взгляды, глубоко и искренне плевать.
– Округляем бедра… Грудь вперед… Улыбаемся… – выдает рекомендации Виктор, принимаясь активно щелкать фотоаппаратом. – Да, Агния, тяни этот шнурок, будто собираешься распустить… А сейчас дергай, пусть частично спадет… Не напрягайся… Ты красива, уверена, сексуальна… Ника, Алена, вы куда покосились?.. На меня все смотрят! На меня!
Тряхнув плечами, расслабляюсь. Завязка трусиков продолжает соскальзывать – игнорирую это, заставляя себя сиять. Приподнимая ногу, улыбаюсь и даже смеюсь. Девочки, как по команде, присоединяются. Смахиваю разлетающиеся волосы, качаю бедрами, ловлю завязки в кулак и веду кокетливым взглядом по периметру, пока не натыкаюсь на стоящего у пляжного бара Нечаева.
