Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 38 страниц)
Сердце резко уходит в разнос, едва не высаживая мне рванувшим за все мыслимые пределы пульсом мозги.
[1] Здесь: КПИ – Киевский политехнический институт имени Игоря Сикорского.
[2] Отсылка к произведению Н. В. Гоголя «Вий».
Эпизод тридцатый: На позициях.
Он здесь.
Матерь Божья… Иисус Христос… Николай Чудотворец… Господи… Я не знаю, кому молиться, кого благодарить и у кого просить спасения.
Он здесь.
На ослабленную тяжелыми переживаниями, бессонницей и голодом нервную систему вмиг столько эмоций обрушивается, что кажется, будто я сорвала какой-то уникальный куш и резко взлетела на несколько уровней выше. Не зная, как адаптироваться и расходовать новую энергию, теряюсь не только в пространстве… В своем собственном теле! Оно гудит, вибрирует и словно бы растет в объемах, неизбежно усиливая внутренние процессы. Даже то, что я по законам биологии не должна бы чувствовать, пробивается, вынуждая сходить с ума от хаоса, который по ощущениям таки напоминает апокалипсис. Несправедливо, что он начинается с меня. Но, черт возьми, ожидаемо.
Если до Нечаева, с момента, когда я утром поймала какой-никакой дзен, надрывалось по большей части сердце, то с его гребаным пришествием в экстремальном режиме выживания находится весь организм. Фильмы-катастрофы со всеми известными миру спецэффектами могут отправляться в утиль. Даже то, что описывает Библия, на фоне моих переизбытков кажется приемлемым. Ведь там масштаб. А я одна. Все органы, пытаясь справиться, трещат от перегруза. Пульс тупо по верхнему регистру шпарит – непрерывно.
Господи…
Меня же либо реально разорвет, либо, выдрав с корнями, утащит в другое измерение.
Организм, конечно, упорствует. Проходит апгрейды, один за другим, с космической скоростью исцеляя поврежденные клетки и тут же укрепляя их, но, один черт, не поспевает.
«С меня хватит, Филатова!»
«Все, блядь. Все!»
Эти фразы звучат снова и снова. От них, вероятно, прям гематомы образовались. Осознаю пагубность влияния, но выдернуть из памяти не могу. Даже сейчас, когда вижу, что Нечаев все-таки вернулся, трясусь над ними, как над приговором.
Вернулся же? Почему не подходит?
Выдерживая его взгляд, удивляюсь двойственности своих ощущений. Мне каждой частичкой тела одуряюще больно и каждой упоительно хорошо. По той самой внутренней дрожи догадываюсь, что внутри одновременно с апокалипсисом происходит ферментация, которая, ко всему, делает напрочь пьяной. С такими промилле не то что на ногах не стоят… Наверное, даже не дышат. А я умудряюсь, заигрывая с камерой, демонстрировать все свои ништяки. Внимание Егорыныча, как аддиктивный допинг, заставляет выжимать максимум.
Пусть и его заденет! Пусть убьет!
Я бы исцелила…
После этой мысли так серьезно задумываюсь, что на мгновение даже выпадаю. Неужели все так плохо? Чтобы я бросилась к Нечаеву, а он подпустил к себе, нам реально, что ли, нужно столкнуться со смертью?
Лично меня от таких перспектив накрывает ознобом.
Егор же… В самом начале я видела, что он впечатлен встречей. Застыл ведь, словно его обварило, оглушило, напрочь вынесло из тела… Но лишь на первых минутах контакта. Не успела я как следует потешить свое самолюбие, гад собрался, принял скучающий вид и без каких-либо проблем ввязался в разговор с Виолой и барменом, который в это время колотил им обоим напитки. Меня от злости аж перекосило. В измученной головушке мелькнула шальная идея уронить трусики, завязки которых я все еще держала рукой. Однако так же быстро я решила, что Нечаев не стоит того, чтобы настолько низко падать, и просто сосредоточилась на своей работе, напрочь игнорируя при этом его важную персону, хоть меня и продолжало плющить без перебоев и послаблений.
– Умницы! Сухую часть закончили, – говорит Виктор во время очередной смены поз. И дает следующие указания: – Ополоснитесь в море, и обратно на линию. Волосы не мочить, а вот грудь – обязательно.
У Нечаева есть возможность подвалить во время затягивающейся суеты. Я как минимум дважды остаюсь одна. Ладно, в воду наш благородный в штанах не лезет. Но после нее, когда я прохаживаюсь вдоль берега, смахивая капли, мог бы и снизойти!
Нет же. Только наблюдает.
С моим телом снова что-то странное творится. Помимо мурашек по мокрой коже в виде паутинообразного соединения ползает ток. Ну а под ней носятся огненные шарики. Вот эти шарики таскаются-таскаются, будто наперегонки, а потом вдруг, критически тупанув, врезаются друг в друга. Фа-фах! На весь организм! И мелочь разлетается жаром, чтобы снова расти, соревноваться и, конечно же, сталкиваться.
– Еще немного вперед, Агния… Волосы перекинь… Да, всей копной налево… Улыбайся… Угу… Теперь давай смех… Моя ты умница! Двигайся, двигайся… Хо-ро-шо… Девочки, вы какого хера как статуи? Ника, перевяжи тесемки лифчика накрест. Бляха, нет! Руками сжимать сиськи не надо. Это не плейбой. Легкий флирт. Легкий! Наша целевая аудитория не онанисты, а шопоголики. Эти купальники должны покупать. Дрочить на них не надо. Вот сейчас зачет… Продолжай… Алена, поворачивайся к ней… Хо-ро-шо… Даша, вообще отлично!.. Агния, мне нужен твой вид сзади… Е-е-естественно… Да, так! Стоп! Двигайся, но без спешки… Красиво! Еще раз! Развяжи ту же сторону на бикини и пусти шнурки…
Я напрягаюсь. Но не столько из-за просьбы фотографа, сколько из-за смеха, который доносится из чертового бара. Виоле с Нечаевым так весело! Старая шваль! Лучше бы храпела на своем шезлонге! Отдыхать она хотела!
Стиснув зубы и ноги, слегка подаюсь ягодицами назад и дергаю за шнурок. В море ни души – место съемки ограждено. Так что мой лобок некому наблюдать. А на попе, как я подозреваю, все путем: неоново-желтый треугольник стрингов падает на правую половинку и остается там трепыхаться, создавая по-летнему дерзкую и при этом ничуть не вульгарную картинку.
Виктор это подтверждает:
– Удачно как ветер подхватывает завязочки! Огонь, детка! Остальные, не филоним! Работаем! Все, работаем! Еще немного, и сделаем паузу.
Я предвкушаю этот перерыв. И не только потому что устала и адски хочу пить. Надеюсь, что Нечаев все-таки подойдет. Судорожно предполагаю, что он мог бы сказать. Придумываю колкие, но значимые ответы.
И снова все напрасно!
Я шагаю к бару, из бара – к вагончику, из вагончика – на линию… И ничего! Никаких, мать вашу, подвижек! Вхолостую проходит несколько пауз. А потом фотосессия заканчивается, и Нечаев, так и не сказав мне ни слова, уходит.
Дерьмо!
Думает, я побегу? Не дождется!
Домой еду злая, как сам сатана. С трудом борюсь со слезами. Чуть не сцепляюсь с каким-то быковатым мужиком. Жаль, он затыкается раньше, чем я дохожу до кондиции.
– Ты дома? – щебечет мама.
Чему радоваться?!
– Нет. Не дома. Тебе кажется, – ворчу, швыряя босоножки на полку. – Игнорируй меня, будь так добра. Я же, мать вашу, невидимая. Другие не замечают, и ты не смотри.
На ее лице ни один мускул не дергается. Даже глаза и те остаются точно в том же положении, не собираясь выдавать какие-то реакции. Наверное, я становлюсь предсказуемой даже для нее.
– Как отработала? – интересуется ровно. И тут же предлагает: – Рассольник будешь? Только с плиты сняла.
– Ма-а-ма, – протягиваю с нажимом, распекая заодно взглядом. – Не видишь, что ли, я не в духе?! Хоть ты не нервируй, окей? Мне худеть надо! Она со своим супом! Еще до кучи сала предложи! И хлеба! Рискни! – свирепею, как мерзкая змея. Ничего не могу с собой поделать. Внутри все кипит. – Я скоро от стресса прыщами покроюсь, так ты решила, чтобы к ним я еще и жопу побольше отрастила! С сегодняшнего дня никакой еды! Никакой! Все! Голод! Объяви всем, чтобы не смели меня дразнить! Пусть жрут по комнатам!
На этой фразе мама не придумывает ничего лучше, как тонко меня стебануть:
– Может, ромашкового чая по такому поводу панна желает?
– Сухой! Голод сухой! – выкрикиваю я, прежде чем с треском захлопнуть дверь ванной.
Щеки пылают. Вот-вот сознания от жара лишусь. Ладони тоже горячие, а ко всему еще и липкие. Бросаюсь к крану, чтобы резко брызнуть себе в лицо. Так резко, что вода по всему помещению разлетается, а я начинаю задыхаться.
– Что случилось-то? – с запоздалым участием интересуется все еще торчащая в коридоре мама.
– Все прекрасно! Просто беременна! – заряжаю на нервах. За дверью что-то падает. Надеюсь, не мама. Надеюсь, но смеюсь. – Что такое? Ты же хотела внуков? Скоро получишь, мам! Мне кажется, у меня двойня, не меньше! Может, даже тройня! Меня, блин, сейчас разорвет!
– Если ты думаешь, что это смешно... – свистит с явной угрозой. – Агния?..
Я, черт возьми, в та-а-аком отчаянии, а она слышит только слова.
– Шучу, ага. Ты права, не смешно, – тарабаню, стягивая одежду. – Расслабься. Я по-прежнему планирую сделать это лет через десять. Выдыхай, – бросаю и встаю под душ.
– Хотя бы отучись, я тебя умоляю. Этот твой тоже... Не собирается же он всю жизнь шайбы гонять? Это несерьезно.
Дергаю кран, и мамин голос тонет в шуме воды.
Как он мог уйти, не попытавшись поговорить со мной?! Зачем приходил вообще? Душу мне растравить? Хоть бы поздоровался! Сволочь!
Да, я плачу! И что?! Имею полное право!
Он меня изводит! На психах вся! Каждый нерв звенит! Приперся же, чтобы контроль над моей жизнью не потерять! А не подошел, чтобы я, не дай Боже, не решила, что он изменил мнение!
Что дальше? Кто первый заговорит, тот и сдался?
Третий раз за сутки игнорирую уходовые процедуры. Завернувшись в полотенце, с несчастным видом плетусь в комнату. Мама не показывается. Но на тумбочке у кровати я нахожу стакан молока, рулет с повидлом и чашу с голубикой.
Эпизод тридцать первый: Шаги.
Вторая ночь раскрывается в ином градусе чувств, словно на орбиту другие планеты выходят. Но, увы, лучше предыдущей ее не назвать.
Умяв рулет с молоком и все ягоды, я вырубилась. Организм к тому моменту был на грани истощения, так что скачок сахара в крови буквально нокаутировал. Проснулась в кромешной темноте – от шума и холода. Шел дождь.
Потянувшись за одеялом, кутаюсь в него, как в кокон, обещая себе, что это временно.
– Сейчас… Сейчас… – шепчу сиплым голосом. – Согреюсь и встану…
Встану, чтобы закрыть балконную дверь.
Но минуты утекают, а я все лежу. Надеюсь уснуть, просто уснуть… Не получается. И дело не столько в грозе, сколько в воображении, которое, когда закрываю глаза, рисует нереалистичные картинки. Чудится, будто Нечаев вновь забирается по трубе, шагает через комнату, проскальзывает ко мне под одеяло, мокрый и почему-то полностью голый прижимается, говорит какие-то нереалистичные глупости… То, что я никогда от него не услышу. Никогда.
Если прошлую ночь я металась в горячке и страхе, то в эту вязну в унынии. Мне так грустно, так плохо, что шевелиться сил нет. Просто вяло дрожу. Просто прозябаю.
Как же больно, когда рвется душа…
Накопив какое-то количество энергии, я опять-таки не срываюсь, чтобы закрыть окно, а стягиваю с тумбочки телефон и наушники. Включаю альбом, который слушала после выпускного, впервые прощаясь с Нечаевым.
Как же эти песни сейчас накрывают! В разы сильнее, чем тогда…
Сердце никак не упокоится. Хоть миллион раз дай ему умереть, оно все бьется, носится, горит. Открываю чат с Егором, и несчастное, забыв, что за сегодня по ударам уже израсходовано сто процентов от годовой нормы, дергается на подъем, чтобы снова попытаться меня уничтожить.
Он онлайн.
Машинально смотрю на время – третий час ночи.
Он онлайн.
То ли ток, то ли жар – мощная критическая масса зреет за грудиной, чтобы пройти валом сквозь кость и рассыпаться горячими и колкими зернами по коже груди. Дыхание учащается, начинает ломаться. Пульс подскакивает, дробно лупит по вискам. Нарастающий внутренний шум стремительно перекрывает внешний.
Смотрю на зеленую точку практически не мигая.
«Привет…»
«Почему не спишь?»
«Страдаешь?»
«Знаешь, чат с тобой так далеко упал, едва откопала. Пиши чаще, если не хочешь, чтобы я совсем о тебе забыла…»
Конечно, ничего из этого я не отправляю. Вообще ничего.
Нервно дернув ногами, прикладываю к животу ладонь. Ее туда тянет, словно к ране. И я уже по факту понимаю, почему. Даже там, под плотным корсетом из мышц, яростно бомбит какими-то ненормальными процессами.
Очередной трек разгоняет чувства, выводя тоску в какой-то непереносимый абсолют. Я с та-а-аким трудом держусь, чтобы не коснуться клавиатуры… Кровь все больше точек прогревает. Эти места, словно вулканы, из которых непрерывно бьется лава.
Гипнотизируя значок рядом с фамилией Нечаева, мысленно умоляю его хоть как-то отметиться в нашем чате.
Самому же плохо! Плохо ведь??? Не спит же!
«А вдруг переписывается с кем-то?..» – эта мысль так больно по сердцу дает, что я аж ползу по матрасу повыше, чтобы принять сидячее положение, иначе есть риск задохнуться.
«Ну ты и тварь!»
«Ненавижу тебя!»
«Конченый!»
Сорвавшись, пробую что-то написать. Пишу, да. Но стираю.
Выдохнув, снова бесцельно на точку «онлайн» таращусь.
Проходит около сорока минут. За это время я несколько раз обновляю приложение, открываю, сворачиваю… Открываю… Он все время в сети, но упорно молчит. Выжимая из своего обезумевшего от боли сердца остатки сил, под завывание какой-то охрипшей от отчаяния певички читаю старые сообщения. По груди, волна за волной, бьет искрами. На остатках жара собирается ком. Этот ком, конечно же, подходит к горлу и, надавив на какие-то узлы, вынуждает меня всхлипывать.
«Ты ему не нужна!» – орет в наушниках.
Я плачу все громче. Размазывая соль по щекам, скулю и скриплю зубами.
– Это несправедливо… Несправедливо…
Я ведь могла бы захомутать любого! Почему с этим-то не получается?! Просто какой-то заговор! Сбой! Мне в личку без конца строчат какие-то придурки! Придурки, которые мне ни черта не интересны! А этот все молчит!
Без четверти четыре вокруг его аватара появляется синяя обводка.
Новая сторис.
Поймав дичайшую аритмию, рвусь, чтобы открыть, хоть и понимаю, что он это увидит.
«Нет! Нет! Нельзя!» – ругаю себя.
И все равно ослушиваюсь.
Темный салон, янтарно-красная подсветка приборной панели, уходящая к последним отметкам спидометра стрелка, лежащая на руле рука, браслеты… Тот самый ремень, который с ним всегда. И еще один – плетеный, с крупной латунной бусиной в виде шестиугольного щита с узором под драконью чешую. Мой подарок на восемнадцатилетие. Подарок, который он тогда выбросил.
Так-то.
Сердце спотыкается, едва вижу эту картинку. Ему приходится очень-очень туго. Ведь оно на разгоне. Вся моя кровь, его трудами, сначала резко приливает к тазу, а после, натворив там немыслимое, так же стремительно ударяет в голову.
Чтобы разобрать слова играющей в салоне музыки, приходится заново сторис грузить. В ней какой-то рэпер зло и, конечно же, с матами, весьма натурально задыхаясь, читает о ломке после разрыва, невозможности забыть прошлое и неспособности дальше жить.
Хули писать теперь? Все ты знаешь сама,
Нет, не тебя – себя потерял.
Ты говорила, говорила, и была права,
Да давно я сгорел, просто не признавал.
Я дотла, блядь.
Я пропал.
В первые секунды после прослушивания меня физически так зажимает, что кажется, будто неотвратимо скукоживаюсь до размеров букашки. После паузы столь же мучительно заново расту. И вот тогда моему вымахавшему организму не хватает кислорода, крови, мощности. Сердце, отвоевав какие-то миллилитры, как дилетант, давится, захлебывается и резко нагружается хмельными единицами гормонов. До извержения. До комы. До прямой линии пульса.
Кожа пятнами идет. Слава Богу, не трупными. Просто красными.
Он все же любит меня? Любит??? Давно сгорел – это же о любви?! Боже мой! Боже мой! Если это правда, я умру! А если нет? Если нет, тоже умру! Го-о-о-осподи!!! Себя потерял – значит, очень плохо! Так же, как и мне! И что делать теперь? Он ведь не напишет сам. Нет, ни за что не напишет.
Не успеваю воспрять духом, как меня снова закапывает.
Так до утра и катаюсь. От счастья к отчаянию. И обратно.
Нечаев все это время остается в сети.
Около пяти тридцати публикует вторую сторис. На этот раз полноценное видео. Без музыкального сопровождения. Точнее, оно есть – тот самый трек, но звучит приглушенно, потому что сам Егор находится за пределами машины. Сидит на деревянных ступенях – в кадре видны его ноги и выдыхаемый им дым. На последних секундах появляется рука с зажатой между пальцами сигаретой, те же браслеты. Он хрипловато смеется и гладит подбежавшего пса. После чего фокус уходит вверх, показывая верхушки хвойных деревьев.
Напрягая мозги, я вспоминаю, что у Нечаевых есть охотничий домик в лесу. Ян возил туда Юнию, чтобы лишить ее там девственности. Ну, может, не прям специально. Но вся наша семья уверена, что именно специально. Бабушка аж инфаркт схватила, не смогла пережить эту ночь.
Вот бы мне туда… К нему…
Переполнившись эмоциями и всеми возможными побочными эффектами от них, на стойких бодряках делаю зарядку, принимаю душ, выполняю весь комплекс уходовых процедур, эффектно укладываю волосы, старательно навожу макияж и красиво одеваюсь.
Порывшись в святая святых, извлекаю на свет божий припрятанную когда-то подвеску – тот самый кулон в виде сердечка, который Нечаев швырнул мне на выпускном. Цепляю на шею, стреляю у зеркала расчетливое селфи, подбираю музыку для алаверды и публикую в сторис.
Если бы небо вдруг обнажило истину,
Ты бы узнал: я к тебе, я тобой, за тебя.
Без причин, без «нельзя» – хоть сейчас.
В огонь и в воду. До конца[1].
Вот он, наш ответ Чемберлену!
И Нечаев реагирует. Ну то есть… Сердечко, ясное дело, не ставит. Но просматривает. Вообще-то, его имя одним из первых высвечивается.
Увидев это, задыхаюсь от волнения. А после визжу от радости и подпрыгиваю до потолка.
Пока в дверном проеме не вырисовывается папа.
– Чего орешь? КПИ вывесил списки?
Я фыркаю.
– Зачем мне их списки? Я и так знаю, что поступила. Это как бы без вариантов, – высекаю раздраженно. Поправив одежду, хватаю сумку и спрашиваю: – На работу меня подкинешь?
Папа отворачивается.
– Давай сама. Я подвожу Юнию, – выдает, удаляясь.
– А Юния в курсе? Она терпеть не может, когда ты ее подвозишь! Следопыт! – горланю обиженно. – Эй! Пап?! Ну куда ты?! Я что, не дочь?!
– Порадуй-ка, дочь, сегодня своим присутствием бренный народ городских маршруток, – отмахивается, так и не удосужившись обернуться. – Зубы только никому не выбей.
– Черте что! – взрываюсь, вылетая из комнаты.
– Бутерброды возьми, – пытается перехватить выплывающая из кухни мама.
Но я проношусь как ракета. Запрыгиваю в босоножки и, продолжая сердито ругаться, покидаю квартиру.
Только ближе к остановке успокаиваюсь. Вспомнив о Нечаеве, начинаю улыбаться.
И не зря.
Он снова на моей работе появляется. Пусть не подходит, но сидит же. На жаре. Весь день.
Я сама смотреть на него не могу. Мое сумасшедшее сердце колотится с той дурной силой, которая говорит уже не просто о намерении убить меня, а о стремлении разнести все вокруг.
«Да давно я сгорел, просто не признавал…»
Строчки того самого трека крутятся в моей голове, и тело та-а-ак пылает… Виола то и дело подбегает, чтобы поправлять макияж.
– Ты не заболела? Вся горишь. Вдруг тепловой удар!
– В порядке все. Чувствую себя отлично, – заверяю я.
Сразу после сессии Нечаев исчезает. Знаю, почему. Гордый же.
А вот у меня терпения все меньше...
Проверяя телефон после душа в вагончике, вижу у Егора новую сторис – селфи в гараже. Под тот же трек.
«Я дотла, блядь… Я пропал…»
Содрогаясь, вспоминаю другие слова.
«Отдай ему победу…»
И, заручившись поддержкой Юнии, еду к нему.
Если приедем вдвоем с сестрой, это ведь не будет выглядеть как полная капитуляция? Но шаг серьезный. Должен сдвинуть нас с мертвой точки. Обязан.
[1] Здесь: не цитаты, все строки придуманы для настоящего текста.
Эпизод тридцать второй: Пролом.
Всю дорогу я сомневаюсь. Да, переступать через гордость – задача с высоким коэффициентом сопротивления. В угоду кому бы то ни было другому я бы не справилась. Исключительно ради Нечаева удается себя пересилить.
Только вот то, как он встречает – рушит все иллюзии, которые я успела нагромоздить. Но это потом. Не сразу. Изначально я, оказавшись перед лицом своего непобедимого врага, с чистейшим восторгом фиксирую по всему телу вспышки самых ошеломительных ощущений. Сетка по ключице, плечам, груди, спине, обеим сторонам паха, в коленях – молниеносно оживают старые электронные цепи. Область солнечного сплетения и вовсе пробивает насквозь, оставляя там лишь жгучую сосущую дыру.
Я улыбаюсь. Не могу иначе. Меня же захлестывает, чуть не сносит.
Егорыныч мог бы наорать, полыхнуть мне в лицо огнем… Я бы выдохнула: «Еще».
В его глазах уже устрашающе мощно шваркает. Следующей секунды достаточно, чтобы понять, что ему на поднятых эмоциях становится одуряюще тесно в своем охренительно немаленьком теле. Вздымается на вдохе, который говорит о мобилизации стойкости, вся масса.
«Я дотла, блядь. Я пропал».
Эти строки текут от Нечаева ко мне незримыми волнами.
Плюм, вжух, пш-ш-ш… Мое сердце, словно доступная ему одному клавиша, подгорая контактами, покорно проваливается, создает нужные звуки и пускает их далее – по венам и нервам… На надрыве позволяет исполнить весь трек.
Я, мать вашу, про застывшую рядом сестру забываю.
Пока сам Егор не обнуляет произведенный эффект.
– Оу-у-у-у, хайса, – выдает с остатками какой-никакой эйфории, посеченной, впрочем, его личным потрясением. Сглатывает так, что я едва ли не воочию вижу, как проталкивается по его гортани и далее по пищеводу созревший ранее узел напряжения. Размыкая губы, он беззвучно хапает воздух. И махом все портит: – И гудбай, на хуй.
Нет, это не пламя ярости. Этот резкий холодный удар произведен прямо по сердцу. А учитывая, что оно подключено к целой системе, то раскалывается сразу все. Ума не приложу, как мне удается выстоять. Еще и без заминки. Отбиваясь, я в буквальном смысле в аварийный режим выживания вхожу.
– О-о-о, не психуй так сразу, котик, – поливаю медом, еще надеясь на то, что он в какой-то момент жахнет огнем. – Знаешь же, что мне не нужно твое приглашение.
– Я, блядь, не психую. Мне ебать как поебать.
– Выдохни.
– Потеряйся.
Я застываю. Глаза медленно заполняют слезы, но я не свожу их с него. Хоть и улыбаюсь, Нечаев с битым видом вздрагивает, внезапно впуская меня явно дальше, чем хотел бы.
«Попался!» – ликую, игнорируя собственные мурашки, которые в этот раз влупили по телу на тяжелой гусеничной технике, никак иначе.
Приободрившись, расправляю плечи и во всеуслышанье обновляю планы:
– Нет уж, я буду тебя драконить. Я тебя, бешеный ты Егорыныч, так ненавижу, что все же подумываю выйти за тебя замуж, чтобы до конца жизни пить твою черную кровь!
Юния охает. Нечаев краснеет.
– Кто тебя возьмет, блядь? – отвергает хамски.
Но в глазах, поверх злости, стоит особый огонь – первобытный, потребительский.
– Не ты ли? Челюсть подбери, родной. И тормозни фантазера, пока твоя вторая голова не выпрыгнула из штанов.
– Иди на хрен, – рявкает с той самой яростью, которая на выдохе превращается в пламя.
Я не дергаюсь. Наслаждаюсь же.
А, а, а, а-ах… – если у Нечаева речитатив, то у меня, я его поздравляю, вокальный сэмпл на повторе. Со стонами.
Поправив зашевелившиеся на голове волосы, с той же улыбкой тяну из него жилы.
– По моему мнению, ты очень-очень-очень рад!
– Слушай сюда, Филатова… – заряжает, вцепляясь мне в локоть и агрессивно дергая на себя. – В рот возьми свое мнение.
Смотрит на этот самый рот, на покоящуюся в моей ложбинке подвеску и только после этого, размазывая, в глаза.
Как же ты полыхаешь… А говоришь, сгорел… Еще нет…
Я бы осталась и с кайфом сгорела вместе с ним, но влезает Ю, и выходит из того же гаража Илья.
– Какого хера? – злится последний. Ненавидит же нас с сестрой исключительно сильно. – Что они тут делают?
– Пойдем, Агусь, – шепчет мне Юния.
Я делаю вдох, прижимаю к груди ладонь и, играя, округляю рот и расширяю глаза.
– У меня икота… – сообщаю в следующую секунду. На испуге, будто это что-то ужасное. – Что ты стоишь? – нападаю на несчастного, которого уже окрестила своим. – Дай воды!
И он, наплевав на вся и всех, заводит меня в гараж.
Юня с другим громилой Нечаевым, хвала Богу, хвостом за нами не следуют. В то время, как мы с Егором идем в кухонную зону, уходят к байкам. Точнее, уходит сестра, а угрюмый шкаф попросту за ней плетется.
Ля, какой… Злой и смешной! Запал же! Глаз с нее не сводит! Ой, че будет, когда первый Романыч раскачается?!
Поглядываю, пока не убеждаюсь, что Илья не обидит Ю.
– Я газированную воду не пью, – фыркаю нервно, когда мой Нечаев уже вытаскивает из холодильника бутылку и, поставив на барную стойку стакан, собирается наливать. – Терпеть ее не могу.
По лицу Егора вижу, что его это бесит, но в принципе не удивляет.
– Другой нет, – отрезает, прекращая свинчивать крышку.
Припирает взглядом, мол: «Будешь пить? Нет?».
Я не отвечаю. Просто принимаю этот контакт. Откровенно им упиваюсь. Под давлением слегка оседаю и словно бы уменьшаюсь в размерах. Продолжаю громко икать. По телу такие вихри носятся – ко всему еще и вздрагиваю.
И затянувшая было радужку Нечаевских глаз черная мгла расползается, уступая место магме, поднявшейся из самых глубин его звериной души.
– Мы сейчас по серьезке ссоримся? – шепчу, не в силах оторвать от него взгляд. – Или напоказ?
За два дня так истосковалась по его виду, присутствию, запаху, голосу, долбаным повадкам. По этому безумному напряжению, которое мечется между нами со скоростью, черт возьми, света. И по той убойной тяжести, что прижимает рядом с Егором к земле похлеще любой гравитации.
– От тебя зависит, – бросает, отворачиваясь.
И я вдруг чувствую чрезвычайно резкое послабление в животе, который до этого, как оказалось, держался в болючем зажиме. Все мое тело как будто растекается. Спина округляется, а плечи опадают.
– Было бы идеально, если бы от моих желаний зависело абсолютно все.
Нечаев стискивает челюсти. Молча возвратив в холодильник минералку, какое-то время изучает содержимое.
А после просто предлагает:
– Сок ананасовый будешь?
– Там есть сахар? – спрашиваю и тут же получаю под дых. Все из-за вернувшегося ко мне убийственного взгляда. Вынуждает собраться. Но выезживаться больше не смею. – Давай.
Егор в свою очередь делает скидку мне, не затягивая тем самым конфликт. Наливает сок и позволяет мне спокойно его выпить.
Черт, классная схема: я сдаю позиции, он остается рядом.
Когда отставляю пустой стакан, придвигается и прихватывает ладонями мою талию.
– Есть планы на вечер? – толкает, вроде как, небрежно. На уверенном. Нагло и с вызовом. Но в глазах, которые целенаправленно и жестко пленяют мои, я вижу кипучее волнение и определенную зависимость от моего ответа. – Рванем куда-нибудь?
В моем животе начинает кружить какая-то стайка. Я бы сказала, что это бабочки, но единицы слишком крошечные. Похоже на атомы: протоны и нейтроны в сжатом ядре. Ощущаются так остро, потому что энергия там запредельная. Если бы выдала миру происходящее, однозначно, забрали бы на опыты.
Как мне говорить с Нечаевым?
Во рту становится слишком влажно. Да и не только во рту – между ног ведь с первых секунд наблюдается тянущая резь.
Бля-адь… Хватит нервничать.
Да, он хорош. Но и ты не че попало.
– Можно, – отпускаю с той же небрежностью. – Интересно бы было увидеть ваш охотничий домик… Наслышана, знаешь…
О-о-о, удачный ход!
Глаза Нечаева рвет молниями. Разряды такие сильные, что я не только вижу их, но и, кажется, даже слышу, как они жгут ему сетчатку. Его дыхание срывается, горячо бьет меня по виску. Руки сдвигаются, задевая пальцами и поясницу, и низ живота… Моя кожа резко становится слишком тонкой, слишком восприимчивой… Наверное, за два дня наплодилось чересчур много нервных окончаний. Не могу выдержать этот контакт, не содрогнувшись. Замыкание сначала кладет все источники питания, а после врубает вместе с резервными генераторами.
Сердце молотит, словно на взлете. Собирая на каждой попытке все больше и больше крови – она ведь топливо. Реактивное топливо, которое оно, походу, не собирается отдавать.
В глазах темнеет. Конечности немеют.
Но я улыбаюсь.
– Можно и туда, – хрипит Нечаев, сбиваясь с того самого тона, которым мы вдвоем говорим о безразличии.
Приподнимаюсь на носочки, чтобы, похихикав ему на ухо, шепнуть:
– Скучно без тебя было.
И на обратном пути хищно прижаться губами к его губам. Как только он размыкает свои, чтобы ухватить мои, со смешком ускользаю вниз, приземляясь на всю стопу.
Живот сам по себе все ощутимее ноет, а Егор еще вдавливает свои пальцы.
– Я однажды читала, что нас тянет к тем, с кем мы теряем контроль, – говорю, игнорируя спазмы в груди. – Просто потому, что иначе этот контроль не выключается. Нервная система уходит в перегруз, и мозг на смеси ужаса и возбуждения ловит такой мощный экстаз, до которого не все телом доходят. На этих ощущениях можно даже в обморок грохнуться. Можно поехать крышей. А можно… начать говорить глупости…
