Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)

Эпизод пятьдесят шестой: Не оверсайз.

– Сними трусы.

Этот пошлый и одновременно ласковый шепот проносится по моей шее пламенем. Как всегда, в моменты страсти голос Егора меняет плотность – становится внушительнее, гуще… В нем проявляется физический жар: не просто пар, а именно микрочастицы тлеющего угля из котла.

Нечаев медленно, даже как-то заторможенно целует под ухом. Проходится губами по коже ниже. С мягким урчанием нежусь, не переставая скользить пальцами между припухших и влажных лепестков изнывающей от возбуждения плоти.

Мне мои трусы не мешают. Напротив, плотная ткань, производя давление на руку, усиливает нажим. Они служат препятствием только для Егора, потому что он хочет видеть меня полностью. Хочет тереться своим раскаленным и до странного бархатным членом не только о мое бедро, но и о мою вульву.

Поворачиваю голову, чтобы инициировать зрительный контакт. Веки Нечаева тяжелые и ленивые, глаза мутные от сексуального дурмана. Он выглядит пьяным, хотя, конечно, не пил.

Вторник. Семь утра. Какой алкоголь?

Да он в принципе давно не употреблял психоактивных веществ[1]. Ничего, кроме меня.

– Блядь… Сними все, ну же…

Наши губы цепляются, множат жар, соединяются в сладком, но коротком поцелуе. Долго целоваться мы не можем. Не хватает дыхания. В груди ведь разгоняется буря. Да и… У глаз есть потребность наблюдать за действиями друг друга. В том и смысл общей мастурбации.

– Твою мать, Филатова… Разденься ты полностью, умоляю, блядь…

Глядя на то, как Егор обхватывает своей крупной кистью свой же исполинский член и водит по стволу вверх-вниз, я жадно кусаю губы и сама ускоряюсь.

– В таком формате полностью, лишь когда стану Нечаевой… – бормочу, быстро чмокая его в губы.

– Блядь… Гребаный процесс перехода только ты и тормозишь.

– Угу… Чтобы ты добивался меня! Наслаждайся охотой, родной.

Он облизывается, едва отстраняюсь. И я тут же возвращаюсь, чтобы прижаться к его мокрому и горячему, безумно вкусному языку своим. Захватываю весь, накрывая губами. Но Егор не дает долго властвовать. Перехватывает контроль, едва успеваю разойтись. Глубоко целует и, заставляя трястись, жамкает ладонью сначала одну мою сиську, затем вторую.

Я стону. Нечаев мычит и дышит в меня рывками, так что изнутри распирает.

Мне нравится, когда он прикасается к груди, но сейчас есть действия с более высоким приоритетом.

Разомкнув губы, вынуждаю его вернуть руку на член. Стараюсь сделать это осторожно, не задевая. Однако… Егор ловит за пальцы, подтягивает ближе и обволакивает ими свой дико твердый, невообразимо рельефный и безумно нежный агрегат.

Из курса биологии: руки – не самая чувствительная часть нас. Они даже спокойно выдерживают воду той температуры, которая для других зон уже некомфортна или даже опасна.

Серьезно, блядь???

Вашу ж мать…

Ощущения в ладони сначала гасит мою нервную систему, как электричество в глухой деревне во время урагана, а потом, после прошедших по моему телу плавящих мышцы судорог, врубает в нем разительно больше источников питания. Какие-то из них явно спали с рождения в ожидании звездного часа… Прямо сейчас я загибаюсь, будучи неспособной нормально функционировать. Внизу живота словно запекшаяся корка ломается… Это само по себе больно. А из-под нее еще и лава хлещет! Все это обжигает, качает, ноет.

Сжимая член Нечаева, дабы сбить рванувшие в стратосферу реакции, на тихом хрипе подшучиваю:

– Хах… В эксплуатацию принято и допущено к работе под нагрузкой.

Правая рука остается в собственных трусах, но я ею больше не шевелю. Не могу так рисковать. Не готова.

У самого Нечаева от моей руки явно больше ощущений, чем от своей. Он каждым мускулом так напряжен, что те наливаются, разбухают и сами собой сокращаются. Мелко подрагивая, он, к тому же, покрывается густым и горячим потом… Так кипит, что кажется, даже парует.

И тем не менее, толкаясь губами навстречу моему рту, просит:

– Дрочи.

Я не могу. Вдруг я не буду лучшей?

Мотаю головой, глупо кокетничая. И Нечаев, поймав пальцами мой подбородок, кусается и отрывисто выбивает:

– Почему?

– Потому.

– Блядь… – рычит сквозь зубы. – Уверен, ты справишься. Это в разы проще, чем на скрипке лабать, а ты там профи.

Пытаясь не загоняться по поводу того, что мои сомнения были настолько очевидными, шепчу:

– Не сегодня. Хочу, чтобы это делал ты. Хочу смотреть.

Он все равно заставляет. Пару раз передергивает, стискивая мои пальцы своими, и стонет. Я тоже стону и начинаю синхронно шевелить пальчиками по своей точке, входа в нирвану.

– Блядь, блядь, блядь… – Егор повторяет это скороговоркой, задыхаясь. – Я чувствую запах твоего удовольствия…

– Я хочу почувствовать твой, – отражаю я.

Кое-что собираю с его плоти и у него на глазах отправляю с пальцами себе в рот. Прикрывая веки, слизываю. Когда вкуса становится мало, посасываю.

– Пиздец… – хрипит Егор, перехватывая управление.

Я тоже ускоряюсь, прогибаясь в спине. Приподнимаю ресницы лишь затем, чтобы смотреть, как с натугой таскает кулак по члену, как тот еще больше кровью наливается, как он растет до разрушительного состояния.

– Боже… Да, да, да…

Гуляющая по моему телу энергия носится все стремительнее, пока в один момент разом не уходит в самый низ живота и не провоцирует такой взрыв, что у меня даже таз в воздух подлетает. Я стараюсь не кричать, из-за этого во рту возникает привкус крови. Пальцы еще долго продолжают порхать. Опадаю, лишь когда Нечаев приподнимается, чтобы выплеснуть мне на живот свою магму. Этот момент, как всегда, настолько завораживает, что я просто забываю о своем удовольствии. Оно пульсирует, пульсирует даже в ушах, но я как будто игнорирую его, впадая в экстаз по другому поводу – из-за извержения Нечаева.

– Прикольная установка, – бормочу я на выдохе, пытаясь казаться очень деловой колбасой, когда он, опускаясь на кровать рядом, перехватывает этот совершенно неадекватный взгляд.

И сразу же сажусь.

Быстро натягиваю топ от пижамы, шорты и слетаю с кровати.

– Кхм… – громко прочищаю горло. И информирую, напоминая: – Семь десять. Твои родители будут через полчаса.

Меня потряхивает, даже кисти дрожат. Внизу живота, как и положено после взрыва, тяжело. Во время перемещений еще и потягивает. Но я стараюсь это не показывать, прикрываясь будничными действиями: очищаю влажными салфетками живот и руки, протираю лосьоном лицо и берусь за расческу.

Нечаев с помощью тех же салфеток проводит свою гигиену. Подтягивает боксеры и встает. Без какой-либо спешки шагает, критически сужая для меня пространство, чтобы взять сигареты и уйти на балкон, когда в спальню, как обычно, без стука, врывается папа.

– Проснулись? – бахает после придирчивой оценки.

Смешной в этой своей строгости, пипец… Так и хочется сказать, что, будь я не против, лис бы его курятничек уже не раз разнес.

– Да. Доброе утро. Собираемся, – отбивает тот самый лис.

– А почему ты без штанов? – вваливает папа с подозрительный прищуром.

Егор ведет плечами, которыми я, несмотря на напряженность момента, любуюсь.

– Так жарко… Шорты ищу.

Папа кивает. Скользит взглядом по спальне, будто помогая искать, и, блядь… натыкается на скомканные салфетки, преспокойно оставленные Егорынычем на прикроватной тумбочке. Пока я мысленно сокрушаюсь, папа подвисает. Молчит. Так долго, что у меня от волнения начинает сосать под ложечкой.

А потом нервно толкает:

– В ванной твои шорты.

– А, да… – тянет Нечаев. – Спасибо.

Папа с не самым довольным видом трескает дверью.

Я вспыхиваю как спичка.

– Ну ты и недотепа! Свинья! – ругаюсь беззлобным шепотом, сгребая салфетки и отправляя их в урну под письменным столом.

Егор перекрывает мои возмущения смехом. А потом еще подходит, чтобы обнять. Я отбиваюсь, но он зажимает, не оставляя выбора. Кусает за ухо и целует в шею, собирая там, не успевших даже пересменку сделать, мурашек. Нет, блин, ну какая пересменка? Они вызывают подмогу! Полностью мое тело засыпают. С кем сражаются? Я до сих пор не в курсе. Мне хорошо.

– Шевелись, – подгоняю минутой позже, опять же пытаясь держать марку. – А то в трусах тебя, Нечаев, застанут и твои родители.

– Ну и хорошо. Мой батя, верняк, потеряет терпение. Он в этом плане пожестче твоего будет.

– Ха-ха, – отзываюсь сухо. И якобы строго командую: – Быстро одевайся.

Егор находит какие-то штаны и уже держит курс на балкон, когда я тарабаню:

– Насколько бы все было проще, если бы сразу принял мой план с женитьбой. Может, уже бы в браке были… Я не говорила тебе, но вообще-то расстроилась, что Ян с Юнией опередили нас…

Егор замирает. Смотрит на меня, не торопясь с реакцией. Но когда говорит, то звучит спокойно, не принимая мои слова как претензию.

– Я бы мог напомнить тебе, что ты вторая дочь, а я только третий сын… И то, что Ян и Ю первые – ваще норм. Так даже правильно, – рассуждает на удивление зрело. – Но я же знаю тебя, Ага. Понимаю, что ты не умом эту ситуацию держишь, а чувствами. Нет смысла разжевывать то, что ты и сама понимаешь… И да, я сразу понял, что тебя это расстроило, – протолкнув это, сглатывает и замолкает. Но взгляда с меня не сводит. Спустя какое-то время качает головой и продолжает: – Что мне еще сказать в свое оправдание, чтобы не тупо и честно?.. Жизнь – не ебаный оверсайз, Ага. Всем нам приходится расти, чтобы заполнить свою ячейку. Чтобы чего-то, сука, достигнуть. Чтобы элементарно стать счастливым. И да, блядь… Быть в состоянии сделать счастливым кого-то еще.

Я ничего не говорю. Егор мне просто не дает такой возможности, сразу же покидая спальню. А идти за ним… Ну я как-то не решаюсь. Просто сомневаюсь, надо ли. Наверное, он и ушел потому, что здесь не нужны комментарии с моей стороны.

Минут двадцать спустя Егор, завершив сборы, включающие отжимания и душ, подхватывает два моих чемодана и идет в одиночку встречать родителей, а я еще четверть часа бегаю по комнате, пытаясь одновременно сушить волосы и краситься.

Гребаный лис с его утренними игрищами… Далась мне его эрекция!

Фух…

Да, далась, безусловно. Сама хотела.

Во двор спускаюсь нервной. Если бы рядом с предками не стояли Нечаевы, вероятнее всего, сорвала бы злость на ком-то из своих… При них не могу.

– Доброе утро, дочка, – тепло встречает меня Роман Константинович. – Все загружено. Ты готова? Ничего не забыла? Хорошо подумай. Спешить без надобности.

Я расслабляюсь, заряжаясь его уверенностью. Прокручиваю в голове ряд мыслей и спокойно киваю.

– Да. Все взяла.

– Ну тогда будем прощаться, – говорит Роман Константинович и первым меня обнимает.

– Хорошо, что ненадолго прощаемся, – шепчет Милана Андреевна, следом меня обнимая, а заодно и целуя меня в лоб. – Полторы недели, и увидимся.

– Осторожно в дороге, – бубнит папа, пожимая Егору руку. Неловко притягивает меня к груди и снова ворчит: – Голову на плечах держи.

– Как доедете, сразу позвоните, – добавляет мама, прижимая покрепче и поглаживая по голове.

Мы в основном молча киваем, что нехарактерно… И садимся в машину. Егор, делая небольшой круг, разворачивает машину. Коротко сигналит машущей нам родне и, вдавив педаль газа, выезжает со двора.

В моей груди что-то сжимается. Спазмами доходит до желудка. Зоне под ребрами становится горячо.

Странное дело… Я ведь так мечтала уехать… А тут… Глаза на мокром месте, да. И дыхание перехватывает.

Вспоминаю недавно сказанное мамой:

– Дети уходят из школы с горящими глазами и огромными надеждами на взрослую жизнь. Как педагогу, мне больно встречать этих же детей спустя пять-десять лет с потухшим взглядом… Разочарованными. Поломанными. Прибитыми к земле жестокостью этого мира. Как матери, еще сложнее подобное принимать. Сложно вас отпускать. Я понимаю, что от всего не убережешь. Мы уже не вправе. Но тяжело… Тяжело… Дай Бог, чтобы у моих детей глаза горели. Через пять, десять лет… Всегда. Это самое главное.

Почему именно сейчас эти слова доводят меня до слез?

Господи…

Мам, пап… Я буду скучать…

[1] В тексте речь исключительно про алкогольные напитки.

Эпизод пятьдесят седьмой: Правильный выбор.

Спасибо Богу за характер, грущу я недолго. Сердце ощущается тяжелым и непомерно быстрым до выезда из города – пока мелькают знакомые места. На большой трассе меня отпускает. Шумно, с заметным облегчением, чувствуя, как внутри разжимаются какие-то пружины, перевожу дыхание и прошу Нечаева заехать куда-нибудь за кофе. Он, в отличие от папы, который выдвигается в дорогу с четким расписанием всех «технических» остановок и жутко бесится из-за любых отклонений от маршрута, реагирует на эту просьбу совершенно спокойно и через пару сотен метров без каких-либо напоминаний сворачивает к заправке крупной международной сети.

– Тебе не нужен бензин? Или что там у тебя… – спрашиваю на всякий случай, потому как Егор не подъезжает к колонкам, а сразу же занимает место на паркинге у бокового входа в кафе. – На чем ездит эта колымага? Есть какие-то опознавательные метки?

– Хуясе колымага… – тянет, присвистывая. – Хоть в чем-то ты нуб, Филатова, – заключает, пока я на автомате изучаю совсем недавно подаренную ему родителями сверкающую новизной тачку. – Немцы со слезами пишут дневник.

– Уверена, что они не настолько ранимые. Иначе бы не создавали таких зверюг.

Нечаев кивает.

– У меня бензин, – информирует с легкой снисходительностью – Полный бак. С вечера залил, – дальше по фактам раскидывает. И, кивнув на меня, добивает: – Плюс в салоне вековой запас горючего.

Улыбается после этих слов не просто дерзко, а знаково. Все дело во взгляде. С таким посылом смотрят только на самых близких, крайне особенных и безумно любимых людей.

Раньше Нечаев, конечно, не скупился на восхищение, желание, жадность… Но нечто подобное я ощущаю впервые. Не только от него. Вообще впервые.

Мурашки всей ордой выбегают. Стынут, покалывая кожу невесть откуда взявшимся жаром. И сдаваясь, резко, будто градом, осыпаются вниз. А я к тому моменту уже в мелкое-мелкое решето. По этим отверстиям изнутри переливами точится что-то тягучее и очень-очень горячее.

В районе солнечного сплетения тоже сквозная дыра. Только пламя курсирует, закручиваясь в спираль.

Но я умудряюсь рассмеяться и выдать голосом часть чувств.

– Неужели я дождалась отношений, в которых не надо спрашивать, любят ли меня? В которых без слов понятно, как сильно ты дорог?

Не думаю, что пугаю Егора… Уверена, что улыбка пропадает лишь потому, что ему приходится ловить дыхание. Дальше следуют контрастные реакции – смуглая кожа на его шее сначала краснеет, а затем становится пупырчатой.

– Ты так говоришь, будто у тебя уже были с кем-то отношения, – толкает он глухо и немного сдавленно.

– Были. И есть, – отвечаю без спешки, с четкими расстановками. – Я обо всех. Родители, бабушка… Разве что дед исключение… С остальными мне приходилось ой как трудиться, дабы добиться элементарного внимания. Не то чтобы меня не любили… Любили, конечно. Но это я сейчас понимаю. С опытом. Будучи способной не только чувствовать, но и анализировать. А тогда казалось, что вообще никому не интересна. Юния всегда была чересчур стеснительной, плохо социализировалась и нуждалась в поддержке старших. Все с ней и носились. А про меня говорили: «Агния сильная. Агния со всем справится»… Сама. Нет, я не жалуюсь, не подумай… Просто делюсь. В целом – все к лучшему. Вполне возможно, что если бы меня опекали, как Ю, я бы не выросла победителем.

– В этом плане… Я не вижу чужих заслуг. Ты просто такая. Сама по себе, – говорит Егор хрипло, не отрывая от меня взгляда. – Уверен, что даже с точки зрения психики существуют варианты… По-разному люди ломаются. Но ты выбрала то, что выбрала.

Я улыбаюсь, а он даже не моргает.

– Вот сейчас, Нечаев… – выдыхаю счастливо. – Ты та-а-ак смотришь… Припекает до души!

– Соррян. Перегорели все фильтры. Долгий износ. От седьмого-то класса… Епта.

– Вообще они у тебя давно барахлили, – смеюсь я. – Я все ждала день, когда истончатся, но… Чтобы сгинули напрочь? Даже не надеялась!

– Ха-ха, – вваливает с той же серьезностью. И, отведя взгляд, чтобы втиснуть на приборной панели какие-то кнопки, командует: – Пошли, давай.

Но на улице, едва сходимся перед капотом машины, сразу берет за руку. От этого бесхитростного контакта мне вмиг становится так волнительно, что кажется, будто рванувших врассыпную по телу мурашек выжигает языками пламени. На эмоциях едва не подпрыгиваю, пока идем к кафе.

Черт.

Ну что за дикость?..

Надо бы заняться делом, а не просто быть счастливой. Плавиться рано.

Только вот быть деятельной рядом с Нечаевым ну никак не получается. Когда мы заходим внутрь кафе, он спрашивает, что я хочу, ведет меня к столику и просит присесть.

Сам заказывает. Сам приносит.

С такой суровой, совершенно естественной мужской заботой опекает, что я снова перегреваюсь. Смотрю на него, вероятно, как он на меня. Не могу иначе. Прям залипаю.

Егор ловит этот взгляд и целует меня в лоб. Я вспыхиваю, и вовсе не от смущения. Критически подтаяв, лезу ближе под бок. Лащусь, блин, как кошка. Едва не мурчу.

С ним очень круто. Очень, черт возьми, хорошо.

Вот это выбор! Лучше, чем быть победителем! Потому что, проигрывая Нечаеву, я далеко не всегда чувствовала себя поверженной. Он ведь ловил, удерживал, защищал.

Как бы там ни было… За вот этот свой выбор я себе аплодирую стоя.

– Здесь перекусим? Или в машине? – интересуется Егор, добавляя сахар сначала в мою матчу, а следом в свой кофе.

Бли-и-ин… Сахар!

Я так зависла, что проморгала, когда он его сыпал.

И что дальше? Орать мне не хочется.

– В машине, конечно. В этом ведь вся романтика путешествий вдвоем. Тем более колымага твоя, и правда, классная. Можно слушать музыку, ловить эстетический кайф от удобства салона и лететь со скоростью света! Навстречу огромному счастью! Согласен?

Нечаев ничего не говорит. Только усмехается. Берет в одну руку напитки, а в другую – пакеты с провизией, и уверенно ведет меня на улицу.

Я тоже включаюсь. По первой просьбе достаю из кармана его спортивных штанов ключ, снимаю блокировку и открываю дверь с водительской стороны, чтобы он благополучно расставил весь провиант.

После Егор доводит меня до пассажирского места. Помогает сесть, но и в этом остается собой. Действует ведь без пафоса и жалкой услужливости. С той же чисто мужской заботой.

– Садись. Я покурю, – говорит, прикрывая дверь.

– Недолго, – успеваю бросить я.

Копаюсь в телефоне, переписываюсь с Настей и даже делаю парочку селфи, прежде чем Егор возвращается, и мы продолжаем путь.

– Ты веришь в теорию, что люди – имитация матрицы? – заряжаю спустя пару минут дороги, чтобы разбавить кровь, которая рядом с ним, один черт, превращается в сироп.

За окном мелькают поля – уже убранные, совсем черные или с остатками стерни, но есть другие – с пожелтевшей кукурузой и покосившимися подсолнухами, жатва которых только началась.

– Типа биороботы? – переспрашивает Нечаев, делая из своего стаканчика первый глоток кофе и сдержанно, но уже знакомо жмурясь от удовольствия. – Если бы это было правдой, долбоебов бы не было.

Я смеюсь.

– Хм… В твоих словах есть логика. Слишком много брака для программы. Хорошо, что ваш станок исправно пашет!

Егор улыбается, скашивая взгляд.

– То есть, я для тебя все-таки норм? Без изъянов?

– Сойдет.

– Понял. Можно, значит, вычеркнуть все, что ты вещала про черную овцу.

– Ха-ха. Какая прелесть, что ты, мой ненаблядный, такой ровный! Совсем необидчивый, да? Уважуха! Обидки – удел принцесс и маминых корзиночек.

– Я надеюсь, ты к ним тоже не относишься. Не хотелось бы тащить в будущее старую гниль.

– Ясен черт. Я королева, маг и йог. Мастер переобувания в воздухе, – отбиваю важно. И решительно советую: – Все, что говорила, вычеркни. Я новое нашепчу. – Притормаживаю, хватаясь за купленный для меня Нечаевым хот-дог, хотя вроде как не планировала есть. – Вообще… В курсе?.. – выдаю с паузами, откусывая добрый шмат подкопченной сосиски. – Сегодня первый день нашей взрослой жизни.

Нечаев завершает ранее начатый обгон, возвращаясь в правую полосу, но не снижает скорости. Машина идет мягко, и вот эта вот скорость не ощущается, если не зыркать на спидометр. Егор спокойно пьет кофе и берется за бургер.

– В курсе. Дашь по этому поводу попробовать что-то новое? Ну, чтобы переезд запомнился, – вкидывает, действуя в своей манере – хищно, но без напряга.

Вгрызается в бургер, но прожевать отхваченный кусок не успевает, потому как я, не подумав, парирую:

– А в рот шампанским тебе не пописать?

Твою ж мать…

Установив напряженный зрительный контакт, застываем. Множим какую-то энергию. Раскручиваем. Тело максимально быстро отзывается. Его, черт возьми, ломит от сексуального возбуждения, несмотря на утреннюю разрядку.

– Что-нибудь придумаем, – давлю я с интригой, салютуя своим хот-догом.

Нечаев возвращается к дороге, прожевывает, а потом уж отражает сие действие своим бургером. Так и чокаемся.

– За новую жизнь, – бубнит тихо.

Я повторяю куда громче и значительно эмоциональнее:

– За новую жизнь!

Нечаев качает головой и улыбается.