Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)
Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов.
Секунду спустя доходит: ремень мой. Похерил, верняк, когда в гараже догонялся. В полуразобранном же виде до спальни добирался. Ширинка и та нараспашку. Чем там, кроме позорного строчилова в чатике с Филатовой, занимался – страшно представить. Хорошо хоть трусы на месте.
– Очухался? – толкает Ян ровно.
Ни криков, ни долбаной суеты. Сдержан. По самообладанию – вопросов ноль. Но чисто на энергетическом уровне такие волны ярости от него валят, что воздух в комнате прогревается, сгущается и тяжелеет. И все же пиздить он меня, судя по всему, не намерен. Зря. Было бы проще. Да и, будем честны, я заслужил.
Мать вашу, Киев…
В башке сраная каша. Никак не могу переварить все, что за ночь наворотил.
– Вставай, – отдает брат команду, швыряя ремень в кресло. И пока я, приподнявшись, стираю с живота непонятную липкую дрянь, объявляет: – Семейный сбор.
Сука.
Понимаю, что я в жопе. И эта жопа сжимается.
Но иначе ведь быть не могло, правда? Сам виноват.
– В душ можно? – спрашиваю, бодро вскакивая на ноги.
Организму, который я ночью то ли тупо пропил, то ли все-таки бездарно проиграл, такая акробатика ни хрена не нравится. К глотке подкатывают сердце, легкие, желудок и все содержимое последнего, готовясь рвануть наружу. Протухший кабак на плечах резко расползается во всю ширь комнаты, которая, к слову, раскачивается так, словно мы не в стоящем на твердой почве доме находимся, а на ржавой посудине в море берем нахрапом шторм. Этот кабак, очевидно, еще и с трещинами. Иначе откуда такая боль? Ощущение, что последние мозги покидают некогда замкнутое пространство. Стекают вязким жаром по черепу, затылку, спине… До придатка, думая которым я вчера так «круто» поднялся, что теперь разгребать и разгребать. Конечности начинает колотить дрожь.
– У тебя десять минут, – отпускает Ян, оценивая мое состояние.
Киваю и, пошатываясь, тулю в ванную.
Первым делом все-таки выворачиваю желудок. После этого хоть чуть легче становится. Еще трясет, но уже не так люто. Чищу зубы. Осторожно пью минералку, делая паузы и проверяя, не понесет ли на старых дрожжах. И, наконец, лезу под душ. Бриться некогда. Так что просто смываю все дерьмо и, сменив температуру, еще какое-то время стою под ледяным потоком. Выбираюсь, когда отпускает ровно настолько, чтобы в пострадавшей голове снова вскрылся отсек с файлами по Немезиде. Но быдлячее тело, один хер, успевает среагировать. Чисто по-скотски. Похуй ему на уже имеющиеся последствия, стыд, вину, семейный сбор… Поднимает по тревоге член. Все силы в эту проклятую область бросает.
Брежу запахом и вкусом А.Г.Н.И.И. Тем, как она ощущалась в руках. Звуками, которые выдавала. И тем, как все это действовало на меня.
Твою ж мать…
Не там я осторожность соблюдал. Вот где старые дрожжи. Вот где развозит. Да так, что каждое движение отдает вовнутрь огненными волнами. Они поднимаются от паха вверх, лупят в грудь, шею, голову и на перегреве бьющего искрами удовольствия одной плотной волной давят обратно вниз. Кайф там навязчивый, требовательный, мучительный. Сбить выросшую там башню тяжелее, чем какую-либо температуру. Система запущена. Требует действий, слива, чертовой эвакуации половых клеток из зоны поражения.
Потряхивает и шатает не на отходняках уже. Из-за любовного передоза.
Ебаный ад.
Тот, кто наказал меня любовью к Филатовой, выбирал между смертью и этой изощренной пыткой.
Чтобы застегнуть штаны, приходится думать о категорически мерзких вещах.
Когда появляюсь в точке сбора, остальные уже на месте. Илья, Богдан и кот у последнего на руках со смешанными эмоциями напряженно прослеживают за тем, как я приближаюсь и забиваюсь в свободный угол дивана, а Ян встает и отходит к верстаку. Упираясь в него бедрами, скрещивает руки на груди. Никто не язвит по поводу моего самочувствия, как это могло бы быть в любой другой день, не шутит и, уж точно, не смеется. Ждут разъеба.
И Ян не задерживается.
– Значит, ты мурыжил Агнию Филатову. Пять лет, – предъявляет по фактам. И сразу же выясняет мотивы: – Решил, что она тебе что-то должна?
Я веду плечами назад в расчете вернуть немеющему телу стабильное ощущение пространства. Без той самой тесноты. Без гребаных раскачиваний.
Прочищаю горло. Глотаю собравшуюся во рту слюну.
В голове, как перед смертью, проносится сразу все. Все, что мы с Филатовой на протяжении этих пяти лет творили. Кадры последней ночи идут медленнее. Затягиваются. Вынуждают мое тело гореть.
– Не совсем так, – отгружаю хрипло. – Самый первый раз я к Агнии по делу пошел. После заявления Юнии на тебя про изнасилование. Хотел, чтобы мелкая прилюдно признала: малява сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю, насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как сделать так, чтобы стало хоть немного легче.
– И? Разговора, как я понимаю, не получилось?
– Она влепила мне по башке! – выкатываю, собирая тот самый градус потрясения, который поймал тогда.
Брови Яна оживают – сначала собираются в кучу, а после взлетают.
И, тем не менее, удивление не мешает ему выказать четкое одобрение:
– Правильно сделала.
Я криво усмехаюсь и, опуская голову, качаю головой.
– Ты облажался на старте. Двинул в логово, не изучив врага, – заключает Богдан, лениво поглаживая кота.
Взглянув на него, допираю: чертова животина – часть спектакля. Тот самый реквизит, который делает его милым и безобидным.
Дон Корлеоне, твою налево.
– Может, потому что я не воевать туда шел? – режу я едко.
– Без разницы, – отмахивается одиннадцатилетняя сопля, не меняя тона. – Поразительная беспечность.
– Хватит, – рявкает Ян. – Если я еще раз услышу, как кто-то из вас троих разбрасывается такими словами, как «война», «враги» – следующие каникулы вы проведете где-то в зоне реальных боевых действий. Это понятно?
Илюха разводит руки, мол, я ни при чем. Мы с Богданом склоняем головы. Но пару секунд спустя все вместе по итогу дакаем.
– Продолжай, – рассерженно подгоняет меня Ян.
– После удара по башке у меня что-то сдвинулось. И я решил ее перевоспитать, – толкаю якобы мудро и тут же морщусь. – Не ломать. Просто проучить, – кривлю душой, конечно. Но не касательно намерений. Скорее, относительно действий. – Я разговаривал с ней. Вкладывался принципами… Ей все до лампочки! Вообще похрен. Все слова как об стену горохом. Делает назло. Нападает, – озвучивая, показываю пальцем на шрамы у глаза, на виске, за ухом. – Все от нее.
– Ты мне сейчас плачешься? – голос Яна повышается.
Я, если бы мог, провалился бы добровольно под землю и остался там жить. Потому как здесь, рядом с братом, чувствую себя таким никчемным, что не хватает наглости поглощать кислород.
– Я объясняю, – отбиваю сухо, выдерживая его прямой, жесткий взгляд. – Объясняю, почему это все затянулось. Большую часть треша она сама форсировала.
– Треша, значит… – хмыкает Ян. И резко переключается на остальных братьев: – Вы тоже участвовали?
– Я – нет, – отпирается Илюха. – Я им говорил, что это хуйня. Егору и Агнии. К слову, ты ее еще херово знаешь… Там только зацепись, уже не вырвешься. Не, Гор, конечно, тоже виноват. Двинулся на этой во… эм… этой теме. Зациклился. Увяз. У самого характер поменялся. «Ебала жаба гадюку[1]» – это про них. Два говноеда.
– Говорил? – перебивает его Ян. – А вмешаться пробовал? Если сам не мог, мне сказать? Отцу? Матери?
– Не хотел закладывать.
– Закладывать??? Этому дубовому гладиатору было четырнадцать! Он с твоего молчаливого согласия мог вляпаться так, что потом только тюряга! А ты, сука, ущемился закладывать???
Илья сглатывает.
– Виноват, – признает и замолкает.
Я чувствую себя еще хуевее. Просто хуже некуда. Как последнее чмо, блядь.
– А ты? – берет Ян в обработку Богдана. – Участвовал?
– Пару раз впрягся, – выдает тот обтекаемо, продолжая наглаживать урчащего кота. – Филатова – еще та гадина. Она нам елку внаглую сожгла! Метила на весь дом! Я едва успел, чтобы предотвратить. Так эта стерва приперлась на ДР Егора. Хотела там завершить начатое… Покончить с нами со всеми! Она больная! Околдовала вот его, – окончательно выйдя из образа, тычет в меня пальцем мелкая тварь. – Целовала даже! У меня запись есть. В трех экземплярах, в разных местах – на случай очередного пожара. Егор ее видит, вообще соображать перестает! Как марсианин!
Я не выдерживаю и стреляю ему по лбу. Бодя, ясен черт, тут же лезет со сдачей. Кот слетает с колен, когда мы сцепляемся.
– Э, бля, – Ян отталкивается от верстака. Просто меняет опору. Но этого достаточно, чтобы всем нам стало не по себе. – Я в ахуе от вас, – цедит сквозь зубы. – Всем скопом мои проблемы решали. Охуенно благородно. Пиздец как достойно. Нашли врага. Девчонку. Плевать, что она дерзкая. Плевать, что бойкая. Девчонка – не равный противник. Никогда им не будет. Я не собираюсь разбирать, кто первый начал, кто больше вложился, кто просто смотрел, кто, блядь, рядом поддакивал или «впрягался» иногда! Все это, сука, настолько ущербно, что будь я вашим отцом, я бы заставил вас менять фамилию!
Это уже серьезно бьет. По каждому из нас. В само основание, так что начинает сыпаться то, на чем мы стояли годами.
– Ян, не надо так про всех, – давлю я, чувствуя, как внутри все мотает в судорожный узел. – Все-таки тут я виноват. Остальные – настолько косвенно, что значения не имеет.
– Еб твою мать, Гор! – взрывается Ян. – Ты, сука, хотел очистить честь семьи? Ты ее еще глубже в грязь затолкал!
Не то чтобы я не понимал раньше… Понимал, но старательно бежал от этих мыслей. Скрывался, сука, за какими-то шаткими оправданиями. Не хватало духу признать. Но вот настает момент и иллюзии рушатся. Когда истину озвучивает человек, которому я доверяю больше, чем самому себе, прятаться больше не получается. Приходится принимать.
– Знаю, – выжимаю, ощущая, как внутри что-то ломается.
– Конец этой истории, – высекает Ян категорично. – Все, блядь, слышали? Любой шаг в сторону Филатовых, и вы будете иметь дело со мной лично.
Сердце делает кривой кульбит и уходит на какой-то дурной оборот, плавно выкручивая все нутро до тупого колотья. Столь же медленно, но необратимо из глубин выбивается тяжелое мутное чувство. Это даже не паника. Нечто похуже. Под его напором расходится нормальный воздух и ширится леденящая пустота.
– Прям любой? – не могу не выдвинуть. – Я, к примеру, собирался извиниться.
Говоря это, уже знаю, что все равно пойду к Агнии. И сегодня, и завтра, и послезавтра… Это уже не тормознуть. Все настолько хреново, что даже Ян не повлияет.
Ах ты ж ебаный ты на хуй…
Лямбда.
Брат, походу, ловит этот пиздец раньше, чем я сам. Стопорится на моей озверевшей роже взглядом и тихо отмеряет:
– Богдан, Илья – на выход. Егор, задержись.
[1] Ебала жаба гадюку – распространенное в интернете выражение, которое призвано охарактеризовать конфликт, в котором сражается зло против зла. То есть, обе стороны одинаково неприятны, и победа любой из них не приведет ни к чему хорошему.
Эпизод двенадцатый: Без свидетелей.
Вроде ни Илюха, ни Бодя особо языками не чесали, а с их уходом в гараже как-то чересчур тихо становится. Аж в ушах звенит, пока Ян, фиксируя взгляд на вытатуированной на моем большом пальце букве, вытягивает ту самую паузу, которая необходима для якобы мягкой перестройки режима.
– Ты серьезно влюблен? Или просто поплыл? – спрашивает он.
Я резко всасываю воздух и сжимаю губы.
В виске сухо щелкает. Раз, второй… Пока не разгоняется пульсация.
Хрен его знает, откуда в моем организме столько крови, но хватает и на то, чтобы раздуло и повело бурлением вены, и на то, чтобы полыхнула огнем кожа. Полыхнула по всей, мать вашу, площади. С ног до головы.
– Хр-кх-м… – грубо прочищаю глотку. Сдвигаю брови и, выдав побольше жести во взгляд, делаю вид, что эта тема вообще мимо меня. И фиксирую эту позицию голосом: – Ты о чем?..
– Дурака из себя не корчи, – рубит Ян сердито. – Не о чем, а о ком. О Филатовой. Агнии.
Услышав ее имя, я так резко замираю, словно существует риск, что на следующем движении меня разорвет. Потом, поймав какой-то нерв, все же дергаю башкой. Не разносит, норм. Но в шейных позвонках трещит порядочно. Тяну очередную порцию воздуха. Она обжигает слизистую и, попав в легкие, начинает распадаться на какие-то чужеродные компоненты. Не приносит насыщения. Ни черта хорошего не приносит. Воздействуя на ткани, крайне сильно их распирает.
– Я не знаю, – пизжу бездарно. И прячу палец с татуировкой внутрь кулака. Стискиваю так, будто намереваюсь сломать. А он даже не хрустит. Все какое-то каменное. – Тяга присутствует. А насколько все серьезно – хуй поймешь, – блею максимально похерестическим тоном, бегая взглядом по заваленному барахлом гаражу и не находя при этом на чем остановиться.
– Блядь… – толкает Ян шепотом. Я молчу и, вроде как, снова не шевелюсь. Но полетевшая по телу дрожь перебивает часть клеток. Я мало того, что ненавижу лгать брату, так еще из-за осознания своих чувств к Филатовой до сих пор ловлю ебейшую тревожность. – Давай так, Гор. Я задаю вопросы – ты отвечаешь. Ок?
Что тут скажешь?
– Ок.
Сглатываю, и за грудиной что-то проваливается. Проваливается так низко, что конечная точка оказывается где-то за пределами моего восприятия. Последнее, что отмеряю – то, как противно тянет вниз желудок.
– Ты хочешь ее сугубо физически? Или дело все же не только в физике?
Если я каменный, то в моменте крошусь. Плечи, грудь, спина – чувствую, как все это сыпется. Такая вот, сука, дрожь накрывает. Тяжело скрыть.
Слышу, как обрывается дыхание, когда плотно смыкаю губы и выдуваю воздух исключительно в рот. Не дальше. Дальше что-то не пускает. Какие-то механизмы клинит.
Подергивая пальцами вставленное в бровь кольцо, мозгую над клятым вопросом, пока не возникает критическая необходимость взять свежую порцию кислорода. Выдох получается шумным и крайне нервным, а новый вдох – жадным и слегка свистящим.
– Не только, – роняю убито.
Снова репа вся горит.
Хотя Ян не комментирует. Только кивает и развозит следующую дилемму:
– Готов отвечать за нее? Такую, какая есть. Без гарантии, что когда-нибудь она станет покладистой и удобной. Разгребать все? Проблемы ее решать? Поддерживать? Защищать? Сносить ее саму, когда ее кроет? С женщинами бывает сложно. С такими, как Агния – вдвойне. С ее стороны могут быть крики, слезы, срывы, упреки, обесценивания, игнор. Один проеб, и ты мудак. Готов? Стоит она того?
Ян говорит, а я все это вижу, как наяву. Швыряет, пока прокручиваю, то в горячку, то в озноб. Местами прошивает электричеством – покалывает, сечет или сжигает в чернь.
Сука, лучше бы сразу прямо ответил. Не довелось бы сейчас копаться настолько глубоко и все это выворачивать наружу.
– Если помимо истерик и ругани будет что-то, что перекроет, почему нет? – давлю, все еще пытаясь казаться не слишком обеспокоенным, равно как и не особо заинтересованным.
Ян же выглядит примерно таким же невозмутимым, как и в те минуты, когда мы обсуждаем спорт. Почему я не могу? Могу!
– Что именно? Секс?
– Необязательно, – сиплю на пониженных, снова пуская взгляд в странствие. Облизывая губы, распознаю горечь и жар. Влага тотчас испаряется. Странно, что не шипит. Мне, блядь, нельзя думать о сексе с Агнией. От этих мыслей закидывает в чертов ад. – Нормальные разговоры, без подвоха. Прикосновения… эм-м… без провокаций. Поцелуи, без насмешек.
Стараюсь помнить, что в нашей семье подобные разговоры – не зашквар. Но, блядь… Из-за того, что речь именно про Агнию, испытываю лютый стыд. Так что, заканчивая, поганю вполне ровный тон гребаным вздрагиванием.
С-сука.
Благо Ян на реакциях внимание не заостряет. Оценивает исключительно слова.
– За этим всем, вроде как, положено идти в отношения. Там вообще все включено, в курсе? Должен быть. Не в лесу же вырос. Но ты, как я услышал от самой Агнии, обязательства на себя брать отказываешься. Так в чем дело? Что с тобой?
Слышу ее имя, и меня уже не просто перемыкает… Организм уходит в экстренную перезагрузку.
– Ты разговаривал с Агнией? – выпаливаю раньше, чем встают на место все программы.
– Да. Виделся с ней утром. Хотел из первых уст знать, что вы тут творили.
Я аж на ноги вскакиваю. Какое, на хрен, спокойствие? Бросаюсь метаться по периметру. Внутри все так и рвет. Нереально тормознуть. Растирая ладонями лицо, силюсь избавиться хотя бы от сраного жжения. Один черт, нифига не получается.
– Нашел у кого спрашивать! – припечатываю, когда удается застыть. Только вот хоть стой столбом, хоть нет – уже неважно. Эмоционально таскает так – то падаю, то взлетаю. – Ну и что?.. Что она городила? – спрашиваю на срыве. Сердце бахает с такой дурью, что каждый удар ощущается как последний. – Хуже меня только серийный маньяк? Ха-ха.
Ян прищуривается. Долго и въедливо изучает мое дерганое, блядь, лицо.
И, наконец, произносит:
– Ничего криминального Агния не выдала. Показалось даже, что прикрывает тебя. Пару раз пожаловалась только, что ты застрял в патриархате и хотел ею командовать по факту гендерного превосходства, а она не тренажер для эго. Сказала, что в какой-то момент вы оба перегнули, ты после этого не вывез и ушел.
Мне трудно анализировать. Не в том состоянии. Догоняю с задержками. Но каждый раз, как только очередная фраза Яна проходит этап распознавания, в моей долбаной башке случается детонация, после которой мозги еще крепче скручивает.
– Я не вывез? Я ушел? Ну ни хуя себе! Как всегда, все вывернула под себя! А по факту сама меня послала!
Ян молчит. То, что эта пауза опять-таки нацелена не на личное обдумывание ситуации, а конкретно на меня, чтобы дальше не понесло – сомнений нет. Брат поджигает сигарету и медленно ее раскуривает. Я неровными, рваными вздохами привожу в порядок дыхалку.
– А ты не думал, что Агния говорит так, потому что так чувствует? – вопрошает минутой позже. – Что ты сделал, чтобы она увидела тебя с другой стороны, Егор? Чтобы выстроить между вами какой-то мост? Чтобы она начала тебе доверять? Гнобил ее за фамилию?
– Она меня, как Нечаева, тоже топтала.
– Ты рядом с ней себя контролируешь?
Прямое попадание. Я резко даю заднюю.
– Хуже, чем обычно, но в целом… – язык во рту путается, и это бесит. – Да блядь, ты не понимаешь, Ян. С ней сложно держать себя в руках. Она так мозги пудрит, что все функции, на хрен, отрубает. Осознаешь, что сделал, уже по факту. В моменте тупо не соображаешь.
– То есть ты напрочь теряешь управление?
– Не то чтобы напрочь… – хриплю отрывисто.
В памяти как раз всплывает вчерашняя ночь.
Ага, конечно. Не напрочь же. Не я же и тело, и душу слил.
Пиздец. Просто пиздец.
Что делать дальше???
– Бля, Гор. Ты влюбился – это без вариантов, – раскидывает Ян. – Но ты не готов. А значит, отъебись от этой Филатовой до лучших времен. Посидишь в Канаде, подрастешь, а там видно будет.
Я уважаю брата. Но тут меня клинит. Настолько, что все внутри подрывается на восстание.
– А ты уже отъебался от Ю? – заряжаю по жести.
И Ян стынет.
Прослеживаю за тем, как сжимаются его кулаки, и мрачно прикидываю, что он мне сейчас сломает. Челюсть? Ребра? Или все-таки стратегически важные конечности, и Канада сама собой отпадет? Задачка.
Но Ян, потому и главный, что умеет сдерживать себя там, где, казалось бы, шансов нет.
– Ты не путай, – приземляет суровым тоном. – Я свой выбор сделал. Готов отвечать за Ю и за свои поступки. Полностью. Поймешь разницу – вернемся к разговору. А пока Агния Филатова для тебя табу.
Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.
Эпизод тринадцатый: Тяжелая практика.
Табу, да?
Еще и ночи нет, я у подъезда Филатовых.
Не сволочь же. Семью всегда чту. Яна вообще выше всех ставлю. Но в вопросах А.Г.Н.И.И. я не то что роду – сам себе не принадлежу. Какая ирония, скажете вы: шел к Филатовой когда-то ради брата, а теперь при его прямом запрете от нее отъебаться не способен. И я соглашусь. Нихуевая ирония.
А что делать? Я не в курсе.
Глушу мотор, упираю ноги в асфальт и подаюсь корпусом назад, чтобы вздернуть мотоцикл на подножку. Собирая внимание всего двора, снимаю шлем.
– Смотри-ка, здоровенный какой…
– У-у… Богатырь…
– Красавец… Где мои восемнадцать лет!
– Бычок, как бычок…
– Спортсмен…
– Нарисовался-то…
– Интересно, к кому?
– Ой, слышали, Лукьянов-то опять к этой своей шалаве из четвертой парадной захаживает… Ростик, перестань гатить мячом! Или вон – матери, которая тебя в такую жару из дома выперла, под окнами иди и гахкай! У меня сейчас разорвется голова! Второй день давление шкалит!
– Да ты что??? Не может быть! Он же перед Машкой на коленях ползал! Божился, что не повторится! Ростик, перестань!
– Тьфу! Виленовна, ты как сегодняшняя! Вчера божился – сегодня опять за старое. Мужик, что с него взять?.. Вопрос риторический.
– Куда ночь, туда и он. Девочка, уведи ты своего пса! Он же гавкает!
– Не говори… Нашел себе Шахерезаду! Ро-о-остик!
– А зад-то у нее не ахти! Худющая!
– Да и Лукьянов, поди, не султан!
– Ой, и обсуждать нечего! Тьфу! Утром на Привоз моталась, такие абрикосы за три копейки урвала – обзавидуетесь!
– Какие абрикосы??? Где ты их нашла? Гнилье, поди…
– Ой-й… Натура у тебя – гнилье, Лариса! Нет чтобы порадоваться за человека!
– Да я радуюсь!
– Радуешься, когда у других плохо!
– Сейчас не выдумывай, ладно? Просто тяготею к справедливости!
Закрепляю шлем и двигаю прямиком к лавкам. Бабки тут же обнуляют разговор. Настроившись на сбор новых данных, пялятся абсолютно в упор.
Я, понятное дело, особо не парюсь. Устраивая показуху, на ходу подкидываю в воздух ключи, легко ловлю и с улыбкой пихаю в карман.
– День добрый, – здороваюсь и на уверенном прохожу к парадной.
– Добрый, коль не шутите… А вы к кому?
Цепляюсь за трубу, подтягиваюсь.
– Ах ты ж, бандюган! Куда полез?
– Да он же нам газовую трубу оторвет!
– Ну-ка назад!
– Назад! Немедленно!
Под резкие вопли взлетаю на козырек подъезда.
– Ты глянь, совсем с ума посходили! Среди белого дня че творится!
Два шага, и я тянусь выше – к ограждению балкона. Еще рывок, и перемахиваю, приземляясь под рядами шлепающего мокрым по морде белья.
– Ах… Девоньки, это же квартира Филатовых! Он к ним высадился! К их девкам!
– Срамота!
– Я звоню участковому!
– Звони, Виленовна! А мы с Богуславовной уже поднимаемся к Филатовым… Ты его запомнила???
– Да вроде как…
– Я запомнила! Идем скорей! Надо это пресечь!
– Кто, если не мы…
Дверь настежь, хотя в переписке вражина, забоявшись пропиздов, заявила, чтобы даже не вздумал к ней приходить. Смахиваю занавеску и… столбенею, обнаружив Немезиду в позе догги.
Е-е-е-е-е-еб ее, на хуй… Е-е-е-е-е-еб…
Я не шучу.
Она на полу в коленно-локтевой. Задом ко мне. В лосинах, которые то ли пошиты не так, то ли не из той ткани… То ли с цветом какая-то херня – в определенных точках он темнее… То ли все вместе и все так… В критическом положении эти блядские лосины сдают все анатомические особенности машины для убийств под кодовым названием А.Г.Н.И.Я. Хищные изгибы, беспощадные формы, вопиющие выемки, стратегические припухлости и толчковые впадинки – полностью все. Швов вокруг немерено. Вероятно, именно они, вжимаясь в плоть, большую часть подробностей и подсвечивают. Филигранный расчет производителя. Браво.
Нет, блядь. Нет. Не браво.
С-с-сука…
Все это… Это, бля… Это…
Это А.Х.Т.У.Н.Г., господа.
В башку так бьет, что слышится звон и ощущается мгновенное помутнение. Защита снята. Дальше беспрепятственно прилетает в солнечное сплетение – да так, что аж воздух ловлю. А после – с нарастающей силой в пах, раздувая и без того проблемную хуевину до рекордных размеров. И, наконец, сердце – инфаркт миокарда, тридцать шесть рубцов, никакой корвалол не восстановит, хоть непосредственно в нем отмачивай.
– Х-х-х-х-х-х-х, – на глубоком шумном вдохе фатум Агния плавно проваливает поясницу и синхронно с этим вздергивает повыше попку, раскрывается шире и пружинисто толкается назад. Давит до тех пор, пока не касается ягодицами вывернутых во внешние стороны пяток. Все норм. Норм, блядь. Просто бушующий в моем теле огонь уверенно точится вверх, прокапчивает остатки разума и мигрирует дымом сквозь кости и кожу в открытое пространство. Филатова застывает, а с ней и мой конченый организм. Изуродованное рубцами сердце, в том числе. Все системы. Только член пульсирует так, что кажется, весь ресурс на себя взял – вот-вот разорвется от натуги. Сука-а-а… – Ха-а-а-а, – на столь же громком, одуряюще протяжном выдохе моя чертова погибель возвращается в исходное положение, медленно поднимается с локтей на ладони, округляет спину, прячет голову между рук и, зажимая бедра, замирает. – Мм-мм-м… – выпускает с кайфом на паузе.
И снова в самый жесткий режим практики уходит – прогибается, заставляя меня задыхаться и всячески сражаться за жизнь.
Я пытаюсь увести взгляд, загнать его куда подальше, под самый потолок, блядь… Почти справляюсь. Но глазные яблоки в какой-то момент так разбалтывает, что фокус разваливается на несколько бесполезных лучей. И я, покружив, как боинг во время крушения, один хер, падаю к цели. Там, где ткань как бы натягивается над заветным углублением, все и сходится воедино. Внимательно смотрю. На уровне неуловимого принимаю сигналы. Сигналы, на которых к хуям ломается характер. Воздействуют же, как тяжелая доза запрещенки: сразу в кровь, а с ней – в корень. Все прочие органы, внешние и внутренние, пережив крайне агрессивные реакции, смещаются, превращая меня в какого-то перекошенного Франкенштейна.
Если бы была возможность – Новый год там, или ДР – я, скептик, загадал бы выстоять.
Но так как по факту июль, день, и даже звезды не падают, остается верить накопленному.
Благо трезв.
Сука, надо было еще пожрать для надежности.
Что ж…
– Ты без трусов? – хриплю с просвистами.
Где-то в дыхательных путях, стопудово, есть дыры – из-за них на вдохах теряется кислород, и на выдохах прокрадываются лишние звуки.
Обозначаю свое присутствие, а Филатова даже не дергается. Продолжает исполнять, причем с той же размеренностью. Вижу в ее ушах наушники, конечно – не совсем же перекосило. Улавливаю летящий из них вовне минорный шорох. Но предположение, что она меня не слышит, отметаю сразу. Потому как не успевает мой вопрос стихнуть, на открытых участках кожи Немезиды выступают с вольной программой мурашки.
Ловлю их по блютузу, блядь. Контрабандными партиями. Одну за другой. И покрываюсь той же ударной сеткой с головы до ног.
Жаль, она ни хрена не защитная.
Льется ведь между продыхами и убойный голос:
– Эти легинсы не предполагают наличие белья.
– Пиздец, блядь… – роняю я рвано.
Ступаю за порог и приторможенно, как завороженный, приседаю перед крупом Немезиды на корты.
Теперь она еще ближе, и в моем рту собирается столько слюны, что приходится пальцами с раскатанных в лепехи губищ подтирать. Сглатываю, но даже это действие ощущается странно. Я как будто давлюсь – в гортани что-то застревает, она тупо деформируется и в потугах силится вытолкнуть пропихиваемое обратно. А так как физически, кроме слюны, ничего и нет, стартуют сраные судороги. Аж слезы проступают, но кое-как все же с этими дебильными рефлексами справляюсь.
– Зачем ты пришел? – интересуется Филатова пофигистически, чисто между делом. Продолжает ведь заниматься. Хоть бы хны, блядь. – Мама дома. В любую минуту может войти, – тут ее голос сбивается, и меня при подмене понятий кроет новой волной жара. – Дверь запретили закрывать…
– Это йога? – толкаю задушенно, не снимая прицела с выдающейся филейной части А.Г.Н.И.И.
Ньютон, в конце концов, доходчиво все объяснил: чем выше масса тела, тем больше сила притяжения. Кто я такой, чтобы опровергать? Тащусь от этой задницы.
– Почти. Зачем ты пришел?
– Почему почти?
– Потому что я комбинирую… – говорит Агния, уходя в прогиб настолько, чтобы, не коснувшись грудью пола, скользнуть над полом практически до лежачего положения. – Зачем ты пришел?
С физикой все ясно. А с физиологией? Она никак не предусматривает подобного, но мое долбаное сердце мечется по всему телу – из угла в угол, отбиваясь от стен и швыряясь в обратную сторону. Скорость растет. Доходит до того предела, который уже не способен фиксировать человек.
– Затем, – засаживаю грубо, чтобы хоть как-то негостеприимную сучку заткнуть.
Она тормозит свое чертово занятие, ведет головой в сторону и настороженно ловит выданную мной волну. А после… Нет, не сворачивает все. Выгнувшись, отрывает одно колено от пола и принимается делать махи в сторону. Вся Филатова – сплошная пытка. А эта поза, с демонстрацией того места, у которого я, зафиксировав ее ногу в воздухе, мог бы отлично уместиться – уже конкретный перебор. Перехватываю эту самую ногу и стискиваю. Но сам, ясен хер, не прижимаюсь. Не бухой же. Еще немного ума в запасе имеется. Да и… Чертова Немезида! Она лягается, прям как лошадь. Даже круче. МС же. Лупит и в бок, и в грудачину, и в бедро. Чтобы справиться, приходится поймать за стянутые в хвост волосы. Дергаю назад, вынуждая запрокинуть голову и замереть.
– Чего ты добиваешься, постоянно провоцируя меня? – гаркаю глухо.
Но и тут она обходит.
– Твоего проигрыша!
Неоправданно легко подается и буквально влетает своей блядской задницей мне в пах.
– Ы-ы… – рыкаю из глубин, прикусывая на крайней ноте язык. И тут же, пытаясь вытолкнуть застрявший где-то между грудью и глоткой воздух, затягиваю ломаный мычащий стон: – У-у-мм-м-м…
В глазах темнеет. Вот прям черная пелена. И звуки все через толщу, с пульсацией и долбаным эхом. Ориентируясь исключительно на инстинкты, бросаю ногу и волосы и резко зажимаю всю ее руками. Вроде напрямую не прикасаюсь – правой пятерней левое предплечье перехватываю и затягиваю до нуля. Но контакта предостаточно, чтобы у меня с хлопками вынесло, на хрен, пробки.
– Перестань ерзать, – практически рявкаю.
А ей хоть бы что!
Продолжает изворачиваться, натирая меня до такого состояния, что перед глазами, в той самой темноте, возникают белые мухи. Я бы мог, конечно, стиснуть сильнее, но желания причинить боль нет. Несмотря на то, что она мне затылком заряжает сначала в подбородок, потом – в нос.
– Уймись!
– Не смей мне приказывать!
– Ночью тебе вроде как нравилось…
Из-за этого напоминания еще сильнее бесится. Рычит от злости и начинает биться, чтобы развернуться. Даю ей такую возможность. Ушлая же, будто шило в заднице. Хотя, блядь, какое, на хуй, шило? У нее там атомная станция. Осторожно вывести из строя шансов нет. Пусть перекипит.
