Текст книги "Разводиться запрещено (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 38 страниц)

Черкает по моему лицу свирепым взглядом – он проходит, словно пуля, срезающая верхний слой кожи – и, швырнув тряпку в слив, вылетает из кухни.

Я на треморе вздыхаю и, ясное дело, снова иду за ней. Точнее, плетусь, любуясь задницей, которую никак не удается полностью заполучить, и на ходу решая, что предпринять.

Но что тут решишь? Она старалась, а я, блядь, все испортил.

– Я снова брал твое полотенце, – высаживаю, когда Ага закрывается в ванной. – Соррян. Мне нравится, как оно пахнет.

Возможно, мне кажется, но перед тем, как включается вода, я слышу злое шипение:

– Пошел ты…

С молотками в башке туплю под дверью, до тех пор пока она не выходит. Сразу же перехватываю за руку, не позволив пройти мимо. Заглядываю в лицо, и сердце обрывается. Вижу ведь не только смытую косметику, но и воспаленные глаза.

– Слушай, прости… – выдыхаю, сжимая прохладные, мелко дрожащие пальцы. – Идем давай, посидим еще, – каждое слово дается с натугой. Ребра, походу, схлопываются, едва я вижу, как краснота ее глаз плывет. – Блядь… Ну хочешь, наори на меня.

– Я в твоем позволении не нуждаюсь, – чеканит виляющим тоном.

– В курсе. Просто напомнил, что ты можешь это сделать.

– Вот уж, спасибо!

[1] Альфатер – регионализм, распространенный в Одессе, означающий мусорный контейнер с крышкой, оснащенный колесиками.

[2] Лук эт ми, хабиби – строчка из песни, которая разлетелась по рилсам и быстро стала расхожей, во многом из-за самодовольной подачи. Переводится, как «посмотри на меня, любимая».

Эпизод шестьдесят пятый: Крылатые качели.

– Неотработанные эмоции старят, – вбрасывает Егор уже в гостиной, пытаясь-таки разогнать меня на крик.

– Тогда тебе срочно стоит начать рыдать. А то, судя по твоему занудству, ты уже восьмой десяток размениваешь.

Великан хмуро смотрит на меня и вваливает:

– Я про внешку. Тебе же это важно…

Естественно, я реагирую. Причем крайне остро. Внешка – часть моей защиты, а он берет и ставит ее под сомнение.

– Да заткнись ты, Нечаев, ладно?! – рявкаю на всю гостиную. – Просто, блядь, заткнись!

Самое интересное, что Егорыныч встречает эту агрессивную волну с явным мужланским недовольством. Предлагая мне проораться, рассчитывал, что я оды ему выдавать буду, что ли?! Смешной!

– Не прекратишь меня ковырять, я уйду, – оповещаю чуть спокойнее. – Возможно, даже из дому.

Он еще сильнее хмурится, играет желваками и отрывает рот, чтобы вытолкнуть какую-то доминантную хероту… Но в последний момент все же останавливается. Спрятав свои долбаные кулаки в карманы брюк, крепко, буквально до побеления сжимает губы и мерно тянет ноздрями раскачанный нами воздух. Не сводя с меня взгляда, проходится по периметру, поправляет стул, на котором сидел, и за его спинкой застывает.

Дальше… Он рискует. А может, спецом нарывается. Черт его знает, чем руководствуется, когда с пассивно-агрессивной рожей гопника крутит пальцем у виска, указывая, конечно же, на меня.

Я бы кинулась. За такое однозначно. Но сейчас меня тормозят – Господи, прямо-таки парализуют! – беспощадные ультиматумы, которыми Егорыныч вскрыл ядро моего беспокойства.

«Мне мало. Уже мало. Думаю, пора завязывать с этой детской возней. Либо норм трах, либо ничего…»

Прошло не меньше получаса, а меня все еще колотит.

Ему недостаточно того, что я даю… Я считаю каждый наш контакт феерическим, а он – детской возней…

Значит, я не самый желанный приз. Я не лучшая. Я не дотягиваю даже до чего-то среднего.

Нечаев точно смотрит на других! Сравнивает, прикидывает, представляет… Ему ведь плевать, в кого сунуть свой член! Лишь бы сунуть!

Господи… Я не смогу! Не удержу его!

Скоро он сорвется и изменит мне! Если уже не…

Боже мой, нет! Я не переживу!

Я лишь от мысли в ужасе. Из-за этого не получается думать. Я, как могу, стопорю инстинктивные реакции, отсекаю все внешнее, концентрируюсь на аналитике, что-то выстраиваю… Но все более-менее здравые решения, очевидно, прячутся, а те, которые раздуты эмоциями, напротив, множатся, мечутся, сталкиваются… Блядь, они, сука, просто ненормальные! Сеют еще большую панику, вгоняя меня в состояние адской тревоги.

Как все разрулить, не проиграв? Я не могу отдать главный приз Нечаеву без штампа. Это он сейчас такой уверенный, мол, все равно поженимся, потому что жаждет взять мое тело, утвердив свою власть. А после «победы» остынет и свалит, как его братец. Ничего не имею против Яна Романыча… Понимаю всю ситуацию! Но оказаться на месте Ю не хочу! Ни за что!

Мне нужны гарантии…

Но как же удержать внимание Нечаева? Как не потерять его? Неужели он реально больше не прикоснется ко мне?

Смотрит же так, будто ради меня не остановится ни перед чем… Даже сейчас…

В центре моей груди, за мурованными стенами, взмывает крыльями жар-птица. Не знаю, как и когда, но верю: будем ближе. Это неизбежно.

Правда ведь? Мы к этому идем, даже если моментами топчемся или ходим по кругу, путаясь в сложных дорожках.

Пир мы все-таки сворачиваем, потому что я прямо говорю, что не хочу больше садиться за стол. Вместе выносим продукты. Оставляем только тарелку с фруктами, конфеты и вино. Перекидываем все это на журнальный столик, ближе к дивану, который Нечаев раскладывает, превращая место отдыха в плацдарм три на три метра.

Не пересечься…

Я злюсь и расстраиваюсь. Расстраиваюсь и злюсь. Наврав про дискомфорт, снимаю платье.

При виде меня в белье, у Егорыныча начинает летать кадык и проступают те самые пятна на скулах, словно ожоги на внутреннем перегреве. Взгляд бегает, теряя фокус – Нечаев силой его уносит, но тот, резко ломая уже созданные связи, упорно возвращается ко мне. Заливает чем-то огненным, требовательным, окрыляющим. Дыхание Дракона рвется, сбивается. Мышцы раздуваются и вздымаются. На стремительных подъемах и спусках создается впечатление, что мышцы, не поспевая за основным каркасом, отделяются от кости.

Мне сходу становится жарко, мокро и… хорошо.

Но я напускаю самый безмятежный вид, с выверенной небрежностью скидываю туфли и изящно шагаю к дивану, чтобы завалиться на него, беззастенчиво сгибая ноги в коленях. Растекаясь на раскиданных Нечаевым подушках, направляю на телевизор пульт.

Как тебе такое, дед Егор? Ну? Кто кого?

Он пялится, но не двигается с места. Пялится, блядь, потухшим, будто после литра водки, взглядом. Столь горячими всполохами курсирует, что мне самой себя трогать хочется. Пульсирует же от него каждый миллиметр тела. Горит даже в тех точках, где, казалось бы, особой чувствительности нет. Но я, конечно же, никаким грязным желаниям не поддаюсь. Беззаботно взбивая одной рукой волосы, второй активно жму на кнопки пульта.

– Ты стоять решил? – стебусь лениво. Словно цели его совратить нет. – Раздевайся. Не боись, своей секвойей не удивишь. Мы же друганы теперь, да? Голыми друг перед другом ходить можем… Что смотреть будем?..

– С хуя ли мы друганы? – сипло отбивает вздернутый на максимум Нечаев. У меня на эти звуки все волоски поднимаются, а следом за ним взлетают мурашки. – Что-то ненапряженное. На твои драмы настроя нет.

После выданного текста так громко сглатывает, что я, блин, это слышу. Пугаюсь, что давится. Резко кидаюсь к нему взглядом. Собственный, вероятно, сходу становится затравленным. Слишком много деструктивной энергии от него прилетает, хоть он активно ее в оборот и не пускает. Скорее, душит в себе. Но эта алчная тьма, один черт, накрывает чернотой. Заворачивает в жесткие, будто потусторонние объятия с таким давлением, что внутренности перекручивает. Сгребая пальчики стоп, скребу по дивану. Покачивая коленом, пытаюсь сбить прострелы между ног. Ну а сердце… С ним не борюсь. Страшно. Кажется, что на обратном усилии попросту лишусь сознания.

Губы, да и все тело, пылают. Но только губы я могу облизать в попытках остудить. Температура растет. Шкалит, блядь, когда Егор, дернув горловину, сердито сдирает с себя футболку.

Зачем все эти мускулы? Зачем гребаные татуировки? У меня при виде этого вырубленного из редкой и безумно ценной породы совершенства хватает жесткими спазмами живот и спирает дыхание.

– А я не настроена на твои тупые комедии, – высекаю резко, чтобы как-то скрыть свои реакции.

– Да врубай, че хошь… Захарила своими психами, – бросает, падая рядом со мной на диван.

Достаточно близко, чтобы из меня ударом вынесло дух. Бью его в бок ногой, лишь бы прикоснуться. Он ловит стопу, с силой сжимает своей лапищей… И меня начинает потряхивать.

«Не самый тонкий контакт. Не самый чувственный!» – внушаю себе по уму.

Но мое тело решает иначе. Пульсирующее влагалище толчком выталкивает щедрую порцию секрета. Дергаю ногой, пытаясь отобрать ее у Нечаева. Мне же срочно нужно свести бедра вместе! Но он не отпускает! Запускает себе под мышку, притискивает бицепсом, и моя стопа начинает елозить о его горячий торс.

Мамочки… Я же сейчас описаюсь!

Можно, конечно, долбануть его по-серьезке. Так, чтобы задохнулся и поймал звездочки. Я же МС! МС, который неспособен причинить боль тому, кого любит.

– Я тебя сейчас поколочу… – угрожаю отрывисто.

Он смеется.

– Попробуй.

Дурак!

Дабы не скандалить, врубаю первую попавшуюся документалку. Обожаю их! Но тут не могу включиться. Даже название исследуемого сооружения не слышу. Улавливаю лишь то, что храм, вырубленный внутри скалы, был построен примерно в VIII веке.

Мозг бороздят мысли. От тревожных и истеричных до не менее яростных пошлых.

Егор непрерывно поглаживает мою ногу. У меня мурашки шишками стоят, а он кажется таким расслабленным! Сосредоточенным на выпуске и немножко сонным. Рано ведь встал – на шесть утра была первая тренировка по хоккею. После второй он, очевидно, выжат. Плюс еда, возможно, разморила – папа всегда об этом после ужина говорит, становясь ленивым, как удав, проглотивший корову. Нечаеву вообще не до секса, должно быть… Но это сейчас. А завтра, когда очередная станет вешаться, что будет?!

Господи…

Я умру! Я умру! Свихнусь, а потом умру!

– Как ты ее заставил? – хриплю, когда он передает мне бокал с вином и сам неожиданно прям из бутылки отпивает.

Давно не бухал. Сейчас зачем?

Что, если все же собирается раствориться во мне без остатка???

– О чем ты? – шепчет, с той же размеренностью поглаживая мою ногу и незаметно добираясь до колена.

– Эмилия… – выплевываю, рассыпаясь в чертовых переживаниях. Никакое вино не способно их притупить, хотя пью я усердно. – Почему эта мышь сделала тебе минет? Как ты это инициировал?

Он застывает, резко облизывает губы и каким-то странным рывком переводит дыхание.

– Я не собираюсь это обсуждать, – рубит в итоге.

Я от злости аж задыхаюсь. Перехватывает за грудиной, стискивает, во все стороны давит. Приподнимаюсь, опасаясь, что от этих чувств расплющит. Они же, как бетон, заполняющий все пространство и стремительно, мать вашу, схватывающийся.

– Отсасывать левому чуваку – это так по-шлюшьи! – даю в гневе крайне радикальную оценку.

Ладонь на моей ноге замирает.

Я тоже цепенею. Не моргая, впиваюсь в профиль Нечаева взглядом. Вдруг пропущу какую-то эмоцию? Обидится он за нее? Разозлится? Что???

Но реакций особо нет.

Егор лишь повторяет:

– Я не собираюсь это обсуждать.

По моему самолюбию бьет и его упрямство, и то, что голос на репите стал жестче.

Делаю большой глоток вина и демонстративно смеюсь.

– Почему? Что-то к ней чувствуешь? Минет привязывает? Хотел бы еще? – допытываюсь, не жалея яда. – Все норм с ее идеальностью? Не померкла? Как ты ее защищаешь! Прям личный рыцарь! А я, видимо, тварь! Такую пару разбила!

– Тормози, – бомбит Нечаев, озираясь и заставляя меня реально заткнуться. Стопой чувствую, как тарабанит его сердце, но выглядит он абсолютно ровно. – Меня учили не говорить плохо о друзьях, даже если они бывшие. Когда мы их говном кроем, себя же закапываем. Свой чертов выбор в этот гной трамбуем. Часть себя, блядь.

Да, Егор Нечаев не только красивый, еще и говорит так, что жизнь на паузу встает. Невозможно не восхититься мудростью и силой, которыми он обладает. Невозможно не задуматься. Невозможно не позавидовать.

Но есть ведь еще и ревность. Она, как ни шатает, всему голова.

– Ни фига себе друзья! Эмилия тебе сосала! Она, блядь, была твоей девушкой!

Лицо Нечаева не меняется.

– Тем более.

– Знаешь… – продолжаю брюзжать. – Ты, конечно, идеальный, Нечаев. Но меня подобным образом не воспитывали. Будь готов, что когда мы…

– Так учись от меня, чтобы позже передать нашим детям, – перекрывает тяжелым тоном.

И я замолкаю.

Грудь распирает. Слишком уж много чувств там дозревает. Они бьют по мозгам, переключая сознание в иную фазу. Однако обсуждать подробности нового состояния мне не хочется. Сначала я плыву, словно в эфире, а после… Нащупываю выданную Нечаевым опору, вцепляюсь в нее мертвой хваткой и, подбираясь к эмоциональному выгоранию, будто бы выключаюсь.

Егор тоже какое-то время молчит. Смотрит чертов выпуск. А потом вдруг начинает комментировать:

– Тут пиздец что-то темное… Чтобы в скале такое выдолбить, нужны расчеты. Не на глазок же. Должен быть 3D проект. И даже если они, предположим, чертили тупо на листках и нигде, блядь, не ошиблись, чем все это резалось? Был инструмент, который менял молекулярную структуру или вообще разрывал межатомную связь? Современные инструменты таких длинных борозд не оставляют. А для восьмого века это и вовсе слишком сложно.

Я понятия не имею, что там за храм. Отзываюсь, подхватывая исключительно его мысль.

– Все сложности по факту – следствие отсутствия интереса и мотивации.

– Ты, как всегда… – шарахает, вновь ко мне оборачиваясь. Вглядываясь в глаза, прямо спрашивает: – Намек на нас?

Я ухожу от ответа. Краснея, спешно и чересчур взволнованно рассуждаю:

– Люди много раз это доказывали, шагая за пределы общего сознания. Так придумали электричество, подняли в воздух железные самолеты… Полетели в космос, в конце концов. Каждый раз все начиналось с идеи одного человека, который видел больше, чем видели другие.

– Я думаю, это все чес, – отмахивается Егор. – Сама подумай, почти две тысячи лет жили и срали в тазик за занавеской, а потом вдруг прорыв за прорывом – тачки, компы, телефоны… Что, если все эти штуки были тысячи лет назад? Рил. Одна цивилизация накрылась, закинули нашу и все технологии тупо повторили.

– Понимаю, о чем ты… Тоже иногда сомневаюсь. Слишком уж много несостыковок, – бормочу я. – Но, если честно, я предпочитаю думать, что от нас что-то зависит… Что каждый может что-то создать.

Нечаев улыбается, резко ослепляя меня красотой этой эмоции на своем лице. А затем, поймав меня на слабости, тянет за ту самую ногу, которую все это время не выпускал, и, перекатываясь, накрывает, по-медвежьи подминая под себя.

– Давай создадим, Ага, – шепчет с нежностью, которая не делает его мягче. Наоборот, внушительнее. – Я сам не свой со слов: «Сегодня мы совершим погружение в очередную неизвестность…». Стоит адски, скажу прямым текстом. Ты, блядь, со своим телом. Хочу в твою неизвестность.

Смеюсь, потому как это заявление, несмотря ни на что, действительно забавно звучит. А еще… Не могу не возрадоваться, что он забыл о своих чертовых словах, нашей ссоре и всей дури, которую мы, меряясь характерами, выдаем. Я, блин, готова сдаваться, как только он делает первый шаг.

– Извиняйся, Егорыныч, – рычу игриво, пытаясь его всего обнять – руками, ногами, всем телом. Щеки ладонями сжимаю, тяну лицом на себя. Взгляд лучезарный драконий принимаю. Чмокаю в губы, кусаю их… – На моих условиях извиняйся, огнедышащий! Говори, что я твоя королева! Что тебе по кайфу возня со мной! Что это лучшее, что с тобой было!

Он ржет, выдавая столько счастья, что меня аж потряхивает. Но не повторяет.

– Я люблю тебя, – плавит на своих условиях.

– Раз! – выкрикиваю, предупреждающе.

– Ну ты с-сучка, – цедит, щипая под грудью. – Сучка.

Я заливаюсь хохотом, потому что боюсь щекотки, и потому что настроение рвется все выше вверх.

– Два!

– Сальтуху могу махнуть, – предлагает варианты. – Сотку от пола выжать.

– Три, Егорыныч! Или я ухожу!

– Да блядь… Ты – моя королева, – рявкает, усиливая щекотку и заставляя меня смеяться до неистовства. – Сучка. Лучшая, конечно. Весь движ с тобой – имба. Но сучка же… Р-р-раз!

Я сказать ничего не могу. Нет возможности. Он замуровывает мой рот поцелуем и меня к нему выгибает дугой. Статическое электричество в деле. Статическое электричество рулит.

Эпизод шестьдесят шестой: Культурный код.

К тому времени, как подкаст заканчивается, на моих и без того пухлых губах, в результате безудержно-агрессивных манипуляций, проступает эффект этакого увеличения. Ткани ощущаются раздраженными, отекшими и сверхчувствительными. На самой поверхности угадываются сухость, царапинки и вкус Нечаева.

В груди, с запуском мутагенных и токсичных микроорганизмов плотской любви, буйствует собственная энтропийная Вселенная.

Присутствуют и отголоски недавнего оргазма – в нижней части тела. Егор довел меня до него, уже привычно, пальцами, не снимая трусики. Сетка, из которой они сделаны, никак этому не препятствовала. Как мне показалось, напротив, усилила ощущения: и для меня, и для него.

Прямо сейчас Нечаев, уже стоя на своих двоих, с пылающими ушами палит мне между ног, чтобы запечатлеть, как в крошечных ячейках вязнет тягучий и липкий мед моего блаженства. Мы добыли его вместе. Труд облагораживает, верно? А еще сближает, ха-ха.

На моем лице дрейфует мечтательная улыбка. В ней есть смущение, но оно, скорее, как прозрение после пережитого шквала. Стыда я не испытываю. Слишком уж довольна собой, Егором и происходящим в целом. Смыкаю бедра, дозируя откровенность, а вместе с ней и установленную близость.

– Каждый раз, когда я выходила из дома, мама говорила: «Веди себя прилично»… – вспоминаю со смешком. – Не то чтобы я тогда задумывала что-то предосудительное, но психологически это сковывало. По всем фронтам. Я прям боролась, чтобы скидывать навязанные ограничения и быть собой… Мне нравится вести себя неприлично, – резюмирую после небольшой паузы четко поставленным глубоким и сексуальным голосом.

Нечаев усмехается.

– Мне тоже по кайфу, – отзывается, подтягивая бегунок на молнии ширинки. – Ты – это ты.

Я улыбаюсь шире. На самом деле, в моменте по тому же принципу раскрывается какой-то слой моей души. Она ликует.

– А тебе что говорили перед выходом? Дай панчи, которые я буду использовать с нашими детьми, – подхватываю тему, которая теперь висит в мыслях, как нечто важное.

Егор замирает. С ним стопорится и уходит в «избранное» весь кадр.

– Меня крестили, – говорит сухо.

Конкретно эту сухость мне не хочется разбавлять. Она оправдана серьезностью, которую я уважаю.

– Сильно, – заключаю тихо. – Я пока не очень духовно развита. Но жду не дождусь, когда твой крестик будет стучать мне по лбу.

И снова Нечаев стынет. Так дергано моргает, что создается впечатление, будто нерв с двух сторон бьет.

– Ты же говорила, что перед сексом с тобой мне придется его снять, – припоминает сипло.

Я, потупив взгляд, загадочно улыбаюсь. Если бы была аватаром в матрице, от переизбытка эмоций, вероятно, мигала бы… Хотя, может, и мигаю. Клинит же на повышенных. Хочу быть вирусом, который захватит его.

– В самый первый раз, когда мы выпустим своих раскормленных демонов. На постоянке ведь грешить не будем.

Брови Нечаева приподнимаются, подбородок уходит в бок, губы поджимаются и слегка выпячиваются – он оценивает мои слова с уверенной мужской доминантой, весьма покровительственно. Моя, мол. И эта реакция лишь усиливает растущее между нами влечение.

– Звучит интригующе.

Я триумфально вздыхаю.

Смакуя послевкусие удовольствия, облизываю губы и вбираю их в себя… С короткими сбитыми выдохами прижимаю к горячему лбу ладонь: то тыльной стороной, то внутренней. Сердце все еще колотится так, словно готовится катапультировать. Вот кровь и бурлит, прибиваясь жаром, где не попадя.

Глаза выдают, насколько я счастлива, даже не сомневаюсь. Перехватывая мой взгляд, Нечаев разгоняется. Под моим воздействием внутри него глобальные процессы происходят. Вот кто способен менять молекулярную структуру, разрывать и перестраивать межатомные связи. Я сверхмощный инструмент.

– Это игра? Орел или решка? – спрашивает, указывая на движения моей ладони. – Что решаем сейчас? Дать или не дать? Я могу со своей ставкой вкинуться? Есть внушительный куш.

Смеюсь, убеждаясь, что на стонах напрочь посадила голос. Теперь все громкие звуки даются натужно, с хрипами ломаясь и как будто рассыпаясь.

– Ты вроде собрался курить… – отпускаю, жадно курсируя взглядом по его торсу.

Раз за разом тащусь от того, как он возбуждается и перегревается. Сначала на предельно высоких становится властным и требовательным, а после пика, резко смягчаясь, обжигает текучим сплавом. Сама в такие моменты до конца не понимаю, реально это происходит или на каком-то ментальном уровне, но точно знаю, что мое тело пропустит весь состав и позволит ему смешаться с кровотоком.

– Так я вернусь… – бросает Егор со столь же размытым продолжением.

– Ну вот вернешься, тогда и поговорим, – шепчу многообещающе.

Нечаев тут же уходит, явно намереваясь как можно быстрее вернуться.

Я остаюсь практически в том же положении. Лишь слегка смещаюсь, свешивая нижние конечности, но не заземляясь. Мне по приколу вертолеты. Прислушиваясь к себе, пытаюсь определить, чем они вызваны: любовью или все-таки алкоголем? Хотя какая уже разница? Я от своего Нечаева сутками не отхожу. Перманентно на передозе.

После подкаста платформа сама запустила подборку древней музыки. Было лень шевелиться, чтобы переключать. Сейчас, покачивая ногой, таращусь в потолок и улыбаюсь словам вещающей между треками тетки:

– Восьмую строчку занимает хит, под который многие из нас нет-нет да и «да»… В общем, прощались с невинностью и набивали первый опыт.

Ну-ка, ну-ка… Интересно… Хм… Неплохо… Самое то, чтобы настроиться на новый интерактив с Егорынычем.

Я все еще чувствую его член в своей руке. Его жар, твердость, норовистый трепет, вязь из вен, способность раздуваться и пульсировать, гудеть, словно под напряжением, как вулкан, извергаться… Это самая мощная часть в теле Нечаева. Особенная. Часть, с помощью которой сам создатель благословил нас сливаться. Я никак не могу на нее насмотреться, натрогаться… И, конечно, не меньше Егора хочу ощутить в себе. Внутри поселился какой-то неуемный голод. Он с каждым контактом сильнее.

Еще эти страхи…

Стоять на своем все сложнее.

Что с того, что я недавно кончила? Не терпится, чтобы Нечаев снова приставал ко мне. Уламывал, показывая, что его собственные желания тоже все неадекватнее. Мне нужны подтверждения почасово. Да что там! Поминутно! Хочу, чтобы близость с ним не заканчивалась.

«Дроп в финале топчик…» – думаю, оценивая трек и пытаясь запомнить его название.

Но возвращение Егора вышибает разом все мысли. Выжженые пустыни образуются не только в моей голове. По всему телу. И они, Бог ты мой, нуждаются в экстренном поливе.

Грудь дрожит, и ощущается это так, словно внутри нее, между самыми тонкими слоями, гуляют вибрации. Сердце четко слышно, без всякого там ЭКГ. Биение уходит в ровную линию, когда я прячу глаза, и начинает рывками летать, едва мы с Егорынычем скрещиваем взгляды.

Дичь. Буржуазная тьма. Нравственное разложение.

Но какое же приятное… Из меня толкаются ввысь сакраментальные салюты.

У Нечаева, вероятно, свои взрывы фигачат. Снявшись с якоря, он скользит взглядом вдоль всего моего тела, не обрывая жгучие лучи, даже дойдя до колен… Добросовестно курсирует до самых кончиков ног.

Мне хочется закинуть ему их на плечи… Зачем еще эта балка из мышцы?

Пока я краснею, люто подгорая от собственных мыслей, Егор с хлопком, от которого у меня содрогается в животе, вскрывает новую бутылку просекко.

Боже… Я не видела ее в его руках!

В принципе ничего удивительного. Удовлетворяла же свои развратные желания, а они не имеют никакого отношения к алкоголю.

Молча выпиваем по бокалу, прежде чем Нечаев, продолжая стоять надо мной, спрашивает:

– Почему в твоем блоге так дохуя личного, но нет меня?

– В смысле? Я пишу о тебе. Правда, не упоминая имени, – бормочу я, отставляя бокал и возвращаясь в более расслабленное лежачее положение.

– Я про фотки, – давит Егор сквозь зубы. – Видел каналы других блогеров. Все, блядь, светят своими мужиками. Ты – нет. В чем причина? – допытывается уже с конкретной претензией в тоне. – Че ты лыбишься-то?

Я не просто лыблюсь. Я, блин, смеюсь, прикрывая ладонью глаза.

– Не думала, что тебя волнует подобное, – шепчу, втайне умиляясь.

– Волнует? Покоя не дает, – обрушивает резко. – Вроде рожей норм вышел.

– Ага, моя любимая скрепная, – продолжаю забавляться. Но и искренность пролетает, когда заявляю: – Ты не какой-то там мужик… Ты Нечаев. Высокоранговый. Такого терять очень стремно. Особенно публично. Не хотелось бы объяснять своей аудитории, куда ты пропал… Они и так считают меня сложным человеком.

– Я никуда не собираюсь, – заверяет жестким тоном.

– Твоя стойкость, Егорыныч, вызывает желание преклоняться, – признаюсь, пофыркивая от смеха, но, конечно, реально им восхищаясь.

Он смотрит, смотрит… А потом вдруг, расстегивая ремень, заявляет:

– Я тебя сейчас на клык возьму. Силой.

Прыскаю от шока и швыряю в него подушку… Одну, затем вторую, третью, четвертую… Он все отбивает и снова берется за штаны.

– Ты пьян? – визжу я.

Не боюсь его. Конечно, нет. Просто волнительно. Очень.

– Кропаль.

Внутри вспыхивает. Знаю ведь, какой Нечаев, когда теряет контроль.

– Все понятно!

– Что?.. – теряясь, притормаживает. Но быстро выходит из этого состояния, мотая башкой и продолжая раздеваться. – Блядь, хочу тебя ярить.

Меня трясет, но я все равно заливаюсь хохотом.

– Правду дедушка говорит: «Пить – это тебе не спортом заниматься. Тут здоровье надо иметь!».

– Поговори… – отпускает Егорыныч реально по-синему.

Я еще сильнее смеюсь.

Схватив телефон, открываю свой блог и жму на запись видео. Сначала снимаю себя, успевая удивиться, какой смущенной, несмотря на все хихиканья, выгляжу, а потом, переключаясь, беру в фокус Нечаева.

– Что ты делаешь? – отбивает, стягивая штаны.

Я захватываю всю его атлетическую фигуру, но, едва он дергает меня за ноги, пытаясь раздвинуть их, со смехом переворачиваюсь на живот.

Снова камеры меняю, чтобы не только снимать Егора, но и, не оборачиваясь, видеть, что он делает.

– Боже мой…

Не зная, сдернет ли он боксеры, прижимаю к губам палец. Он остается в них. Забирается на диван, сжимая мои бедра коленями и толкаясь мне в задницу своим стояком. Между нами так горячо! Особенно там! Мои мурашки, как камикадзе, летят на пожар. Меня несколько раз перетряхивает. Беру лицо Егора крупным планом и, выключаясь, откидываю мобильный.

– Это был кружок на мой канал. Теперь тебя видели все, – информирую перед тем, как завизжать, потому как озверевший Нечаев, устраивая моим пережженным мурашкам апокалипсис, кусает за загривок. – У тебя отклонения? – ору, не переставая хохотать.

– Есть такое.

– Аа-а-а… Какой же ты дурной бухой…

– Культурный код выстреливает. Тот самый, блядь… Хочешь приобщиться? Хочешь быть Нечаевой? Последний, блядь, раз спрашиваю.